становился князь, совершенно спокойно перешагнул Пьер. Именно Пьеру
открылся спасительный путь в глубину жизни народа: "О, как ужасен страх и
как позорно я отдался ему! А они... они все время, до конца были тверды,
спокойны..." - подумал он. Они, в понятии Пьера, были солдаты - те, которые
были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону.
Они - эти странные, неведомые ему доселе они, ясно и резко отделялись в его
мыслях от всех других людей.
"Солдатом быть, просто солдатом! - думал Пьер, засыпая.- Войти в эту
общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими".
Довершают духовное перерождение Пьера плен и встреча с Платоном
Каратаевым. Пьер попадает в плен после очередного испытания: он видит
расстрел французами ни в чем не повинных людей. Все рушится в его душе и
превращается в кучу бессмысленного сора, уничтожается "вера и в
благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога". "Мир
завалился в его глазах и остались одни бессмысленные развалины. Он
чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь - не в его власти".
Но вновь на пути Пьера встает простой русский солдат как бессмертное,
ничем не уничтожимое воплощение "всего русского, доброго, круглого". Что-то
приятное и успокоительное чувствует Пьер в его размеренных "круглых"
движениях, в его обстоятельной крестьянской домовитости, в его умении свить
себе гнездо при любых обстоятельствах жизни. Но главное, что покоряет Пьера
в Каратаеве,- это любовное отношение к миру: "А много вы нужды увидали,
барин? А?" - сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и
простоты было в певучем голосе человека, что (*128) Пьер хотел отвечать, но
у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы".
Исцеляющее влияние Каратаева на израненную душу Пьера скрыто в особом
даре любви. Это любовь без примеси эгоистического чувства, любовь
благоговейная: "Э, соколик, не тужи,- сказал, он с той нежно-певучей лаской,
с которой говорят старые русские бабы.- Не тужи, дружок: час терпеть, а век
жить!"
Каратаев - символическое воплощение мирных, охранительных свойств
коренного крестьянского характера, "непостижимое, круглое и вечное
олицетворение духа простоты и правды". Это человек, способный выдержать
любое испытание и не сломаться, не утратить веры в жизнь, основанной на
бескорыстной и всепоглощающей любви к земному миру, не требующей никаких
наград. Каратаев "любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в
особенности с человеком - не с известным каким-нибудь человеком, а с теми
людьми, которые были у него перед глазами". И "жизнь его, как он сам смотрел
на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как
частица целого, которое он постоянно чувствовал".
Общение с Платоном Каратаевым приводит Пьера к более глубокому
пониманию смысла жизни: "прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на
каких-то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе". Пьеру
открывается в плену тайна народной религиозности, основанной не на отречении
от мира, а на деятельной любви к нему. "Жизнь есть все. Жизнь есть Бог... И
пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь,
любить Бога". Проясняя для себя эту мысль, Пьер видит во сне старичка
учителя, преподававшего ему в Швейцарии географию. Старичок показывает
странный глобус - "живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров". Шар этот -
жизнь. "Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой.
И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну,
то из одной разделялись на многие... В середине Бог, и каждая капля
стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать его. И растет,
сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и
опять всплывает. Вот он, Каратаев, вот разлился и исчез".
Повествование в "Войне и мире" идет так, что описание последних дней
жизни и смерти князя Андрея перекликается с духовным переломом в Пьере, с
жизнелюбивой сущностью Платона Каратаева. Чувство связи со всеми,
все-(*129)прощающую христианскую любовь Андрей испытывает лишь тогда, когда
он отрешается от жизни. Отказываясь от личного, Андрей перестает жить. И
наоборот, едва лишь в нем пробуждается чувство личной любви к Наташе,
втягивающее его в земную жизнь, как мгновенно исчезает у Андрея чувство
связи со всеми. Быть частицей целого князь Андрей не может.
Совершенно иное происходит с душою Каратаева и Пьера. Отсутствие
личного, индивидуального в Каратаеве направлено в сторону земли, а не неба,
в сторону жизни, а не смерти. Каратаев живет в полном согласии со всем
конкретным, индивидуальным, земным. Он не отрицает его, а полностью с ним
сливается, он капля океана жизни, а не смерти. Индивидуальность исчезает в
нем потому, что она входит в этот мир и тонет в нем. Это полное согласие с
жизнью и вносит успокоение в душу Пьера.
Так уже в "Войне и мире" намечается критическое отношение Толстого к
историческому христианству с его аскетизмом и отчужденностью от земной
жизни, от плоти и крови повседневного человеческого бытия. В Пьере
зарождается новое и близкое к народному миросозерцание, призванное не
отрицать земную жизнь, а высветить и одухотворить ее. Христианские чувства,
переживаемые Андреем в минуты смерти, представляются Толстому слишком
надменными и аристократичными по отношению к всему мирскому, интимному и
сокровенному, чем живет человек. Христианство Каратаева и Пьера нисходит в
мир, освещает радостные улыбки жизни, цветы земной любви, поэзию семейных
чувств. Подобно Достоевскому Толстой призывает читателя полюбить жизнь в
живой непосредственности, прежде понимания смысла ее. Вспомним афоризм Алеши
Карамазова: "Ты уже наполовину спасен, если эту жизнь любишь". Толстой
считает земной мир одним из вечных и лучших миров и призывает нас видеть в
родной земле не временное пристанище, а вечную мать-кормилицу - обжитый,
уютный, согретый теплом любви и семейственности русский дом. Пройдя через
лишения плена, приняв в себя каратаевский взгляд на мир, Пьер приходит к
убеждению, "что все несчастье происходит не от недостатка, а от излишка".
В "излишек" зачисляется теперь не только материальный преизбыток, но и
обремененность человека из "верхов" духовными излишествами современной
цивилизации. Порабощенный ею человек начинает жить отраженным
интеллектуальным существованием и катастрофически теряет и посредственные
ощущения радости этой земной жизни. (*130) Он становится человеком
посторонним, не столько живущим, сколько наблюдающим и анализирующим жизнь,
а между тем в нем неизбежно иссыхают глубинные родники души.
Наташа Ростова. В чем секрет освежающего и обновляющего влияния Наташи
Ростовой на интеллектуальных героев "Войны и мира"? Кто такая Наташа? Пьер
отказывается дать точный ответ на этот вопрос: "Я решительно не знаю, что
это за девушка, я никак не могу анализировать ее". В отличие от Андрея и
Пьера, Наташа никогда не задумывается над смыслом жизни, но этот смысл
раскрывается в том, как она живет. По отношению к Наташе оказываются
бессильными всякие общие определения: нельзя ответить, умна она или глупа.
Пьер говорит: "не удостоивает быть умной". "Не удостаивает" - потому что
выше и сложнее понятий глупости и ума.
В чем источник обновляющей силы, Наташи? Почему общение с ней и даже
воспоминание, "представление ее" делают ненужными размышления о смысле
жизни: она сама и есть этот смысл?
Прежде всего, Наташа более, чем кто-либо из людей дворянского круга,
непосредственна. Она чувствует живую жизнь по-своему, не анализируя ее. Она
познает мир, обходя рациональный, логический путь, прямо и целостно, как
человек искусства. В ней воплощаются лучшие свойства женского существа:
гармония духовного и телесного, естественного и нравственного, природного и
человеческого. Она обладает высшим даром женской интуиции - прямым,
нерассудочным ощущением правды.
Вспомним характерный эпизод из жизни Наташи. Однажды она обращается к
Соне с вопросом, помнит ли та Николая. Для Сони странен этот вопрос, и в
ответ на ее недоуменную улыбку Наташа поясняет: "Нет, Соня, ты помнишь ли
его так, чтобы хорошо помнить, чтобы все помнить... И я помню Николеньку, я
помню,- сказала она.- А Бориса не помню. Совсем не помню..." - "Как? Не
помнишь Бориса?" - спросила Соня с удивлением. "Не то что не помню,- я знаю,
какой он, но не так помню, как Николеньку. Его я закрою глаза и помню, а
Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет - ничего!"
Вопросы Наташи при всей их кажущейся нелепости полны серьезного смысла.
У нее особая память, яркая, образная, живая и по-своему мудрая. Борис живет
в памяти Наташи в общих чертах, размытых и непроясненных, а Николай - в
ярких жизненных подробностях. Эта разная (*131) память о разных людях несет
в себе ощутимую, но не сформулированную их оценку. Борис Наташе плохо
помнится, потому что он примитивнее и однолинейнее живого и сложного
Николая. Именно живым и непосредственным ощущением ценностей жизни Наташа
обновляет общающихся с нею людей. Она живет свободно и раскованно, однако
все ее поступки согреты изнутри скрытой теплотою нравственного чувства,
которое она с рождения впитала из русской атмосферы ростовского дома.
Народное в Наташе превращается в инстинктивно-безотчетную силу всего ее
существа, и проявляется оно легко, непринужденно. Вспомним русскую пляску
Наташи в имении дядюшки: "Где, как, когда всосала в себя из того русского
воздуха, которым она дышала,- эта графинечка, воспитанная
эмигранткой-француженкой,- этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые
pas de chale давно должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые,
неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка...
Она сделала то самое и так вполне точно это сделала, что Анисья
Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь
смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в
шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было
и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском
человеке".
B мирной жизни Наташа Ростова пробуждает нравственные ценности, которые
спасут Россию. "Мирок", который формируется вокруг нее, является прообразом
большого "мира" 1812 года. Во всех своих поступках и душевных проявлениях
Наташа безотчетно следует законам простоты, добра и правды. В нее влюбился
Борис. И раз о браке с ним не может быть и речи, мать говорит Наташе, что
Борису неприлично ездить в ростовский дом. "Отчего же не надо, коли ему
хочется,- возражает Наташа.- Пусть ездит. Не замуж, а так". В ответе Наташи
- отрицание тех признанных в дворянском кругу сословных ограничений, которые
отпадут между русскими людьми в ходе Отечественной войны. Вся натура Наташи
устремлена к иному, более совершенному состоянию жизни, где люди живут не по
принципу "надо" и "должно", а свободно и бескорыстно, где единство между
ними держится на широкой демократической основе.
Однако Толстой показывает и внутренний драматизм той человечности,
которую несет в себе жизнелюбивая и непосредственная героиня. Пьер никак не
может понять и (*132) уяснить для себя, почему невеста князя Андрея, так
сильно любимая и милая Наташа, променяла Болконского на "дурака" Анатоля?
Однако Толстой считал это событие "самым важным местом романа", его "узлом".
Заметим, что такая неожиданность угрожает не только Наташе. Когда
Курагины приезжают в Лысые Горы сватать Анатоля к княжне Марье, старик
Болконский даже в мыслях не допускает, чтобы этот пустой человек как-то
поколебал семейный порядок. Но он ошибается. Княжна Марья попадает под
власть бесстыжих глаз. В их нагло-свободном взгляде есть притягательная,
соблазняющая сила, враждебная строго регламентированному и упорядоченному
гнезду Болконских. Миры Ростовых и Болконских олицетворяют собою семейные
уклады, в которых живы сословные традиции. Третье семейное объединение
Курагиных таких традиций совершенно лишено. И вот когда эгоистическое
курагинское начало вторгается в мир этих патриархальных семей, в нем
происходит кризис. Что притягательно в Анатоле для Марьи и Наташи? Свобода и
независимость. Ведь и княжна Марья и Наташа тоже хотят жить свободно, без
принятых в их семьях условностей.. Иначе откуда бы взялось Наташино "не
замуж, а так"? Графиня смотрит на своеволие Наташи как на ребячество. Но в
этом своеволии есть стремление освободиться от власти внешних, навязанных
свыше сословных норм. Поступок Наташи - из ряда вон выходящее событие. Марья
Дмитриевна Ахросимова говорит: "Пятьдесят восемь лет прожила на белом свете,
а такого сраму не видела".
Случайно ли сближение Наташи именно с Курагиным? Нет ли сходства в
стиле жизни Наташи и Анатоля? По-видимому, не случайно, и такие общие точки
между Наташей и Анатолем есть. Толстой так характеризует Анатоля: "Он не был
в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других,
ни того, что может выйти из такого или такого его поступка". Анатоль
безгранично свободен в своем эгоизме. Он живет стихийно, легко и уверенно.
Но и Наташа повинуется чувству полной душевной раскованности. Для нее тоже
не существует мучительный вопрос "зачем?".
Однако есть существенное различие между "все можно" Анатоля и
раскрепощенностью Наташи, в которой присутствует нравственный инстинкт. "Все
можно" Наташи - это желание открытых, прямых отношений между людьми, желание
мирного содружества, доброго общения.
Но в моменты полной душевной открытости человек, (*133) живущий
сердечными инстинктами, не застрахован от ошибок и катастроф. Свободный
инстинкт Наташи переступает грани нравственного чувства и смыкается на
мгновение с эгоизмом Курагина. В стихийном чувстве правды и добра есть
красота и обаяние, но есть и внутренняя слабость. Драматичен избыток
интеллекта, приглушающий в душе человека непосредственные ощущения жизни;
драматична и стихийная сила жизненности, не контролируемая сознанием, не
управляемая им.
Вместе с тем ошибка Наташи спровоцирована Андреем и Анатолем. Это люди
совершенно противоположные, но известно, что крайности сходятся. Князь
Андрей - отвлеченная духовность, Анатоль - плотская бездуховность. Идеал -
где-то посередине. Для того чтобы жить полноценной жизнью, Наташе надо
преодолеть эти крайности: и полностью лишенную духовности любовь Анатоля, и
отрешенную духовность князя Андрея, не умеющего ценить непосредственную силу
чувств. Наташа выше каждого из них потому, что она стихийно ищет равновесия,
единства чувственно-земных и духовных начал. Из стремления преодолеть эти
крайности возникает странное на первый взгляд желание Наташи совместить свои
две любви в одну.
Катастрофа с Анатолем и измена Андрею повергают Наташу в состояние
мучительного кризиса, из которого ее выводит тревожное известие об угрозе
французов, приближающихся к Москве. Примечательно, что в "Войне и мире"
существует параллель между Анатолем Курагиным и Наполеоном. Для того и
другого "не то хорошо, что хорошо, а то хорошо, что пришло ему в голову".
Полное отсутствие нравственных ограничений, разрушительная сила эгоизма,
сеющая несчастья в семьи Болконских и Ростовых, угрожает теперь всей России
наполеоновским нашествием.
На молитве в домовой церкви Разумовских Наташа интуитивно ищет выхода
из душевного одиночества, ищет сближения с людьми. Когда дьякон с амвона
торжественно провозглашает: "Миром Господу помолимся", Наташа, разъясняя для
себя смысл этих слов, непроизвольно определяет суть того единства, которое
спасет Россию: "Миром,- все вместе, без различия сословий, без вражды, а
соединенные братской любовью - будем молиться". Общенациональная беда
заставляет Наташу забыть о себе, о своем несчастье. Органично живущее в ней
русское начало проявляется в патриотическом порыве при отъезде из Москвы.
В эти трудные для России дни ее любовь к людям достигает вершины -
полного забвения своего "я" для других. (*134) Княжна Марья, приехавшая к
умирающему брату, замечает: "На взволнованном лице ее, когда она вбежала в
комнату, было только одно выражение - выражение любви, беспредельной любви к
нему, к ней, ко всему тому, что было близко любимому человеку, выраженье
жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю, для того,
чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих
отношениях к нему не было в душе Наташи".
Сила любви Наташи заключается в том, что ее самопожертвование
совершенно бескорыстно. Именно этим отличается она от расчетливой
жертвенности Сони, которая "с радостью сознавала, что она, жертвуя собой,
этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других...". В такой
жертвенности нет душевного порыва, потому что изнутри она подточена
эгоизмом.
Переход Наташи в зрелый возраст кажется на первый взгляд чем-то
неожиданным: "Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой
сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу..." В грубоватой резкости
портрета чувствуешь желание Толстого подразнить определенный круг читателей.
Эпилог романа явно полемичен. Он направлен против дурно понятых идей
эмансипации и у нас в России, и за рубежом. Иронически рассказывает Толстой
об "умных людях", полагающих, что женщина должна блюсти девичье кокетство и
"прельщать мужа так же, как она прежде прельщала не мужа". Это развращенный
взгляд людей, "которые в браке видят одно удовольствие, получаемое супругами
друг от друга, то есть одно начало брака, а не все его значение, состоящее в
семье". Для людей, привыкших брать от жизни только чувственные наслаждения,
женщина как мать вообще не существует. Предаются кощунственному поруганию
нравственные связи между супругами, духовные основы любви.
В материнстве Толстой видит высшее призвание и назначение женщины. И
его Наташа - идеальное воплощение женственности - в зрелом возрасте остается
верной сама себе. Все природные богатства ее натуры, вся полнота ее
жизнелюбивого существа уходят в материнство и семью. Как жена и мать, Наташа
по-прежнему прекрасна. И когда возвращался Пьер, выздоравливал ребенок,
"прежний огонь зажигался в ее развившемся красивом теле" и "она бывала еще
более привлекательна, чем прежде", "яркий, радостный свет лился потоками из
ее преобразившегося лица".
Одухотворенная чувственность Наташи торжествует в (*135) семейной жизни
с Пьером. Отношения между ними глубоко человечны и чисты. Пьер не может не
ценить в Наташе ее чуткую женскую интуицию, с которой она угадывает малейшие
его желания, и любуется непосредственной чистотою ее чувств. Пусть она не
очень разбирается в существе политических помыслов Пьера, но зато она всегда
улавливает добрую основу его души. Интеллектуальному, размышляющему,
анализирующему жизнь Пьеру как воздух нужна Наташа с ее обостренным чувством
правды и фальши, настоящего и мнимого, живого и мертвого. Через общение с
нею очищается и обновляется его душа: "После семи лет супружества Пьер
чувствовал радостное, твердое сознание того, что он не дурной человек, и
чувствовал он это потому, что он видел себя отраженным в своей жене. В себе
он чувствовал все хорошее и дурное смешанным и затемнявшим одно другое. Но
на жене его отражалось только то, что было истинно хорошо: все не совсем
хорошее было откинуто. И отражение это произошло не путем логической мысли,
а другим - таинственным, непосредственным отражением".
Эпилог "Войны и мира". Эпилог "Войны и мира" - это гимн Толстого
духовным основам семейственности как высшей форме единения между людьми. В
семье как бы снимаются противоположности между супругами, в общении между
ними взаимодополняется ограниченность любящих душ. Такова семья Марьи
Волконской и Николая Ростова, где соединяются в высшем синтезе столь
противоположные начала Ростовых и Болконских. Прекрасно чувство "гордой
любви" Николая к графине Марье, основанное на удивлении "перед ее
душевностью, перед тем, почти недоступным" для него, "возвышенным,
нравственным миром, в котором всегда жила его жена". И трогательна покорная,
нежная любовь Марьи "к этому человеку, который никогда не поймет всего того,
что она понимает, и как бы от этого она еще сильнее, с оттенком страстной
нежности, любила его".
В эпилоге "Войны и мира" под крышей лысогорского дома собирается новая
семья, соединяющая в прошлом разнородные ростовские, болконские, а через
Пьера Безухова еще и каратаевские начала. "Как в каждой настоящей семье,-
пишет Толстой,- в лысогорском доме жило вместе несколько совершенно
различных миров, которые, каждый удерживая свою особенность и делая уступки
один другому, сливались в одно гармоническое целое. Каждое событие,
случавшееся в доме, было одинаково - радостно или печально - важно для всех
этих миров; но каждый мир (*136) имел совершенно свои, независимые от
других, причины радоваться или печалиться какому-либо событию".
Это новое семейство возникло не случайно. Оно явилось результатом
общенационального единения людей, рожденного Отечественной войной. Так
по-новому утверждается в эпилоге связь общего хода истории с
индивидуальными, интимными отношениями между людьми. 1812 год, давший России
новый, более высокий уровень человеческого общения, снявший многие сословные
преграды и ограничения, привел к возникновению более сложных и широких
семейных миров. Каратаевское принятие жизни во всей ее пестроте и
многосложности, каратаевское умение жить в мире и гармонии со всеми
присутствует в финале романа-эпопеи. В разговоре с Наташей Пьер замечает,
что Каратаев, будь он жив сейчас, одобрил бы их семейную жизнь.
Как во всякой семье, в большом лысогорском семействе возникают порою
конфликты и споры. Но они носят мирный характер и лишь укрепляют прочность
семейных основ. Хранителями семейных устоев оказываются женщины - Наташа и
Марья. Между ними есть прочный духовный союз. "Мари, это такая прелесть! -
говорит Наташа.- Как она умеет понимать детей. Она как будто только душу их
видит". "Да, я знаю,- перебивает графиня Марья рассказ Николая о
декабристских увлечениях Пьера.- Мне Наташа рассказала". Когда между
Николаем и Пьером возникает спор, едва не переходящий в ссору, именно
женщины гасят его, переводят в мирное русло. "А я нынче скверно себя вел,-
делится случившимся Николай Ростов.- Мы заспорили с Пьером, и я
погорячился".- "По-моему, ты совершенно прав. Я так и сказала Наташе. Пьер
говорит, что все страдают, мучатся, развращаются и что наш долг помочь своим
ближним. Разумеется, он прав,- говорила графиня Марья,- но он забывает, что
у нас есть другие обязанности, ближе, которые сам Бог указал нам, и что мы
можем рисковать собой, но не детьми".
"У Николеньки есть эта слабость, что если что не принято всеми, он ни
за что не согласится",- успокаивает Пьера Наташа. Так женские сердца,
охраняя гармонию семейной жизни, урезонивают разгорячившихся мужчин и
смягчают домашние конфликты. Первоначально Толстой даже хотел назвать свой
роман "Все хорошо, что хорошо кончается". Эпилог как будто бы подтверждает
мысль писателя о счастливом итоге жизни героев в новом, благополучном
семействе. Однако, поразмыслив, Толстой все же пришел к другому названию -
"Война и мир". Дело в том, что внутри (*137) счастливого семейства Толстой
обнаружил зерно таких противоречий, которые ставили под сомнение возникший в
ходе войны 1812 года гармоничный мир с народными нравственными традициями в
его основе.
В конце четвертого тома, пройдя через испытания, приняв каратаевский
взгляд, Пьер обретает душевное спокойствие и гармонию: "Прежде разрушавший
все его умственные постройки страшный вопрос: зачем? - теперь для него не
существовал". Но в эпилоге мы видим иное: потребность мысли, анализа,
сомнения вновь вернулась к Пьеру. Он говорит: "Когда меня занимает мысль, то
все остальное забава". Более того, Пьер занят политической борьбой. Он
критикует правительство и охвачен идеей организации тайного общества из
числа свободомыслящих людей его круга. Замыслы его высоки и честолюбивы:
"Ему казалось в эту минуту, что он был призван дать новое направление всему
русскому обществу и всему миру". И когда Наташа спрашивает Пьера, одобрил ли
бы его Платон Каратаев, она слышит в ответ: "Нет, не одобрил бы".
Политические увлечения Пьера - и это чувствуют Наташа и Марья - ставят под
сомнение спокойствие вновь созданной семьи. Раздраженный от спора с Пьером
Николай Ростов произносит пророческие слова: "Я вот что тебе скажу...
Доказать я тебе не могу. Ты говоришь, что у нас все скверно и что будет
переворот; я этого не вижу; но ты говоришь, что присяга условное дело, и на
это я тебе скажу: что ты лучший мой друг, ты это знаешь, но, составь вы
тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни
было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев идти
на вас с эскадроном и рубить - ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там
суди как хочешь". И хотя спор этот пока не привел к драматическим
последствиям, в нем есть предчувствие будущих общественных потрясений.
Не случайно в финале "Войны и мира" вновь возрождается память о князе
Андрее. Сын его, Николенька Болконский, оказывается невольным свидетелем
ссоры дяди Николая с Пьером. Мальчик боготворит Пьера, любит Наташу и
чуждается Николая Ростова. "Когда все поднялись к ужину, Николенька
Болконский подошел к Пьеру, бледный, с блестящими, лучистыми глазами. "Дядя
Пьер... вы... нет... Ежели бы папа был жив... он бы согласен был с вами?" -
спросил он... "Я думаю, что да",- ответил Пьер.
А потом Николеньке снится сон, который и завершает великую книгу. В
этом сне мальчик видит себя и Пьера (*138) в касках, идущих во главе
огромного войска. А впереди у них - слава. Вдруг дядя Николай вырастает
перед ними в грозной и строгой позе. "Я любил вас, но Аракчеев велел мне, и
я убью первого, кто двинется вперед".- Николенька оглянулся на Пьера, но
Пьера уже не было. Пьер был отец - князь Андрей... "Отец! Отец! Да, я сделаю
то, чем бы даже он был доволен"...
Все, что было снято и развенчано жизнью в ходе войны 1812 года - и
гордые мечты о славе, и высокое болконское небо, и мучительный самоанализ в
поисках истины,- все это вновь возвращается в финале романа-эпопеи на круги
своя. Пьер Безухов, открывший в испытаниях Отечественной войны вселенский
смысл каратаевской народной правды, уходит от него к гордым мечтам,
сомнениям и тревогам. Слава вновь зовет к себе юного Болконского, мечтающего
идти по стопам отца. И только верная себе Наташа Ростова остается
хранительницей тех ценностей народной жизни, которые наверняка одобрил бы
Платон Каратаев и которые до времени вновь ушли в мирный быт, чтобы в эпоху
новых потрясений вспыхнуть пламенем и осветить великие дела.
"Анна Каренина". После завершения работы над "Войной и миром" Толстой
задумал большой исторический роман об эпохе Петра I, изучал документы,
собирал материал. В дневнике от 4 апреля 1870 года появляется характерная
запись: "Читаю историю Соловьева. Все, по истории этой, было безобразие в
допетровской России: жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость,
неуменье ничего сделать. Правительство стало исправлять. И правительство это
такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно
приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России.
Но как же так ряд безобразий произвели великое, единое государство?
Уже это одно доказывает, что не правительство производило историю.
Но кроме того, читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли
(только об этом и речь в истории), невольно приходишь к вопросу: чт`о
грабили и разоряли? А от этого вопроса к другому: кто производил то, что
разоряли?.. Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и
бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал
золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома,
дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей
единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию (*139) народную, кто
сделал, что Богдан Хмельницкий предался России, а не Турции и Польше?"
Обращаясь к прошлому, Толстой по-прежнему хотел писать "историю
народа". Одновременно с обдумыванием исторического романа он работал над
учебной книгой для детей - "Азбукой", для которой написал множество
маленьких рассказов, в том числе "Акула", "Прыжок", "Косточка", "Кавказский
пленник". В 1873 г. Толстой оставил исторические замыслы, обратился к
современности и сделал первые наброски к "Анне Карениной". Однако работа над
этим романом продолжалась долго: он был завершен в 1877 г. и опубликован в
журнале "Русский вестник".
"Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нем главную, основную
мысль,- говорил Толстой.- Так, в "Анне Карениной" я люблю мысль семейную, в
"Войне и мире" любил мысль народную, вследствие войны 12-го года..." Но ведь
семейная тема, как мы убедились, пронизывает от начала до конца и "Войну и
мир". Существенную роль в романе-эпопее играет поэзия семейных гнезд
Ростовых и Болконских, торжеством семейных начал завершается эпилог. Говоря
о ключевой роли "мысли семейной" в "Анне Карениной", Толстой, по-видимому,
имел в виду какое-то новое звучание ее в этом романе.
Лучшие герои "Войны и мира" хранят в семейных отношениях такие
нравственные ценности, которые в минуту общенациональной опасности спасают
Россию. Вспомним атмосферу родственного, "как бы семейного" единения, в
которой оказался Пьер на батарее Раевского, вспомним русскую пляску Наташи и
общее всем - дворовым и господам - чувство, вызванное ею. "Семейное" тут
входит в "народное", сливается с ним, является глубинной основой "мысли
народной".
В "Анне Карениной" все иначе. Роман открывается фразой о "счастливых
семьях", которые "похожи друг на друга". Но интерес Толстого теперь в
другом: "каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Все смешалось в
доме Облонских". Не в родственном единении между людьми пафос нового романа,
а в разобщении между ними и распаде семьи. Семейная драма между супругами
Облонскими - Стивой и Долли - отзывается на судьбах многих людей, живущих
под крышей их дома. Исчезли духовные связи, скреплявшие семью, и люди
Облонских тоже почувствовали себя словно "на постоялом дворе".
В "Дневнике писателя" за 1877 год, подхватывая мысль Толстого,
Достоевский так охарактеризовал состояние рус-(*140)ской жизни того времени:
"Все как на постоялом дворе, как будто завтра собираются вон из России".
Непрочность человеческих связей, исчезновение "родственного", "домашнего" из
повседневного общения - весьма характерная и знаменательная особенность
эпохи 70-х годов, времени бурного развития буржуазных отношений. От дома
Облонских, в котором "все смешалось", мысль Толстого обращается к России, в
которой "все переворотилось и только еще укладывается". "Развод" и
"сиротство", крушение некогда устойчивых духовных связей - ведущая тема
"Анны Карениной". На смену эпосу "Войны и мира" в русский роман 70-х годов
настойчиво вторгаются драматические, трагедийные начала.
Драматизм проникает и в построение романа, который состоит как бы из
двух произведений, развивающихся параллельно друг другу: история семейной
жизни светской женщины Анны Карениной и судьба дворянина, живущего в
деревне, занимающегося усовершенствованием своего хозяйства, своих отношений
с крестьянами, Константина Левина. Пути этих героев не пересекаются друг с
другом на протяжении всего романа: одна-единственная встреча Левина с Анной
в финале ничего не меняет в жизни героев. В литературной критике даже
возникло мнение об отсутствии художественного единства в этом произведении
Толстого, говорили о распаде романа на две не связанные друг с другом темы.
Толстого очень удручала такая критическая глухота, и в специальном
объяснении он показал, что "Анна Каренина" - цельное произведение, но "связь
постройки сделана не на фабуле и не на отношениях лиц, а на внутренней
связи". Для чего Толстому потребовалось включить рассказ о жизни двух разных
героев в один роман? В чем заключается "внутренняя связь" между судьбою Анны
Карениной и жизнью Левина?
Истории жизни Анны и Левина воспринимаются как обособленные друг от
друга лишь при поверхностном, невдумчивом чтении романа. В действительности
между чередующимися попеременно эпизодами из жизни героев существует
напряженная художественная связь. Например, скачки в кругу Анны сменяются
косьбою в кругу Левина; Анна, играющая в крокет, и Левин, охотящийся в
русских лесах и болотах... Нельзя не заметить некоторой искусственности во
всех ситуациях, связанных с жизнью Анны, и путь Левина эту искусственность
оттеняет. В романе нет прямого суда над Анной и людьми светского круга, но
косвенно, через ком-(*141)позиционную связь эпизодов, осуществляется суд над
героями, который вершит не автор, а живая жизнь.
В сравнении с "Войной и миром" в "Анне Карениной" изменяется многое.
Даже в толстовской фразе сокращаются сложные синтаксические периоды, она
становится короче, энергичнее. Художественная мысль писателя движется
напряженно и упруго. И эта сдержанность содержательна: создается ощущение
драматической замкнутости, взаимной отчужденности героев. Свертывается
"диалектика души" - качество, характеризующее щедрых, чутких к живой жизни
героев Толстого. В "Анне Карениной" такая душевная открытость и доверчивость
уже невозможна: она оборачивается теперь неизбежным драматизмом. Герои
нового романа Толстого - люди сдержанные, скованные, замкнутые. И даже
наиболее живая и открытая миру Анна далека от Наташи Ростовой. При первой
встрече с нею на вокзале железной дороги в Москве мы видим как будто бы тот
же переизбыток жизненных сил, рвущихся наружу, ту же искренность и
непосредственность, какие переполняли жизнелюбивую Наташу. Но порывы Анны не
получают отзвука, гаснут в пустоте остывающего мира, уже лишенного
человеческой чуткости и теплоты. Мы видим "сдержанную оживленность, которая
играет в ее лице", видим, что она "потушила умышленно свет в глазах". Анна
вынуждена постоянно сдерживать себя, подавлять рвущиеся на свободу жизненные
силы. Но они не всегда подчиняются ей, вырываются из-под контроля,
неуправляемые, "против ее воли", "мимо ее воли".
Анна замужняя женщина, у нее семья, маленький сын Сережа и нелюбимый
муж, крупный государственный чиновник Каренин. Она долгое время терпеливо
сносила жизнь в безлюбовной семье. Но настал момент, когда любовь к другому
человеку прорвалась сквозь все преграды. И сразу же счастье любви омрачилось
чувством ее трагической обреченности. В чем источник ее трагизма?
Анна столкнулась с тем, что светское общество поощряет тайные измены,
но не прощает искреннюю и открытую любовь. К тому же, уходя от формалиста
Каренина, принимающего за жизнь лишь бледные отражения ее, Анна сталкивается
с человеческой нечуткостью Вронского: остающегося дилетантом и в живописи, и
в хозяйственных начинаниях, и в любви. Однако дело не только в этих внешних
обстоятельствах, подавляющих живое чувство Анны. Само это чувство изнутри
разрушительно и обречено. Уже в момент своего пробуждения оно принимает
стихийный, неуправляе-(*142)мый характер. Кити Щербацкая не случайно
замечает "что-то ужасное и жестокое" в прелести Анны в первые минуты ее
увлеченности Вронским, "что-то чуждое и бесовское". Да и первое объяснение
Вронского с Анной сопровождается завываниями бури в Бологом и свистком
паровоза: "Зачем я еду? - повторил он, глядя ей прямо в глаза.- Вы знаете, я
еду для того, чтобы быть там, где вы,- сказал он,- я не могу иначе". И в это
же время, как бы одолев препятствия, ветер засыпал снег с крыши вагона,
затрепал каким-то железным оторванным листом, и впереди плачевно и мрачно
заревел густой свисток паровоза. Весь ужас метели показался ей еще более
прекрасен теперь". Любовь Анны как ветер, одолевший препятствия, стихийна и
безрассудна. Взрыв страстей, долгое время подавляемых, не свободен от
трагических последствий долгой, безлюбовной жизни с Карениным. Любовь Анны в
катастрофичности своей не свободна от прошлого.
Более того, отдаваясь лихорадочно-жадной любовной страсти к Вронскому,
Анна оставляет с Сережей свои материнские чувства. В отношения с Вронским не
входит добрая половина ее души, остающаяся в прошлом, в бывшей семье Анны и
Каренина. "Горе ее было тем сильнее,- пишет Толстой,- что оно было одиноко.
Она не могла и не хотела поделиться им с Вронским. Она знала, что для него,
несмотря на то, что он был главною причиной ее несчастья, вопрос о свидании
ее с сыном покажется самою неважною вещью. Она знала, что никогда он не
будет в силах понять всей глубины ее страданья; она знала, что за его
холодный тон при упоминании об этом она возненавидит его. И она боялась
этого больше всего на свете и потому скрывала от него все, что касалось
сына".
В критике часто высказывалась мысль о жестокости Каренина, его называли
грубым тираном, на каждом шагу оскорбляющим свою жену. При этом ссылались на
слова Анны о Каренине как "министерской машине". Но ведь во всех упреках,
бросаемых Анной своему мужу, есть субъективное раздражение. Это раздражение
настолько сильно, что чуткая Анна тут часто изменяет самой себе: ослепленная
страстной любовью к Вронскому, она не замечает всей глубины переживаний
Каренина.
Раздражительность Анны свидетельствует и о другом: о каких-то
скрываемых даже от самой себя добрых чувствах к брошенному мужу. В
преувеличенно-резких суждениях о нем есть попытка тайного самооправдания. В
полубреду, на пороге смерти Анна проговаривается о теплящемся (*143) в
глубине ее души сочувствии к Каренину: "Его глаза, надо знать,- говорит она,
обращаясь к Вронскому,- у Сережи точно такие, и я их видеть не могу от
этого..." В материнское чувство Анны входит не только любовь к Сереже, но и
ласковая доброта к Каренину как отцу любимого сына. Ложь ее в отношениях с
Карениным и в том, что она живет с ним без женской любви, и в том, что,
порывая с ним, не может быть совсем равнодушной к нему, как мать к отцу
своего ребенка.
Душа Анны трагически раздваивается между Карениным и Вронским. "Не
удивляйся на меня. Я все та же...- говорит Анна в горячечном бреду,
обращаясь к Каренину.- Но во мне есть другая, я ее боюсь - она полюбила
того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была
прежде". Страшный сон Анны, в котором Вронский и Каренин одновременно
ласкают ее, является драматическим последствием противоестественных попыток
"соединить в одно любовника и отца своего ребенка... то, что должно быть и
не может не быть одним, но что у нее было два".
Всем содержанием романа Толстой доказывает великую правду евангельского
завета о таинстве брака, о святости брачных уз. Драматична безлюбовная
семья, где приглушены или вообще отсутствуют чувственные связи между
супругами. Но не менее драматичен и разрыв семьи. Для душевно чуткого
человека он неизбежно влечет за собой нравственное возмездие. Вот почему в
любви к Вронскому Анна испытывает нарастающее ощущение непростительности
своего счастья. Жизнь с неумолимой логикой приводит героев к уродливой
однобокости их чувств, особо оттеняемой отношениями Левина и Кити. Кити
крепче опиралась на руку Левина и прижимала ее к себе. Он "наедине с нею
испытывал теперь, когда мысль о ее беременности ни на минуту не покидала
его, то, еще |
|
