человек загадка? "Ненавидеть! - восклицает он.- Да вот,
например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа,- она
такая славная, белая,- вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства,
когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен
этому способствовать... А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа
или Сидора... Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет;
ну, а дальше?"
По существу, здесь с предельной остротой ставится вопрос о неповторимой
ценности каждой человеческой личности и подвергаются критике идеи прогресса.
Стоит ли будущая белая изба, будущее материальное благоденствие смерти хотя
бы одного человеческого существа? Такие же вопросы будут преследовать и
героев Достоевского - от Раскольникова до Ивана Карамазова. Стоит ли будущая
мировая гармония одной лишь слезинки ребенка, упавшей в ее основание? Кто
оправдает бесчисленные человеческие жертвы, которые совершаются во благо
грядущих поколений? Могут ли считаться нравственными цветущие и
благоденствующие будущие поколения, если они, упиваясь гармонией, забудут,
какой жестокой и бесчеловечной ценой она куплена? А если не забудут -
значит, не будут благоденствовать и не будет никакой гармонии...
Тревожны и глубоки те вопросы, к которым пробивается смятенный Базаров.
И эти вопросы делают его душевно богаче, щедрее и человечнее. Слабость
Базарова в другом, в усиленном стремлении уйти от них, в презрительной
оценке их как чепухи и гнили, в попытках согласиться на малое,
втис-(*122)нуть себя и окружающее в узкие рамки "научных" закономерностей.
Делая это, Базаров раздражается, все более и более надламывается, становится
непоследовательным и вздорным в общении с Аркадием. Он грубо обходится с
ним, как бы вымещая на друге свою внутреннюю тревогу и боль: "Ты нежная
душа, размазня... Ты робеешь, мало на себя надеешься". Ну, а у самого
Базарова нет нежности в душе и робости перед красотой Одинцовой? "Ты
говоришь, как твой дядя. Принципов вообще нет - ты об этом не догадался до
сих пор!" Но разве у Базарова с некоторых пор не появилось принципа, во имя
которого он решил сладить с собою, со своим "романтизмом"?
Второй круг жизненных испытаний. Болезнь и смерть Базарова. Тургенев
еще раз проведет героя по тому же кругу, по которому он совершил один раз
свой жизненный путь. Но теперь ни в Марьине, ни в Никольском мы не узнаем
прежнего Базарова: затухают его блистательные споры, догорает несчастная
любовь. И лишь в финале, в могучей по своей поэтической силе сцене смерти
Евгения Базарова, в последний раз вспыхнет ярким пламенем, чтобы угаснуть
навек, его тревожная, но любящая жизнь душа.
Второй круг жизненных странствий Базарова сопровождают последние
разрывы: с семейством Кирсановых, с Фенечкой, с Аркадием и Катей, с
Одинцовой и, наконец, роковой для Базарова разрыв с мужиком. Вспомним сцену
свидания Базарова с Тимофеичем. С радостной улыбкой, с лучистыми морщинами,
сердобольный, не умеющий лгать и притворяться, Тимофеич олицетворяет ту
поэтическую сторону народной жизни, от которой Базаров презрительно
отворачивается. В облике Тимофеича "сквозит и тайно светит что-то вековое,
христианское: "крошечные слезинки в съеженных глазах" как символ народной
судьбы, народного долготерпения, сострадания. Певуча и
одухотворенно-поэтична народная речь Тимофеича - упрек жестковатому
Базарову: "Ах, Евгений Васильевич, как не ждать-то-с! Верите ли Богу, сердце
изныло на родителей на ваших глядючи". Старый Тимофеич тоже ведь один из тех
"отцов", к культуре которых молодая демократия отнеслась не очень
почтительно. "Ну, не ври",- грубо перебивает его Базаров. "Ну, хорошо,
хорошо! не расписывай",- обрывает он душевные признания Тимофеича. А в ответ
слышит укоризненный вздох. Словно побитый, покидает несчастный старик
Никольское.
Дорого обходится Базарову это подчеркнутое пренебрежение поэтической
сущностью жизни народной, глубиной и (*123) серьезностью крестьянской жизни
вообще. В подтрунивании над мужиком к концу романа появляется умышленное,
наигранное равнодушие, снисходительную иронию сменяет шутовство: "Ну,
излагай мне свои воззрения на жизнь, братец, ведь в вас, говорят, вся сила и
будущность России, от вас начнется новая эпоха в истории..." Герой и не
подозревает, что в глазах мужика он является сейчас не только барином, но и
чем-то вроде "шута горохового". Неотвратимый удар судьбы читается в
финальном эпизоде романа: есть, бесспорно, что-то символическое и роковое в
том, что смелый "анатом" и "физиолог" губит себя при вскрытии трупа мужика.
Есть и психологическое объяснение неверному жесту Базарова-медика. В финале
романа перед нами смятенный, потерявший самообладание человек. "Странная
усталость замечалась во всех его движениях, даже походка его, твердая и
стремительно смелая, изменилась".
Суть трагического конфликта романа удивительно точно сформулировал
сотрудник журнала Достоевского "Время" Н. Н. Страхов: "Глядя на картину
романа спокойнее и в некотором отдалении, мы легко заметим, что, хотя
Базаров головою выше всех других лиц, хотя он величественно проходит по
сцене, торжествующий, поклоняемый, уважаемый, любимый и оплакиваемый, есть,
однако же, что-то, что в целом стоит выше Базарова. Что же это такое?
Всматриваясь внимательнее, мы найдем, что это высшее - не какие-нибудь лица,
а та жизнь, которая их воодушевляет. Выше Базарова - тот страх, та любовь,
те слезы, которые он внушает. Выше Базарова - та сцена, по которой он
проходит. Обаяние природы, прелесть искусства, женская любовь, любовь
семейная, любовь родительская, даже религия, все это - живое, полное,
могущественное,- составляет фон, на котором рисуется Базаров... Чем дальше
мы идем в романе... тем мрачнее и напряженнее становится фигура Базарова, но
вместе с тем все ярче и ярче фон картины".
Но перед лицом смерти слабыми оказались опоры, поддерживающие некогда
базаровскую самоуверенность: медицина и естественные науки, обнаружив свое
бессилие, отступили, оставив Базарова наедине с самим собой. И тут пришли на
помощь к герою силы, когда-то им отрицаемые, но хранимые на дне его души.
Именно их герой мобилизует на борьбу со смертью, и они восстанавливают
цельность и стойкость его духа в последнем испытании. Умирающий Базаров
прост и человечен: отпала надобность скрывать свой "романтизм", и вот душа
героя освобождается от плотин, бурлит и пенится, как полноводная река.
Базаров (*124) умирает удивительно, как умирали у Тургенева русские люди в
"Записках охотника". Он думает не о себе, а о своих родителях, готовя их к
ужасному концу. Почти по-пушкински прощается герой с возлюбленной и говорит
языком поэта: "Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет". Любовь к
женщине, любовь сыновняя к отцу и матери сливаются в сознании умирающего
Базарова с любовью к родине, к таинственной России, оставшейся не до конца
разгаданной для Базарова: "Тут есть лес".
С уходом Базарова поэтическое напряжение романа спадает, "полуденный
зной" сменяет "белая зима" "с жестокой тишиной безоблачных морозов". Жизнь
входит в будничное русло, вершатся две свадьбы в доме Кирсановых, выходит
замуж "не по любви, а по убеждению" Анна Сергеев Одинцова. Но отблеск
трагической смерти Базарова лежит на последних страницах. Со смертью его
осиротела жизнь: и счастье вполсчастья и радость вполрадости. Осиротел и
Павел Петрович, ему не с кем спорить и нечем жить: "Стоит взглянуть на него
в русской церкви, когда, прислонясь в сторонке к стене, он задумывается и
долго не шевелится, горько стиснув губы, потом вдруг опомнится и начнет
почти незаметно креститься".
Так нарастает, ширится в эпилоге романа скорбная тема сиротства, в
бледных улыбках жизни чувствуются еще не выплаканные слезы. Усиливаясь,
напряжение достигает кульминации и разрешается строками финального реквиема
удивительной красоты и духовной мощи. В его строках продолжается полемика с
отрицаниями любви и поэзии, с вульгарно-материалистическими взглядами на
сущность жизни и смерти, с теми крайностями базаровских воззрений, которые
он искупил своей трагической судьбой. Ведь, с точки зрения
Базарова-натуралиста, смерть - дело естественное и простое: всего лишь
разложение одних форм вещества и переход его в другие формы, а потому и
отрицать смерть, по-видимому, бессмысленно. Однако логика натуралиста
оказывается малоуспокоительной - иначе зачем же Базаров призывает к себе
любовь и зачем говорит языком поэта? "Может ли возмущать нас процесс
превращения трупов наших в великолепную растительность полей, а полевых
цветов в орган мышления? - задавал вопрос один из учителей Базарова Я.
Молешотт и отвечал так: - Кто понимает эту взаимную зависимость всего
существующего, тому она не может быть неприятной".
Тургенев спорит с таким воззрением на жизнь человека, которое сродни
"великому спокойствию равнодушной при-(*125)роды". Поэтическое, любящее
существо - человек не может смириться с бездумным отношением к гибели
неповторимой и не заменимой никем человеческой личности. И цветы на могиле
Базарова призывают нас к "вечному примирению и к жизни бесконечной", к вере
во всесилие святой, преданной любви.
Искупая смертью односторонность своей жизненной программы, Базаров
оставляет миру позитивное, творческое, исторически ценное как в самих его
отрицаниях, так и в том, что скрывалось за ними. Не потому ли в конце романа
воскрешается тема народной, крестьянской России, перекликающаяся с началом.
Сходство двух этих картин очевидно, хотя и различие тоже: среди российского
запустения, среди расшатанных крестов и разоренных могил появляется одна,
"которую не топчет животное: одни птицы садятся на нее и поют на заре".
Герой усыновлен народной Россией, которая помнит о нем. Две великие любви
освящают могилу Базарова - родительская и народная...
Итог тургеневского романа не похож на традиционную развязку, где злые
наказываются, а добродетельные вознаграждаются. Применительно к "Отцам и
детям" отпадает вопрос о том, на чьей стороне безусловные симпатии или столь
же безусловные антипатии писателя: здесь изображается трагическое состояние
мира, по отношению к которому всякие однозначно-категорические вопросы
теряют смысл.
"Отцы и дети" в русской критике. Современная Тургеневу критика, за
исключением статьи Н. Н. Страхова, не учитывала качественной природы
конфликта и впадала в ту или иную односторонность. Раз "отцы" у Тургенева
оставались до известной степени правыми, появлялась возможность
сосредоточить внимание на доказательстве их правоты, упуская из виду ее
относительность. Так читала роман либеральная и консервативная критика.
Демократы, в свою очередь, обращали внимание на слабости "аристократии" и
утверждали, что Тургенев "выпорол отцов". При оценке характера главного
героя, Базарова, произошел раскол в лагере самой революционной демократии.
Критик "Современника" Антонович обратил внимание на относительно слабые
стороны базаровского характера. Абсолютизируя их, он написал критический
памфлет "Асмодей нашего времени", в котором назвал героя карикатурой на
молодое поколение. Писарев, заметивший только правду базаровских суждений,
восславил торжествующего нигилиста, не обратив никакого внимания на
внутренний трагизм базаровского характера.
(*126) Сам автор "Отцов и детей" оказался, в известном смысле, жертвой
разгоравшейся в русском обществе борьбы, спровоцированной его романом. С
недоумением и горечью он останавливался, опуская руки, перед хаосом
противоречивых суждений: приветствий врагов и пощечин друзей. В письме
Достоевскому, который наиболее глубоко понял роман и оказал влияние на
критическую статью о нем Н. Н. Страхова, Тургенев с огорчением писал:
"...Никто, кажется, не подозревает, что я попытался в нем представить
трагическое лицо - а все толкуют: - зачем он так дурен? или - зачем он так
хорош?"
Тургенев писал "Отцов и детей" с тайной надеждой, что русское общество
прислушается к его предупреждениям, что "правые" и "левые" одумаются и
прекратят братоубийственные споры, грозящие трагедией как им самим, так и
судьбе России. Он еще верил, что его роман послужит делу сплочения
общественных сил. Расчет этот не оправдался: разбилась мечта Тургенева о
едином и дружном всероссийском культурном слое общества. Появление романа
лишь ускорило процесс идейного размежевания, вызвав эффект, обратный
ожидаемому. Назревал мучительный разрыв Тургенева с русским читателем, тоже
по-своему отражавший крах надежд на союз всех антикрепостнических сил.
Идейное бездорожье. "Дым". В трудные дни духовного бездорожья, на
закате молодости, вновь вспыхнула ярким пламенем романтическая любовь
Тургенева к Полине Виардо, всегда спасавшая его в трудных ситуациях. Он
познакомился с гениальной певицей, другом Жорж Санд, 1 ноября 1843 года во
время гастролей в Петербурге Итальянской оперы и отныне называл это событие
"священным днем" своей жизни. Любовь, которую испытывал Тургенев к Полине
Виардо, была необычной, одухотворенно-романтической. Средневековое рыцарство
со священным культом "прекрасной дамы" светилось в ней. В демократическом
кружке Некрасова и Белинского, а потом и Чернышевского с Добролюбовым
приземленнее и проще смотрели на "таинственные отношения" между мужчиной и
женщиной и к тургеневскому романтическому чувству относились с иронической
улыбкой, как к чудачеству аристократа. Тем не менее до самой старости
Тургенев любил избранницу своего сердца свежо и молодо, весенним чувством
первой любви, в которой чувственность поднималась до чистейшего духовного
огня.
Весной 1863 года Полина Виардо простилась с парижской публикой и
переехала с семьей в немецкий город Баден-(*127)Баден. Вслед за нею и
Тургенев приобрел здесь участок земли, прилегавший к вилле Виардо, и
построил дом. Связи писателя с Россией ослабевали. Если раньше его, как
перелетную птицу, с наступлением весенних дней неудержимо тянуло в Россию,
то теперь наезды в Москву и Петербург торопливы. Он рвется в Баден-Баден.
Его письма к единственному светилу своей жизни полны почти юношеских
признаний: "Ах, мои чувства к Вам слишком велики и могучи. Я не могу больше
жить вдали от Вас, я должен чувствовать Вашу близость, наслаждаться ею,-
день, когда мне не светили Ваши глаза,- день потерянный". "Я чувствую
постоянно на своей голове дорогую тяжесть Вашей любимой руки - и так
счастлив сознанием, что Вам принадлежу, что мог бы уничтожиться в
непрестанном поклонении!"
Духовная бесприютность, идейная смута, овладевшие Тургеневым в связи с
крахом либеральных надежд, еще сильнее прибивали писателя к чужой семье,
которую он считал своею и в которой его все любили. В России же он видел
теперь лишь брожение, отсутствие всего твердого и определившегося. "Все наши
так называемые направления - словно пена на квасу: смотришь - вся
поверхность покрыта,- а там и ничего нет, и след простыл..." "Говорят иные
астрономы, что кометы становятся планетами, переходя из газообразного
состояния в твердое; всеобщая газообразность России меня смущает - и
заставляет думать, что мы еще далеки от планетарного состояния. Нигде ничего
крепкого, твердого - нигде никакого зерна; не говорю уже о сословиях - в
самом народе этого нет".
В таком настроении Тургенев и начал работу над романом "Дым", который
был опубликован в мартовском номере "Русского вестника" за 1867 год. Это
роман глубоких сомнений и слабо теплящихся надежд. В нем изображается особое
состояние мира, периодически случающееся в истории человечества: люди
потеряли освещающую их жизнь цель, смысл жизни заволокло туманом. Герои
живут и действуют как впотьмах: спорят, ссорятся, суетятся, бросаются в
крайности.
Тургенев наносит удары и по правительственной партии, и по
революционной эмиграции. В жизни, охваченной "газообразным" движением идей и
мнений, трудно человеку сохранить уверенность в себе. И вот главный герой,
Литвинов, задыхаясь в хаосе пустых мнений, бесконечных и назойливых
словопрений, вдруг попадает во власть живой, напряженной, трагической любви.
Она налетает как вихрь и берет в плен всего человека. Для Литвинова и Ирины
в этой (*128) страсти открывается единственный живой исход и спасение от
духоты окружающей жизни. На фоне "дыма", всеобщего омертвения, анемии
человеческих чувств роман Литвинова и Ирины в Баден-Бадене ярок своей
порывистостью, безоглядностью, своей огненной, разрушительной красотой.
"Культурнические" идеи Тургенева в какой-то мере выражает другой герой
романа - Потугин. Он считает, что Россия - европейская страна, призванная
органически освоить достижения западной цивилизации, чтобы двинуться;
вперед. Основной удар Потугин наносит русскому самохвальству. Но в своих
критических высказываниях герой впадает в крайности нигилизма,
оскорбительные для русского человека. Правда, Тургенев дает понять, что сам
Потугин страдает от желчности и ворчливости, порожденной внутренним
бессилием этого потерянного, несчастного, неустроенного человека.
В финале романа есть слабый намек на отдаленное будущее России - на
переход ее из "газообразного" состояния в "планетарное". Медленно
освобождается Литвинов от "дыма" баденских впечатлений. Он возвращается на
родину и в деревенской глуши ведет скромную "культурническую" работу. В
одном из писем тех лет Тургенев сказал: "Народная жизнь переживает
воспитательный период, внутреннего, хорового развития, разложения и
сложения; ей нужны помощники - не вожаки; когда этот период кончится, снова
появятся крупные, оригинальные личности".
"Дым" не принес Тургеневу успеха. Демократы не могли простить писателю
карикатурного изображения революционной эмиграции, консерваторы -
сатирического изображения придворных в сцене пикника русских генералов в
Баден-Бадене. Всеобщее недовольство вызвал Потугин. Анонимный рецензент
газеты "Голос" заявлял: "Не с любовью глядит господин Тургенев на Россию "из
своего прекрасного далека", презреньем мечет он в нее оттуда!" Ф. И. Тютчев
обвинил Тургенева в полном "отсутствии национального чувства". Достоевский в
романе "Бесы" вывел Тургенева в карикатурном образе "русского европейца",
писателя Кармазинова.
Общественный подъем 70-х годов. Роман "Новь". В начале 70-х годов в
России наметился новый общественный подъем, связанный с деятельностью
революционного народничества. Это опять повернуло Тургенева лицом к России.
Теплый луч надежды и веры согрел последнее десятилетие его жизни.
Однако отношение Тургенева к революционному движе-(*129)нию было
по-прежнему сложным. Он не разделял народнических политических программ. Ему
казалось, что революционеры страдают нетерпением и слишком торопят русскую
историю. Их деятельность не бесполезна в том смысле, что они будоражат
общество, подталкивают правительство к реформам. Но возможно и обратное:
напуганная их революционным экстремизмом власть пойдет к реакции.
Истинно полезными деятелями русского прогресса, по Тургеневу, должны
явиться "постепеновцы", "третья сила", занимающая промежуточное положение
между правительственной партией и примыкающей к ней либеральной, с одной
стороны, и революционными народниками - с другой. Откуда же ждет писатель
появление этой силы? Если в 50-60-х годах он возлагал надежды на
"постепеновцев" сверху (культурное дворянство и его либеральная партия), то
теперь считает, что "третья сила" должна прийти снизу, из народа.
Роману "Новь" Тургенев предпосылает эпиграф "Из записных книжек
хозяина-агронома": "Поднимать следует новь не поверхностно скользящей сохой,
но глубоко забирающим плугом". Здесь содержится прямой упрек
"нетерпеливцам": это они пытаются поднимать новь поверхностно скользящей
сохой. В письме А. П. Философовой от 22 февраля 1872 года Тургенев сказал:
"Пора у нас в России бросить мысль о "сдвигании гор с места" - о крупных,
громких и красивых результатах; более, чем когда-либо и где-либо, следует у
нас удовлетворяться малым, назначать себе тесный круг действия".
Глубоко забирающим плугом поднимает новь в романе Тургенева
"постепеновец" Соломин. Демократ по происхождению, он сочувствует
революционерам и уважает их. Но путь, который они избрали, Соломин считает
заблуждением, в революцию он не верит. Представитель "третьей силы", он, как
и революционные народники, находится на подозрении у правительственных
консерваторов калломейцевых и действующих "применительно к подлости"
либералов сипягиных. Эти герои изображаются в беспощадно сатирическом свете.
Никаких надежд на правительственные верхи и дворянскую либеральную
интеллигенцию писатель уже не питает. Он ждет реформаторского движения
"снизу", из русских демократических глубин.
В Соломине писатель подмечает характерные черты великоросса: так
называемую "сметку", "себе на уме", "способность и любовь ко всему
прикладному, техническому", практический смысл и своеобразный "деловой
идеализм". Эти (*130) качества Тургенев считал глубоко русскими, народными,
начиная с первого очерка "Записок охотника" - вспомним тип крестьянина Хоря.
В отличие от революционеров - Нежданова, Маркелова, Марианны - Соломин
не "бунтует" народ, а занимается практической деятельностью: организует
фабрику на артельных началах, строит школу и библиотеку. Именно такая
негромкая, но основательная работа способна, по Тургеневу, обновить лицо
родной земли. Россия страдает не от нехватки героического энтузиазма, а от
практической беспомощности, от неумения "не спеша делать" простое и
будничное дело.
Последние годы жизни Тургенева. Роман "Новь" стал последним крупным
произведением писателя. Теперь он занялся подведением итогов, создавая цикл
"Стихотворений в прозе". В поэтически отточенной форме здесь нашли отражение
все ведущие мотивы его творчества. Книга открывалась стихотворением
"Деревня" - "Последний день июня месяца: на тысячу верст кругом Россия -
родной край",- а завершалась она гимном русскому языку, крылатой фразой: "Но
нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!"
Последние годы жизни Тургенева были озарены радостным сознанием того,
что Россия высоко ценит его литературные заслуги. Приезды писателя на родину
в 1879 и 1880 годах превратились в шумные чествования его таланта. После
русских оваций летом 1879 года Тургенев получил известие о новом успехе: в
Англии Оксфордский университет присвоил ему за содействие "Записками
охотника" освобождению крестьян степень доктора права. Эти успехи
воодушевляли. Созревал замысел большого романа о двух типах революционеров -
русском и французском. Тургенев радовался: "Неужели из старого засохшего
дерева пойдут новые листья и даже ветки? Посмотрим".
Но с января 1882 года начались испытания. Мучительная болезнь - рак
спинного мозга - приковала Тургенева к постели. Мечта о поездке в Россию
оказалась "каким-то приятным сном". 30 мая 1882 года Тургенев писал
отъезжавшему в его гостеприимное Спасское поэту Я. П. Полонскому: "Когда Вы
будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу,
родине поклонитесь, которую я уже, вероятно, никогда не увижу".
За несколько дней до рокового исхода он завещал похоронить себя на
Волковом кладбище в Петербурге, подле своего друга - Белинского. В бреду,
прощаясь с семейством (*131) Виардо, он забывал, что перед ним французы, и
говорил с ними на русском языке. Последние слова переносили Тургенева на
просторы родных орловских лесов и полей - к тем людям, которые жили в России
и помнили о нем: "Прощайте, мои милые, мои белесоватые..." Картины русской
жизни витали в его угасающем сознании, пока 22 августа (3 сентября) 1883
года в два часа дня он не отошел в мир иной. Россия похоронила его согласно
завещанию и со всеми почестями, достойными его таланта.
Вопросы и задания: В чем тайна поэтического мироощущения Тургенева? Чем
порождаются трагические мотивы в творчестве Тургенева? В чем особенность
общественных взглядов Тургенева, какой поучительный смысл имеют они для
нашего времени? Какие события детских и юношеских лет повлияли на
формирование мировоззрения Тургенева? Почему "Записки охотника" принесли
Тургеневу славу и известность? Почему после рассказов из крестьянской жизни
"Муму" и "Постоялый двор" Тургенев обращается к интеллектуальному герою? В
чем сила и слабость Дмитрия Рудина? Почему роман о Лаврецком Тургенев
называет "Дворянское гнездо"? В чем источник трагизма любви Лаврецкого к
Лизе Калитиной? Как вы понимаете смысл эпилога в романе "Дворянское гнездо"?
Охарактеризуйте основные этапы работы Тургенева над романом "Отцы и дети".
Дайте развернутую характеристику и оценку споров Базарова с Павлом
Петровичем. Почему любовь к Одинцовой вносит трагический раскол в характер
Базарова? Какой жизненный урок получает Базаров под кровом родительского
дома? В чем источник силы Базарова, помогающей ему мужественно встретить
смерть? Как оценила роман "Отцы и дети" русская критика?
НИКОЛАЙ ГАВРИЛОВИЧ ЧЕРНЫШЕВСКИЙ
(1828-1889)
(*132) Гражданская казнь. 19 мая 1864 года на Мытнинской площади в
Петербурге состоялось событие, которое навсегда вошло в летопись русского
освободительного движения. Было туманное, мглистое петербургское утро.
Моросил холодный, пронизывающий дождь. Струйки воды скользили по высокому
черному столбу с цепями, длинные капли падали на землю с намокшего дощатого
помоста эшафота. К восьми часам утра здесь собралось более двух тысяч
человек. Литераторы, сотрудники журналов, студенты медико-хирургической
академии, офицеры армейских стрелковых батальонов пришли проститься с
человеком, который около семи лет был властителем дум революционно
настроенной части русского общества.
После долгого ожидания показалась карета, окруженная конными
жандармами, и на эшафот поднялся Николай Гаврилович Чернышевский. Палач снял
с него шапку, и началось чтение приговора. Не очень грамотный чиновник делал
это громко, но плохо, с заиканиями, с передышками. В одном месте он
поперхнулся и едва выговорил "сацали-(*133)ческих идей". По бледному лицу
Чернышевского скользнула усмешка. В приговоре объявлялось, что Чернышевский
"своею литературной деятельностью имел большое влияние на молодых людей" и
что "за злоумышление к ниспровержению существующего порядка" он лишается
"всех прав состояния" и ссылается "в каторжную работу на 14 лет", а затем
"поселяется в Сибири навсегда".
Дождь усиливался. Чернышевский часто поднимал руку, обтирая холодную
воду, струившуюся по лицу, сбегавшую за воротник пальто. Наконец чтение
прекратилось. "Палачи опустили его на колени. Сломали над головой саблю и
затем, поднявши его еще выше на несколько ступеней, взяли его руки в цепи,
прикрепленные к столбу. В это время пошел очень сильный дождь, палач надел
на него шапку. Чернышевский поблагодарил его, поправил фуражку, насколько
позволяли ему его руки, и затем, заложивши руку в руку, спокойно ожидал
конца этой процедуры. В толпе было мертвое молчание,- вспоминает очевидец
"гражданской казни".- По окончании церемонии все ринулись к карете, прорвали
линию городовых... и только усилиями конных жандармов толпа была отделена от
кареты. Тогда... были брошены ему букеты цветов. Одну женщину, кинувшую
цветы, арестовали. Кто-то крикнул: "Прощай, Чернышевский!" Этот крик был
немедленно поддержан другими и потом сменился еще более колким словом "до
свидания".
На другой день, 20 мая 1864 года, Чернышевский в кандалах, под охраной
жандармов был отправлен в Сибирь, где ему суждено было прожить без малого 20
лет в отрыве от общества, от родных, от любимого дела. Хуже всякой каторги
оказалось это изнуряющее бездействие, эта обреченность на обдумывание ярко
прожитых и внезапно оборванных лет...
Детские годы. Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 (24) июля 1828
года в Саратове в семье протоиерея Гавриила Ивановича Чернышевского и его
жены Евгении Егоровны (урожденной Голубевой). Оба деда его и прадед по
материнской линии были священниками. Дед, Егор Иванович Голубев, протоиерей
Сергиевской церкви в Саратове, скончался в 1818 году, и саратовский
губернатор обратился к пензенскому архиерею с просьбой прислать на
освободившееся место "лучшего студента" с условием, как было принято в
духовном сословии, женитьбы на дочери умершего протоиерея. Достойным
человеком оказался библиотекарь Пензенской семинарии Гавриил Иванович
Чернышевский, человек высокой учености и безукоризненного поведения.
(*134) В 1816 году он был замечен известным государственным деятелем М.
М. Сперанским, попавшим в опалу и занимавшим должность пензенского
губернатора. Сперанский предложил Гавриилу Ивановичу поехать в Петербург, но
по настоянию матери он отказался от лестного предложения, сулившего ему
блестящую карьеру государственного деятеля. Об этом эпизоде в своей жизни
Гавриил Иванович вспоминал не без сожаления и перенес несбывшиеся мечты
молодости на своего единственного сына, талантом и способностями ни в чем не
уступавшего отцу.
В доме Чернышевских царили достаток и теплая семейная атмосфера,
одухотворенная глубокими религиозными чувствами. "...Все грубые
удовольствия,- вспоминал Чернышевский,- казались мне гадки, скучны,
нестерпимы; это отвращение от них было во мне с детства, благодаря, конечно,
скромному и строго нравственному образу жизни всех моих близких старших
родных". К родителям своим Чернышевский всегда относился с сыновним
почтением и благоговением, делился с ними заботами и планами, радостями и
огорчениями. В свою очередь, мать любила своего сына беззаветно, а для отца
он был еще и предметом нескрываемой гордости. С ранних лет мальчик обнаружил
исключительную природную одаренность. Отец уберег его от духовного училища,
предпочитая углубленное домашнее образование. Он сам преподавал сыну
латинский и греческий языки, французским мальчик успешно занимался
самостоятельно, а немецкому его учил немец-колонист Греф. В доме отца была
хорошая библиотека, в которой, наряду с духовной литературой, находились
сочинения русских писателей - Пушкина, Жуковского, Гоголя, а также
современные журналы. В "Отечественных записках" мальчик читал переводные
романы Диккенса, Жорж Санд, увлекался статьями В. Г. Белинского. Так что с
детских лет Чернышевский превратился, по его собственным словам, в
настоящего "пожирателя книг".
Казалось бы, семейное благополучие, религиозное благочестие, любовь,
которой с детства был окружен мальчик,- ничто не предвещало в нем будущего
отрицателя, революционного ниспровергателя основ существовавшего в России
общественного строя. Однако еще И. С. Тургенев обратил внимание на одну
особенность русских революционных борцов: "Все истинные отрицатели, которых
я знал - без исключения (Белинский, Бакунин, Герцен, Добролюбов, Спешнее и
т. д.), происходили от сравнительно добрых и честных родителей. И в этом
заключается великий смысл: (*135) это отнимает у деятелей, у отрицателей
всякую тень личного негодования, личной раздражительности. Они идут по своей
дороге потому только, что более чутки к требованиям народной жизни". Сама же
эта чуткость к чужому горю и страданиям ближнего предполагала высокое
развитие христианских нравственных чувств, совершавшееся в семейной
колыбели. Сила отрицания питалась и поддерживалась равновеликой силой веры,
надежды и любви. По контрасту с миром и гармонией, царившими в семье, резала
глаза общественная неправда, так что с детских лет Чернышевский стал
задумываться, почему "происходят беды и страдания людей", пытался
"разобрать, что правда и что ложь, что добро и что зло".
Саратовская духовная семинария. В 1842 году Чернышевский поступил в
Саратовскую духовную семинарию своекоштным студентом, живущим дома и
приезжающим в семинарию лишь на уроки. Смирный, тихий и застенчивый, он был
прозван бедными семинаристами "дворянчиком": слишком отличался юный
Чернышевский от большинства своих товарищей - и хорошо одет, и сын всеми
почитаемого в городе протоиерея, и в семинарию ездит в собственной пролетке,
и по уровню знаний на голову выше однокашников. Сразу же попал он в список
лучших учеников, которым вместо обычных домашних уроков педагоги давали
специальные задания в виде сочинений на предложенную тему. В семинарии
царили средневековые педагогические принципы, основанные на убеждении, что
телесные страдания способствуют очищению человеческой души. Сильных
студентов поощряли, а слабых наказывали. Преподаватель словесности и
латинского языка Воскресенский частенько карал грешную плоть своих
воспитанников, а после телесного наказания приглашал домой на чай, направляя
их души на стезю добродетели.
В этих условиях умные студенты оказывались своего рода спасителями и
защитниками слабых. Чернышевский вспоминал: "В семинарском преподавании
осталось много средневековых обычаев, к числу их принадлежат диспуты ученика
с учителем. Кончив объяснение урока, учитель говорит: "Кто имеет сделать
возражение?" Ученик, желающий отличиться,- отличиться не столько перед
учителем, сколько перед товарищами,- встает и говорит: "Я имею возражение".
Начинается диспут; кончается он часто ругательствами возразившему от
учителя; иногда возразивший посылается и на колени; но зато он приобретает
между товарищами славу гения. Надобно сказать, что каждый курс в (*136)
семинарии имеет человек пять "гениев", перед которыми совершенно
преклоняются товарищи..." Более того, в каждом классе существовал еще и
духовный, интеллектуальный вождь - тот, кто "умнее всех". Чернышевский легко
стал таким вождем.
По воспоминаниям его однокашников, "Николай Гаврилович приходил в класс
раньше нарочито, чем было то нужно, и с товарищами занимался переводом.
Подойдет группа человек 5-10, он переведет трудные места и объяснит; только
что отойдет эта - подходит другая, там третья и т. д. И не было случая,
чтобы Чернышевский выразил, хоть бы полусловом, свое неудовольствие".
Петербургский университет. Так с ранних лет укрепилось в Чернышевском
действительно присущее ему чувство умственной исключительности, а вслед за
ним и вера в силу человеческого разума, преобразующего окружающий мир. Не
закончив семинарии, проучившись в ней неполных четыре года из шести, он
оставил ее с твердым намерением продолжить образование в университете.
Почему Чернышевский отказался от блестящей духовной карьеры, которая
открывалась перед ним? В разговоре с приятелем перед отъездом в Петербург
молодой человек сказал: "Славы я желал бы". Вероятно, его незаурядные
умственные способности не находили удовлетворения; уровень семинарской
учености он перерос, занимаясь самообразованием. Не исключено, что к
получению светского образования Чернышевского подтолкнул отец, только что
переживший незаслуженную опалу со стороны духовного начальства. Положение
духовного сословия в тогдашней России было далеко не блестящим. Начиная с
реформы Петра I оно находилось в зависимости от государства, от чиновников,
от светских властей. Университетское же образование давало большую
независимость, а при определенных умственных способностях и перспективу
перехода из духовенства в привилегированное дворянское сословие. Отец помнил
о своей молодости и хотел видеть в сыне осуществление своих несбывшихся
надежд. Так или иначе, но в мае 1846 г. юноша в сопровождении любимой
матушки отправился "на долгих" в далекую столицу держать экзамены в
университет.
Недоучившийся семинарист 2 августа 1846 года вступает в дерзкое
соперничество с дворянскими сынками, выпускниками пансионов и гимназий, и
одерживает блестящую победу. 14 августа он зачислен на
историко-филологическое отделение философского факультета. На первом курсе
Чернышевский много занимается, читает Лермонтова, Гоголя, Шилле-(*137)ра,
начинает вести дневник. Его увлекают идеи нравственного
самоусовершенствования, настольной книгой по-прежнему является Библия.
Чернышевский сочувственно относится к "Выбранным местам из переписки с
друзьями" Гоголя и осуждает неприятие этой книги Белинским и Некрасовым.
Вспыхнувшая в феврале 1848 года во Франции революция существенно изменяет
круг интересов студента-второкурсника. Его увлекают философские и
политические вопросы. В дневнике появляются характерные записи: "не
уничтожения собственности и семейства хотят социалисты, а того, чтобы эти
блага, теперь привилегия нескольких, расширились на всех!" В сентябре 1848
года Чернышевский знакомится с участником "пятниц" М. В. Петрашевского
Александром Ханыковым, который дает ему читать сочинения французского
социалиста-утописта Фурье. Достоевский замечал, что "зарождающийся социализм
сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и
принимался лишь за поправку и улучшение последнего, сообразно веку и
цивилизации". В социализме видели "новое откровение", продолжение и развитие
основных положений этического учения Иисуса Христа. "Дочитал нынче утром
Фурье,- записывает в дневнике Чернышевский.- Теперь вижу, что он собственно
не опасен для моих христианских убеждений..." Но более глубокое знакомство с
социалистическими учениями рождает сомнение в тождестве социализма с
христианством: "Если это откровение,- последнее откровение, да будет оно, и
что за дело до волнения душ слабых, таких, как моя... Но я не верю, чтоб
было новое, и жаль мне было бы расстаться с Иисусом Христом, который так
благ, так мил душе своею личностью, благой и любящей человечество, и так
вливает в душу мир, когда подумаешь о нем". Чернышевский уподобляет
современную цивилизацию эпохе Рима времен упадка, когда разрушались основы
старого миросозерцания и всеми ожидался приход мессии, спасителя,
провозвестника новой веры. И юноша готов остаться с истиной нового учения и
даже уйти от Христа, если христианство разойдется с "последним откровением".
Более того, он чувствует в своей душе силы необъятные. Ему хотелось стать
самому родоначальником учения, способного обновить мир и дать "решительно
новое направление" всему человечеству. Примечательна в этой связи такая
трогательная деталь. Дневники пишутся специально изобретенным методом
скорописи, непонятной для непосвященных. Однажды Чернышевский замечает
следующее: "Если я умру, не перечитавши хорошенько их и не
пере-(*138)писавши на общечитаемый язык, то ведь это пропадет для биографов,
которых я жду, потому что в сущности думаю, что буду замечательным
человеком".
23 апреля арестуют петрашевцев, в их числе и знакомого Чернышевского А.
Ханыкова. По счастливой случайности юноша не оказался привлеченным по этому
политическому процессу. И однако Чернышевский не падает духом. Летом 1849
года он записывает: "Если бы мне теперь власть в руки, тотчас провозгласил
бы освобождение крестьян, распустил более половины войска, если не сейчас,
то скоро ограничил бы как можно более власть административную и вообще
правительственную, особенно мелких лиц (т. е. провинциальных и уездных), как
можно более просвещения, учения, школ. Едва ли бы не постарался дать
политические права женщинам". По окончании университета он мечтает стать
журналистом и предводителем "крайне левой стороны, нечто вроде Луи Блана",
известного деятеля французской революции 184 |
|
