Оцените этот текст:Не читал10987654321
СодержаниеFine HTMLPrinted versiontxt(Word,КПК)Lib.ru html
Аркадий и Борис Стругацкие. Отель "У погибшего альпиниста"

---------------------------------------------------------------
Аркадий и Борис Стругацкие. Отель "У погибшего альпиниста" ("старый")
Первоначально публиковавшийся с сокращениями вариант.
---------------------------------------------------------------

                    приключенческая повесть
                      новосибирск - 1986




         "как сообщают, в округе Винги, близ города
        Мюр,
        опустился летательный аппарат, из которого
        вышли
        желто-зеленые человечки о трех ногах и восьми
        глазах каждый. Падкая на сенсации бульварная
        пресса
        поспешила об'явить их пришельцами из
        космоса..."

                                 Из газет.








Глава 1






     Я оставил машину, вылез и снял черные очки. Все было так,
как рассказывал згут. Отель был двухэтажный, желтый с зеленым,
над   входом   красовалась   траурная   вывеска  "у  погибшего
альпиниста". Высокие ноздреватые сугробы по  сторонам  крыльца
были утыканы разноцветными лыжами - я насчитал семь штук, одна
была с ботинком. С крыши свисали мутные гофрированные сосульки
толщиной в руку. В крайнее правое окно первого этажа выглянуло
чье-то бледное лицо, и тут парадная  дверь  отворилась,  и  на
крыльце  появился  лысый  коренастый  человек  в рыжем меховом
жилете  поверх  лавсановой  рубашки.   Тяжелой,   медлительной
поступью он приблизился и остановился передо мною. У него была
грубая красная физиономия и шея борца-тяжеловеса. На  меня  он
не смотрел. Его меланхолический взгляд был устремлен куда-то в
сторону и исполнен печального достоинства. Несомненно, это был
сам   алек   сневар,  владелец  отеля  и  долины  "бутылочного
горлышка".

     -  Там...  -  Произнес  он  неестественно низким и глухим
голосом. - Вон там это произошло. - Он простер указующую руку.
В руке был штопор. - На той вершине...

     Я  повернулся и, прищурившись, поглядел на сизую, жуткого
вида отвесную стену, ограждавшую долину с  запада  на  бледные
языки   снега,   на   иззубренный   гребень,   четкий,  словно
нарисованный на сочно-синей поверхности неба.

     -  Лопнул  карабин, - все тем же глухим голосом продолжал
владелец. - Двести  метров  он  летел  по  вертикали  вниз,  к
смерти,  и  ему  не  за  что было зацепиться на гладком камне.
Может быть, он кричал. Никто не слышал его. Его слышал  только
бог,  и  земля  дрогнула,  когда  он грохнулся об нее вместе с
сорока двумя тысячами тонн кристаллического снега...

     -  Привет от инспектора згута, - сказал я, и владелец тут
же охотно прервал себя.

     -  Вот достойный человек! - Сказал он с живостью и весьма
обыкновенным голосом. - Я вижу, он  не  забыл  наши  вечера  у
камина.

     - Он только о них и говорит, - сказал я и повернулся было
к машине, но хозяин схватил меня за руку.

     -  Ни  шагу  назад! - Строго произнес он. - Этим займется
кайса. Кайса! - Трубно взревел он.

     На  крыльцо  выскочила  собака  - великолепный сенбернар,
белый с желтыми пятнами, могучее животное  ростом  с  теленка.
Как  я  уже  знал,  это  было  все,  что осталось от погибшего
альпиниста, если не считать некоторых мелочей, экспонированных
в  номере-музее. Я был бы не прочь посмотреть, как этот кобель
с женским  именем  станет  разгружать  мой  багаж,  но  хозяин
твердой рукою уже направлял меня в дом.

     Мы прошли через сумрачный холл, где ощущался теплый запах
погасшего камина и  тускло  отсвечивали  лаком  модные  низкие
столики,  свернули  в  коридор налево, и хозяин плечом толкнул
дверь с табличкой "контора". Я был усажен в уютное  кресло,  и
хозяин распахнул на столе громоздкий гроссбух.

     -  Прежде  всего  разрешите  представиться,  - сказал он,
сосредоточенно обскабливая ногтями кончик пера. - Алек сневар,
владелец  отеля  и  механик.  Вы, конечно, заметили ветряки на
выезде из "бутылочного горлышка"?

     - Ах, это были ветряки?..

     -  Да,  ветряные  двигатели.  Я  сам  сконструировал их и
построил. Вот этими руками.

     -  А куда нести? - Спросил у меня за спиной пронзительный
женский голос.

     Я  обернулся.  В  дверях  с  моим чемоданом в руке стояла
этакая кубышечка, пышечка этакая лет двадцати пяти, с румянцем
во всю щеку.

     - Это кайса, - сообщил мне хозяин.

     Кайса  немедленно  залилась  краской  и,  поведя плечами,
закрылась ладонью.

     -  Н-ну-с... Так я помещу вас в номере четыре. Это лучший
номер в отеле. Кайса, отнеси чемодан господина... М-м...

     - Глебски, - сказал я.

     -  Отнеси  чемодан господина глебски в четвертый номер...
Поразительная дура, - сообщил он с  какой-то  даже  гордостью,
когда  кубышечка  скрылась.  -  В  своем роде феномен... Итак,
господин глебски? - Он выжидательно взглянул на меня.

     -  Петер глебски, - продиктовал я. - Инспектор полиции. В
отпуске. На две недели. Один.

     Хозяин  прилежно  записывал  все  эти  сведения огромными
корявыми буквами, а пока он писал, в контору, цокая когтями по
линолеуму,  вошел  сенбернар. Он поглядел на меня, подмигнул и
вдруг с грохотом, словно обрушилась вязанка дров,  упал  около
сейфа, уронив морду на лапу.

     -   Это   лель,  -  сказал  хозяин,  завинчивая  колпачок
авторучки. - Сапиенс. Все понимает на трех европейских языках.
Блох нет, но линяет.

     Лель вздохнул и переложил морду на другую лапу.

     - Пойдемте, - сказал хозяин, вставая. - Я провожу вас.

     Мы  поднялись в коридор второго этажа и повернули налево.
У первой же двери хозяин остановился.

     - Здесь, - произнес он прежним глухим голосом. - Прошу.

     Он распахнул передо мною дверь, и я вошел.

     - С того самого незабываемого страшного дня... - Начал он
и вдруг замолчал.

     Номер  был  неплохой, хотя и несколько мрачноватый. Шторы
были приспущены, на кровати почему-то лежал альпеншток.  Пахло
свежим  табачным  дымом.  На  спинке кресла посередине комнаты
висела чья-то брезентовая куртка,  на  полу  рядом  с  креслом
валялась газета.

     -  Гм...  -  Сказал  я  озадаченно. - По-моему, здесь уже
кто-то живет.

     Хозяин  безмолвствовал. Взгляд его был устремлен на стол.
На столе ничего особенного не было, только  большая  бронзовая
пепельница,  в  которой  лежала  трубка  с  прямым мундштуком.
Кажется, "данхилл". Из трубки поднимался дымок.

     - Живет... - Произнес наконец хозяин. - Живет ли?..

     Я  не  нашелся,  что  ответить  ему,  и ждал продолжения.
Чемодана моего нигде не было  видно,  но  зато  в  углу  стоял
клетчатый саквояж с многочисленными гостинничными ярлыками. Не
мой саквояж.

     -  Здесь,  - окрепшим голосом продолжал хозяин, - вот уже
шесть лет, с того  самого  незабываемого  страшного  дня,  все
пребывает   так,   как   он   оставил  перед  своим  последним
восхождением...

     Я с сомнением посмотрел на курящуюся трубку.

     -  Да!  -  Сказал хозяин с вызовом. - Это его трубка. Это
вот  его куртка. А вот это  его альпеншток.

     - А вот это  его газета, - сказал я. Я отчетливо видел,
что это позавчерашний "мюрский вестник".

     - Нет, - сказал хозяин. - Газета, конечно, не его.

     - У меня тоже такое впечатление, - согласился я.

     - Газета, конечно, не его, - повторил хозяин. - И трубку,
естественно, раскурил здесь не он, а кто-то другой.

     Я  пробормотал  что-то  о  недостатке  уважения  к памяти
усопших.

     -  Нет, - задумчиво возразил хозяин. - Здесь все сложнее.
Здесь все гораздо сложнее, господин глбски. Но мы поговорим об
этом позже. Пойдемте в ваш номер.

     Однако,  прежде  чем  мы  вышли,  он заглянул в туалетную
комнату, открыл и снова закрыл дверцы стенного шкафа,  подойдя
к  окну,  похлопал  ладанями по портьерам. По-моему, ему очень
хотелось заглянуть также и под кровать, но  он  сдержался.  Мы
вышли   в  коридор,  и  хозяин  распахнул  передо  мною  дверь
четвертого номера.

     Номер  мне  сразу  понравился.  Все здесь сияло чистотой,
воздух был свеж,  на  столе  ни  пылинки,  за  промытым  окном
снежная равнина и сиреневые горы. В спальне хозяйничала кайса.
Чемодан мой был раскрыт, вещи аккуратно разложены и развешаны,
а кайса взбивала подушки.

     -  Ну  вот  вы и дома, - сказал хозяин. - Располагайтесь,
отдыхайте, делайте что хотите. Лыжи, мази, снаряжение - все  к
вашим  услугам,  внизу; обращайтесь при необходимости прямо ко
мне. Обед в шесть, а  если  вздумаете  перекусить  сейчас  или
освежиться  -  я  имею  в виду напитки, - обращайтесь к кайсе.
Приветствую вас.

     И он ушел.

     Кайса   все   трудилась   над   постелью,  доводя  ее  до
немыслимого совершенства,  а  я  достал  сигарету,  закурил  и
подошел  к  окну.  Я  был один. Благословенное небо, всеблагий
господи, наконец-то я был один! Я знаю, нехорошо так  говорить
и  даже  думать,  но до чего же в наше время сложно устроиться
таким образом, чтобы хоть на неделю, хоть на  сутки,  хоть  на
несколько  часов остаться в одиночестве! Сам я этого не читал,
но  вот  сын  утверждает,  будто  главный   бич   человека   в
современном  мире  - это одиночество и отчужденность. Не знаю,
не уверен. Либо все это поэтические выдумки, либо такой  уж  я
невезучий  человек.  Во  всяком  случае, для меня две недельки
отчужденности и одиночества - это как раз то, что нужно. И это
просто  прекрасно,  что  мне  хорошо  с  самим  собой,  с моим
собственным телом, еще  сравнительно  нестарым,  еще  крепким,
которое  можно  будет  поставить  на  лыжи и бросить вон туда,
через всю равнину, к сиреневым отрогам, по свистящему снегу, и
вот тогда станет совсем уж прекрасно...

     - Принести что-нибудь? - Спросила кайса. - Угодно?

     Я посмотрел на нее, и она опять повела плечом и закрылась
ладонью.  Была  она  в  пестром  платье  в  обтяжку,   которое
топорщилось  на  ней  спереди  и  сзади, в крошечном кружевном
фартуке, руки у нее были голые, и шею охватывало  ожерелье  из
крупных деревянных бусин.

     - Кто у вас тут сейчас живет? - Спросил я.

     - Где?

     - У вас. В отеле.

     - В отеле? У нас тут? Да живут здесь...

     - Кто именно?

     -  Ну  кто?  Господин  мозес  живут  с  женой. В первом и
втором. И в третьем тоже. Только там они не живут. А может,  с
дочерью. Не разобрать. Красавица, все глазами смотрит...

     - Так-так, - сказал я, чтобы ее подбодрить.

     -  Господин  симонэ  живут.  Тут  вот,  напротив.  Все на
бильярде играют  и  по  стенам  ползают.  Шалуны  они,  только
унылые.  На  психической  почве.  -  Она  снова закраснелась и
принялась поводить плечами.

     - А еще кто? - Спросил я.

     - Господин дю барнстокр, гипнотизеры из цирка...

     - Барнстокр? Тот самый?

     - Не знаю, может, и тот. Гипнотизеры... И брюн...

     - Кто это брюн?

     - Да с мотоциклом они, в штанах.

     - Так, - сказал я. - Все?

     -  Еще  кто-то  живет.  Только  они  просто  так... Стоят
просто. Не спят, не едят, только на постое стоят...

     - Не понимаю, - признался я.

     -  А  и  никто  не понимает. Стоят, и все. Газеты читают.
Давеча туфли у  господина  барнстокра  утащили.  И  еще  следы
оставляют... Мокрые...

     -  Ну ладно, - сказал я со вздохом, - не понять мне тебя,
кайса. И не надо. Пробегусь-ка я лучше на лыжах.

     Я  раздавил  окурок  в  девственно  чистой  пепельнице  и
отправился в спальню переодеться.












Глава 2






     возле  самого  отеля  еще  пытались ходить на лыжах, но в
остальном снежный покров  долины  был  чист  и  нетронут,  как
новенькая накрахмаленная простыня.

     Я  попрыгал  на месте, пробуя крапления, гикнул и побежал
навстречу солнцу, все наращивая темп, зажмурившись от солнца и
наслаждения,   с  каждым  выдохом  выбрасывая  из  себя  скуку
прокуренных    кабинетов,     затхлых     бумаг,     слезливых
подследственных   и  брюзжащего  начальства,  тоску  заунывных
политических споров и  бородатых  анекдотов,  мелочных  хлопот
жены    и    наскоков    подрастающего   поколения...   Унылые
заслякоченные улицы,  провонявшие  сургучом  коридоры,  пустые
пасти   угрюмых,   как   подбитые   танки,  сейфов,  выцветшие
голубенькие обои в столовой, и выцветшие  розовенькие  обои  в
спальне, и забрызганные чернилами желтенькие обои в детской, -
с каждым  выдохом  освобождаясь  от  самого  себя,  казенного,
высокоморального, до скрипучести законопослушного человечка со
светлыми пуговицами, внимательного  мужа  и  примерного  отца,
хлебосольного    товарища    и    приветливого   родственника,
радуясь,что все  это  уходит,  надеясь,  что  все  это  уходит
безвозвратно,  что  отныне  все будет легко, упруго, кристльно
чисто, в бешеном, веселом, молодом темпе и как же это здорово,
что  я  сюда  приехал...  Молодец, згут, умница, згут, спасибо
тебе,  згут,  хоть  ты  и  лупишь  своих  "медвежатников"   по
мордам... И какой же я еще крепкий, ловкий, сильный - могу вот
так, по идеальной прямой, сто тысяч  километров  по  идеальной
прямой,  а  могу  вот так, круто вправо, круто влево, выбросив
из-под лыж тонну снега... А ведь я уже три года  не  ходил  на
лыжах,  с  тех  самых  пор, как мы купили этот проклятый новый
домик... А, черт с ним со всем,  не  хочу  я  об  этом  сейчас
думать,  черт с ней, со старостью, черт с ним, с домиком, черт
с тобой, петер, петер глебски, законолюбивый  чиновник,  спаси
тебя бог...

     Потом волна первого восторга схлынула, и я обнаружил, что
стою возле дороги,  мокрый,  задыхающийся,  с  ног  до  головы
запорошенный  снежной  пылью.  Я  снял  перчатку, вытер лицо и
вдруг  услышал  трескучий  грохот,  словно  шел   на   посадку
спортивный  биплан.  Я  едва  успел  протереть  очки,  как  он
пронесся мимо меня - не биплан, конечно, а громадный  мотоцикл
из этих, новых, которые пробивают стены и губят больше жизней,
чем все насильники, грабители  и  убийцы,  вместе  взятые.  Он
обдал  меня  ошметками  снега,  очки  снова залепило, и я едва
успел заметить тощую согнутую фигуру, развевающиеся  волосы  и
торчащий, как доска, конец красного шарфа...

     Когда   я   под'ехал  к  отелю,  мотоцикл  остывал  перед
крыльцом. Рядом на снегу валялись громадные кожаные перчатки с
раструбами.  Я  воткнул  лыжи  в  сугроб,  почистился  и снова
посмотрел на мотоцикл. До чего все-таки зловещая машина! Так и
чудится,  что  в  следующем  году  отель  станет называться "у
погибшего мотоциклиста". Хозяин возьмет вновь прибывшего гостя
за руку и скажет, показывая на проломленную стену: "сюда. Сюда
он врезался на скорости сто  двадцать  миль  в  час  и  пробил
здание  насквозь.  Земля  дрогнула, когда он ворвался в кухню,
увлекая за собою сорок два кирпича..."

     Посредине   холла  стоял  невообразимо  длинный  и  очень
сутулый человек в черном фраке с фалдами до пят. Заложив  руки
за  спину,  он  строго  выговаривал  тощему,  гибкому существу
неопределенного пола, изящно развалившемуся в глубоком кресле.
У  существа  было маленькое бледное личико, наполовину скрытое
огромными черными  очками,  масса  черных  спутанных  волос  и
пушистый красный шарф.

     Когда я закрыл за собою дверь, длинный человек замолчал и
повернулся  ко  мне.  У  него  оказался  галстук  бабочкой   и
благороднейших  очертаний  лицо,  украшенное аристократическим
носом. Секунду он разглядывал меня, затем сложил губы  куриной
гузкой  и  двинулся  мне  навстречу,  протягивая длинную узкую
ладонь.

     - Дю барнстокр, - почти пропел он. - К вашим услугам.

     -   Неужели   тот  самый  дю  барнстокр?  -  С  искренней
почтительностью осведомился я, пожимая его руку.

     -  Тот  самый,  сударь, тот самый, - произнес он, - с кем
имею честь?

     Я  отрекомендовался,  и  тут  он  вдруг  схватил  меня за
лацкан.

     - Какая прелесть, инспектор, где вы это нашли?

     В  пальцах  у него оказалась синенькая фиалка. Я заставил
себя поаплодировать, хотя таких вещей  не  люблю.  Существо  в
кресле  зевнуло  во весь маленький рот и закинуло одну ногу на
подлокотник.

     - Из рукава, - заявило оно хриплым басом. - Хилая работа,
дядя.

     -  Из  рукава,  -  грустно  повторил дю барнстокр. - Нет,
брюн, это было бы слишком элементарно. Это действительно  была
бы, как вы выражаетесь, хилая работа.

     Он  положил  фиалку на раскрытую ладонь, поглядел на нее,
задрав брови, и фиалка пропала.

     -  Вы  мастерски  владеете  лыжами,  господин  глебски, -
продолжал дю барнстокр. - Я следил за вами из  окна.  И,  надо
сказать, получил истинное наслаждение.

     - Ну что вы, - пробормотал я. - Так, бегал когда-то...

     -  Дядя,  -  воззвало  вдруг  существо  из недр кресла. -
Сотворите лучше сигаретку.

     Дю барнстокр, казалось, спохватился.

     -  Да, - сказал он. - Позвольте представить вам, господин
глебски: это брюн, единственное чадо моего дорогого  покойного
брата... Брюн, дитя мое!

     Дитя  неохотно выбралось из кресла и приблизилось. Волосы
у него были богатые, женские,  а  впрочем,  может  быть  и  не
женские, а, так сказать, юношеские. Ноги, затянутые в эластик,
были  тощие,  мальчишеские,  а  впрочем,  может  быть,  совсем
наоборот  -  стройные  девичьи.  Куртка же была размера на три
больше,  чем  требовалось.  Чадо  равнодушно  улыбнулось   мне
розовым, нежным ртом и осведомилось сипло:

     - хорошо мы вас шуганули? Там, на дороге...

     - Мы? - Переспросил я.

     -  Ну,  не мы, конечно, буцефал. Он это умеет... Все очки
ему залепили, - сообщил он дяде.

     -  В  данном  случае,  -  любезно пояснил дю барнстокр, -
буцефал  -  это  мотоцикл,  безобразная  и   опасная   машина,
которая...

     - Сигаретку бы, - напомнило дитя.

     Дю  барнстокр  удрученно  покачал  головой  и  беспомощно
развел руками. Когда он их свел опять, между пальцами  у  него
дымилась  сигарета,  и  он протянул ее чаду. Чадо затянулось и
капризно буркнуло:

     - опять с фильтром...

     - Вы, наверное, захотите принять душ после вашего броска,
- сказал мне дю барнстокр. - Скоро обед...

     - Да, - сказал я. - Конечно. Прошу прощения.

     У  себя  в  номере я умылся, переоделся и, взяв сигарету,
завалился на  диван.  Мною  овладела  приятная  истома,  и  на
несколько  минут  я даже задремал. Разбудил меня чей-то визг и
зловещий, рыдающий хохот в коридоре.  Я  подскочил.  В  ту  же
минуту  в  дверь  постучали  и голос кайсы промяукал: "кушать,
пожалуйста!" Я откликнулся в том  смысле,  что  да-да,  сейчас
иду,  и  спустил  ноги  с  дивана,  нашаривая  туфли. "Кушать,
пожалуйста!" - Донеслось издали, а  потом  еще  раз:  "кушать,
пожалуйста!" - А потом снова короткий визг и призрачный хохот.
Мне даже послышалось бряцанье ржавых цепей.

     Я   причесался   перед   зеркалом,   опробовал  несколько
выражений  лица,   как-то:   рассеянное   любезное   внимание,
мужественная     замкнутость    профессионала,    простодушная
готовность к решительно любым знакомствам и ухмылка типа "гы".
Ни  одно  выражение не показалось мне подходящим, поэтому я не
стал более утруждать себя, сунул в карман сигареты для чада  и
вышел в коридор. Выйдя, я остолбенел.

     Дверь  номера напротив была распахнута. В проеме, у самой
притолоки, упираясь ступнями в одну  филенку,  а  спиной  -  в
другую,   висел   молодой   человек.   Поза   его   при   всей
неестественности казалась вполне непринужденной. Он глядел  на
меня  сверху  вниз,  скалил  длинные желтоватые зубы и отдавал
по-военному честь.

     - Здравствуйте, - сказал я, помолчав. - Вам помочь?

     Тогда  он  мягко, как кошка, спрыгнул на пол и, продолжая
отдавать честь встал передо мною по стойке "смирно".

     -  Честь  имею,  инспектор,  -  сказал  он.  -  Разрешите
представиться: старший лейтенант от кибернетики симон симонэ.

     - Вольно, - сказал я, и мы пожали друг другу руки.

     - Собственно, я физик, - сказал он. - Но "от кибернетики"
звучит почти так же плавно, как  "от  инфантерии".  Получается
смешно.  -  И  он  неожиданно  разразился  тем  самым  ужасным
рыдающим  хохотом,  в  котором  чудились   сырые   подземелья,
невыводимые  кровавые пятна и звон ржавых цепей на прикованных
скелетах. - Собственно говоря, - продолжал  он,  -  я  приехал
сюда  полазить  по  скалам, но никак не могу до них добраться.
Вокруг снег. Вот я и лажу по дверям, по стенам... -  Он  вдруг
замолчал  и  взял  меня  под  руку. - Проект "мидас", слыхали?
Совершенно секретно. Четыре года  без  отпуска.  Вот  врачи  и
прописали  мне  курс  чувственных  удовольствий.  -  Он  снова
захохотал, но мы уже  дошли  до  столовой.  Оставив  меня,  он
устремился   к   столику,  где  были  расставлены  закуски.  -
Держитесь  за  мной,  инспектор!  -  Гаркнул  он  на  бегу.  -
Торопитесь,  а  не  то  друзья  и близкие погибшего с'едят всю
икру...

     За  столом  уже  сидели дю барнстокр и чадо его покойного
брата. Дю барнстокр изящно  помешивал  серебряной  ложечкой  в
тарелке  с  бульоном  и  укоризненно косился на чадо, которое,
растопырив на столе локти, стремительно мело овощной суп.

     Во главе стола царила незнакомая мне дама ослепительной и
странной красоты. Лет ей было не то  двадцать,  не  то  сорок,
нежные,  смугло-голубоватые  плечи,  лебединая  шея,  огромные
полузакрытые глаза с  длинными  ресницами,  пепельные,  высоко
взбитые  волосы,  бесценная  диадема  -  это была, несомненно,
госпожа мозес,  и  ей,  несомненно,  было  не  место  за  этим
простоватым  табльдотом. Таких женщин я видел раньше только на
фото в великосветских журналах и в супербоевиках.

     Хозяин,  огибая стол, уже направлялся ко мне с подносиком
в руке. На  подносике,  в  хрустальнй  граненой  рюмке,  жутко
голубела    знаменитая   фирменная   настойка   на   лепестках
эдельвейса.

     -  Боевое  крещение!  -  Об'явил хозяин, приблизившись. -
Набирайте закуску поострее.

     Я  повиновался.  Я  положил  себе  маслин и икры. Потом я
посмотрел на хозяина и положил пикуль - маленький маринованный
огурчик.  Потом  я  посмотрел  на  настойку  и выдавил на икру
пол-лимона. Все смотрели на меня. Я взял рюмку, выдохнул возух
( еще  пару затхлых кабинетов и коридоров ) и вылил настойку в
рот.  Я  содрогнулся.  Все  смотрели  на  меня,  и  потому   я
содрогнулся  только  мысленно  и  откусил  половину  огурчика.
Хозяин крякнул. Симонэ тоже крякнул. Госпожа мозес  произнесла
хрустальным голосом: "о! Это настоящий мужчина!" Я улыбнулся и
засунул в рот вторую половину огурчика,  горько  сожалея,  что
они не бывают величиной с дыню. "Дает!" - Отчетливо произнесло
чадо.

     -   Госпожа   мозес,   -  произнес  хозяин.  -  Разрешите
представить вам инспектора глебски.

     Пепельная  башня во главе стола чуть качнулась, поднялись
и  опустились  чудные  ресницы.   Я   поклонился.   Я   бы   с
удовольствием согнулся пополам, - так у меня пекло в животе, -
но она улыбнулась, и мне сразу полегчало.

     Разговор   за   столом   направлял   хозяин.  Говорили  о
загадочном и  непознанном,  а  точнее,  о  том,  что  в  отеле
происходят  поледние  дни  странные  вещи.  Меня, как новичка,
посвятили  в  подробности.  Дю   барнстокр   подтвердил,   что
действительно,  два  дня  назад  у него пропали туфли, которые
обнаружились  только  к   вечеру   в   номере-музее.   Симонэ,
похохатывая,  сообщил,  что  кто-то  читает  его  книги  -  по
преимуществу специальную литературу, делает на полях пометки -
по  преимуществу совершенно безграмотные. Хозяин, задыхаясь от
удовольствия, поведал о сегодняшнем случае с дымящейся трубкой
и газетой и добавил, что ночами кто-то бродит по дому. Госпожа
мозес, нисколько не чинясь, охотно подтвердила эти сообщения и
добавила,  что вчера ночью кто-то заглянул к ней в окно. Симон
симонэ похвастался, будто он вот спит по ночам как мертвый,  и
ничего  такого  не слышал, а чадо хрипло об'явило - к сведению
всех  присутствующих  -  что  оно,  чадо,  в   общем,   ничего
особенного  против  этих  штучек-дрючек  не  имеет, оно к этим
фокусам-покусам  привыкло,  но  совершенно  не  терпит,  когда
посторонние валяются в его, чадиной, постели.

     Атмосферу  сладкой  жути, воцарившуюся за столом, нарушил
господин физик.

     -  Приезжает  как-то  один  майор  в  незнакомый город, -
об'явил он. - Останавливается в гостинице и велит позвать...

     Внезапно он замолчал и огляделся.

     - Пардон, - произнес он. - Я не уверен, что в присутствии
дам, - тут он поклонился в сторону госпожи мозес, - а  так  же
юно... Э-э... Юношества, - он посмотрел на чадо, - э-э...

     - А, дурацкий анекдот, - сказало чадо с пренебрежением. -
"Все прекрасно, но не делится пополам". Этот?

     - Именно! - Воскликнул симонэ и разразился хохотом.

     - Делится пополам? - Улыбаясь, спросила госпожа мозес.

     - Н е делится! - Сердито поправило чадо.

     -  Ах,  не  делится?  -  Удивилась госпожа мозес. - А что
именно не делится?

     Дитя  открыло было рот, но дю барнстокр сделал неуловимое
движение, и рот оказался заткнут большим румяным  яблоком,  от
которого дитя тут же сочно откусило.

     -  В  конце  концов,  удивительное происходит не только в
нашем отеле, - сказал дю барнстокр.  -  Достаточно  вспомнить,
например,  о  знаменитых  летающих  неопознанных  предметах  и
об'ектах...

     Чадо  с  грохотом отодвинуло стул, поднялось и, продолжая
хрустеть яблоком, направилось к выходу.  Я  все  размышлял,  у
кого  бы спросить, мальчик это, черт возьми, или девочка, а дю
барнстокр продолжал журчать:

     -  ...Джордано бруно, господа, был сожжен не зря. Космос,
несомненно, обитаем не только нами  вопрос  лишь  в  плотности
распределения   разума   во  вселенной.  Будь  я  математиком,
господа, я бы попытался установить вероятность хотя  бы  того,
что   наша   земля  является  об'ектом  чьего-нибудь  научного
внимания...

     "Самого   дю   барнстокра   спросить  как-то  неловко,  -
размышлял я. - Кайса - дура.  У  симонэ  спросить  -  пережить
лишний  вал  загробного  веселья... Впрочем, что это я? Мне-то
какое до этого дело?.. Жаркого еще взять, что ли?

     -  ...Согласитесь,  - журчал дю барнстокр. - Мысль о том,
что чужие глаза внимательно и прилежно изучают  нашу  старушку
планету через бездны космоса...

     -  Подсчитал,  - сказал симонэ. - Если они умеют отличать
населенные планеты от ненаселенных, то это будет единица минус
"е" в степени минус единица.

     -  Неужели  так  и  будет? - Сдержанно ужаснулась госпожа
мозес, одаряя симонэ восхищенной улыбкой.

     Симонэ  заржал,  словно  дворняга  загавкала.  Он даже на
стуле задвигался. Глаза его увлажнились.

     -   Сколько   же  это  будет  в  численном  выражении?  -
Осведомился дю барнстокр, переждав сей акустический налет.

     -  Приблизительно  две  трети,  - ответил симонэ, вытирая
глаза.

     -  Но  это  же  огромная вероятность! - С жаром сказал дю
барнстокр, но тут дверь в столовую за моей спиной  загрохотала
и задребезжала, как будто ее толкали плечом с большой силой. Я
обернулся. На пороге возникла удивительная  фигура.  Массивный
пожилой  мужчина  с  совершенно бульдожьим лицом, облаченный в
какое-то нелепое подобие средневекового камзола  цвета  семги.
Одну  руку  он  держал  за  спиной,  в  другой  сжимал высокую
металлическую кружку.

     - Супу! - Прорычал он, глядя перед собой мутными глазами.

     Возникла   корткая   суета.   Госпожа  мозес  с  какой-то
недостойной торопливостью бросилась к столику с супами, хозяин
отвалился  от  буфета  и  принялся  совершать руками движения,
означающие готовность всячески услужить, а господин  мозес,  -
ибо, несомненно, это был он, - торжественно вздрагивая щеками,
пронес свою кружку к  стулу,  напротив  госпожи  мозес  и  там
уселся, без малого не промахнувшись мимо сиденья.

     -  Погода,  господа,  нынче  снег,  - об'явил он. Госпожа
мозес поставила перед ним суп, он сурово заглянул в тарелку  и
отхлебнул из кружки. - О чем речь? - Осведомился он.

     -  Господин  симонэ подсчитал нам вероятность, - начал дю
барнстокр.

     -  Чушь,  -  сказал господин мозес. - Математика - это не
наука, банр... Барл...  Дю!  А  это  кто?  -  Осведомился  он,
выкатывая   на   меня   правый  глаз.  Мутный  какой-то  глаз,
нехороший.

     -  Позвольте  представить,  -  поспешно  сказал хозяин. -
Господин мозес - инспектор глебски.

     -  Инспектор... - Проворчал мозес. - Фальшивые квитанции,
подложные паспорта... - Он снова строго посмотрел в тарелку  и
отхлебнул  из  кружки.  - Хороший суп сегодня, - сообщил он. -
Ольга, убери это и  дай  какого-нибудь  мяса.  Но  что  же  вы
замолчали, господа? Продолжайте, продолжайте, я слушаю.

     -  По  поводу  мяса,  -  сейчас же сказал симонэ. - Некий
чревоугодник заказал в ресторане филе...

     -  Филе.  Так!  -  Одобрительно  сказал  господин  мозес,
пытаясь разрезать  жаркое  одной  рукой.  Другую  руку  он  не
отнимал от кружки.

     -   Официант  принял  заказ,  -  продолжал  симонэ,  -  а
чревоугодник в ожидании  своего  любимого  блюда  разглядывает
девиц на эстраде...

     -  Смешно,  - сказал господин мозес. - Очень смешно пока.
Соли маловато. Ольга, подай сюда соль. Ну-с?

     Симонэ заколебался.

     -  Пардон,  -  сказал  он  нерешительно.  -  У  меня  тут
появились сильнейшие опасения...

     -  Так.  Опасения,  -  удовлетворенно  повторил  господин
мозес. - А дальше?

     -  Все,  -  сказал с унынием симонэ и откинулся на спинку
стула.

     Мозес воззрился на него.

     - Как все? - Спросил он с негодованием. - Но ему принесли
филе?

     - М-м... Собственно... Нет, - сказал симонэ.

     -  Это  наглость,  -  сказал  мозес.  - Надо было вызвать
метрдотеля. - Он с отвращением отодвинул от себя тарелку. - На
редкость неприятную историю вы нам рассказали, симонэ.

     - Уж какая есть, - сказал симонэ, бледно улыбаясь.

     Мозес отхлебнул из кружки и повернулся к хозяину.

     - Сневар, - сказал он. - Вы нашли негодяя, который крадет
туфли? Инспектор, все равно вы здесь бездельничаете.  Какой-то
негодяй  крадет  туфли и заглядывает в окна. Что вы думаете по
поводу этих краж?

     - Я думаю, что это шутки кого-то из присутствующих.

     - Странная мысль, - неодобрительно сказал мозес.

     -  Нисколько,  -  возразил  я.  - Во-первых, во всех этих
действиях  не  усматривается  никаких  других   целей,   кроме
мистификации.  Во-вторых, собака ведет себя так, словно в доме
только свои.

     -  О  да!  - Произнес хозяин глухим голосом. - Конечно, в
доме только свои. Но  о н был для леля не просто своим. Он был
для него богом, господа!

     Мозес уставился на него.

     - Кто  о н ? - Спросил он строго.

     -  О н . Погибший.

     -  Не  забивайте  мне голову, - сказал мозес. - А если вы
знаете, кто занимается этими  вещами,  то  посоветуйте  ему  -
настоятельно  посоветуйте!  - Прекратить. Вы меня понимаете? -
Он обвел нас налитыми глазами. - Иначе я тоже начну шутить!  -
Рявкнул он.

     Воцарилось  молчание.  По-моему, все пытались представить
себе, чем все это кончится, если мозес тоже начнет шутить.

     Потом   госпожа  мозес  отставила  тарелку,  приложила  к
прекрасным губам салфетку и, подняв глаза к потолку, сообщила:

     - ах, как я люблю красивые закаты! Это пир красоток!

     Я  немедленно  ощутил  сильнейший  позыв к одиночеству. Я
встал и сказал твердо:

     - благодарю вас, господа. До ужина.












Глава 3






     - представления не имею, кто он такой, - произнес хозяин,
разглядывая стакан на свет. - Записался  он  у  меня  в  книге
коммерсантом,  путешествующим по собственной надобности. Но он
не коммерсант.

     Мы  сидели  в  каминной. Жарко полыхал уголь, кресла были
старинные,  настоящие,  надежные.  Портвейн  был  горячий,   с
лимоном,   ароматный.   Полутьма   была  уютная,  красноватая,
совершенно домашняя. На дворе  начиналась  пурга,  в  каминной
трубе   посвистывало.  В  доме  было  тихо,  только  временами
издалека, как с кладбища, доносились взрывы рыдающего  хохота,
до  резкие, как выстрелы, трески удачных клапштоссов. На кухне
кайса позвякивала кастрюлями.

     - Коммерсанты обычно скупы, - продолжал хозяин задумчиво.
- А господин мозес не скуп, нет. "Могу ли  я  осведомиться,  -
спросил  я  его,  -  чьей рекомендацией обязан я честью вашего
посещения?" Вместо ответа он вытащил из бумажника  стокроновый
билет,  поджег  его  зажигалкой,  раскурил  от  него сигару и,
выпустив дым мне в лицо ответил:  "я  мозес,  сударь.  Альберт
мозес! Мозес не нуждается в рекомендациях. Мозес везде и всюду
дома". Что вы на  это  скажете?  Путешествует  по  собственной
надобности...  По  моей  долине  не путешествуют. У меня здесь
ходят на лыжах или лазят по скалам. Здесь тупик. Отсюда никуда
нет дороги.

     Я  совсем  лег  в кресле и скрестил ноги. Было необычайно
приятно расположиться таким вот образом и  с  самым  серьезным
видом размышлять, кто такой господин мозес.

     -  Ну,  хорошо,  - сказал я. - Тупик. А что делает в этом
тупике господин дю барнстокр?

     -  О,  господин дю барнстокр - это совсем другое дело. Он
приезжает ко мне ежегодно вот уже тринадцатый год  подряд.  Он
без ума от моей настойки. А господин мозес, осмелюсь заметить,
постоянно навеселе, а между тем за все время не взял у меня ни
одной бутылки.

     Я значительно хмыкнул и сделал хороший глоток.

     -   Изобретатель,   -   решительно   сказал   хозяин.   -
Изобретатель или волшебник.

     - Вы верите в волшебников, господин сневар?

     - Алек, если вам будет угодно. Просто алек.

     Я поднял бокал и сделал еще один глоток в честь алека.

     - Тогда зовите меня просто петер, - сказал я.

     Хозяин  торжественно  кивнул  и  сделал  хороший глоток в
честь петера.

     -  Верю  ли я в волшебников? - Сказал он. - Вы видели мои
вечные двигатели?

     - Нет. Они работают?

     -  Иногда. Мне приходится часто останавливать их, слишком
быстро изнашиваются детали... Кайса! - Заорал  он  вдруг  так,
что  я  вздрогнул.  -  Еще стакан горячего портвейна господину
инспектору.

     Появилась кайса, очень румяная и слегка растрепанная. Она
подала мне стакан  портвейна,  сделала  книксен,  хихикнула  и
удалилась.

     -  Пышечка,  - пробормотал я машинально. Все-таки зто был
уже третий стакан. Хозяин добродушно хохотнул.

     -  Неотразима, - признал он. - Даже господин дю барнстокр
не удержался и ущипнул ее вчера  за  подбородочек.  А  уж  что
делается с нашим физиком...

     - По-моему, наш физик положил глаза на госпожу мозес...

     -  Госпожа  мозес...  - Задумчиво произнес хозяин. - А вы
знаете,  петер,   у   меня   есть   довольно   веские   доводы
предполагать, что она не госпожа и не мозес.

     Я не возражал. Подумаешь...

     -  Вы,  вероятно, уже заметили, - продолжал хозяин, - что
она гораздо глупее кайсы. И потом... -  Он  понизил  голос.  -
По-моему, мозес ее бьет.

     Я вздрогнул.

     - Как бьет?

     -  По-моему, плеткой. У мозеса есть плетка. Арапник. Едва
я его увидел, как сразу задал  себе  вопрос:  зачем  господину
мозесу арапник? Вы можете ответить на этот вопрос?

     - Ну, знаете, алек... - Сказал я.

     -  Я  не  настаиваю,  -  сказал  хозяин. - Я ни на чем не
настаиваю. Но должен вам заметить... - Он прислушался.

     - Машина, - сказал он. - Слышите?

     Он  поднялся,  подхватил  меховой  жилет  и  направился к
выходу. Я устремился за ним.

     На дворе бушевала настоящая метель. Перед крыльцом стояла
большая черная машина, возле нее в  отсветах  фар  размахивали
руками и ругались.

     - Двадцать крон! - Вопили фальцетом. - Двадцать крон и ни
грошем меньше! Вы что, не видели, какая дорога?

     -  Да  за  двадцать  крон  я  куплю  тебя  вместе с твоим
драндулетом! - Визжали в ответ.

     Хозяин ринулся с крыльца.

     -  Господа!  -  Загудел  его  мощный  голос.  -  Это  все
пустяки!..

     -   Из-за   пятерки   удавиться   готов!  Мне  еще  назад
возвращаться!

     - Пятнадцать, и ни гроша больше! Вымогатель!

     Мне  стало  холодно,  я  вернулся к камину, взял стакан и
направился  в  буфетную.  В  холле  я   задержался   -   дверь
распахнулась  и  на  пороге  появился  громадный,  залепленный
снегом человек с чемоданом в руке. Он сказал  "бр-р-р",  мощно
встряхнулся  и  оказался  светловолосым викингом. Румяное лицо
его было мокрое, на  ресницах  белым  пухом  лежали  снежинки.
Заметив  меня,  он  коротко  улыбнулся,  показав ровные чистые
зубы, и произнес приятным баритоном:

     - олаф андварафорс. Можно просто олаф.

     Я  тоже  представился. Дверь снова распахнулась, появился
хозяин с двумя баулами, а за ним -  маленький,  закутанный  до
глаз   человечек,   тоже   весь  залепленный  снегом  и  очень
недовольный.

     - Проклятые хапуги! - Говорил он с истерическим надрывом.
-  Подрядились  за  пятнадцать.  Ясно,  кажется,  по  семь   с
половиной с носа...

     -  Господа,  господа!  -  Приговаривал  хозяин. - Все это
пустяки... Прошу вас сюда, налево... Господа!..

     Маленький человечек, продолжая кричать про разбитые морды
и про полицию, дал  себя  увлечь  в  контору,  а  викинг  олаф
пробасил: "скряга..." - И принялся оглядываться с таким видом,
словно ожидал здеь обнаружить толпу встречающих.

     - Кто он такой? - Спросил я.

     - Не знаю. Взяли одно такси. Другого не было.

     Он  замолчал,  глядя через мое плечо. Я оглянулся. Ничего
особенного там  не  было.  Только  чуть  колыхалась  портьера,
закрывающая вход в коридор, который вел в каминную и к номерам
мозеса. Наверное от сквозняка.












Глава 4






     к утру метель утихла. Я поднялся на рассвете, когда отель
еще спал, выскочил в одних  трусах  на  крыльцо  и,  крякая  и
вскрикивая,  хорошенько обтерся свежим, пушистым снегом, чтобы
нейтрализовать остаточное действие  трех  стаканов  портвейна.
Солнце  едва  высунулось  из-за  хребта,  и длинная синяя тень
отеля протянулась через долину. Я  заметил,  что  третье  окно
справа  на  втором этаже распахнуто настежь. Видимо, кто-то не
желал даже ночью терять возможность  вдыхать  целебный  горный
воздух.

     Я вернулся к себе, оделся, запер дверь на ключ и вернулся
в буфетную. Кайса, красная, распаренная, уже возилась на кухне
у пылающей плиты. Она поднесла мне кружку какао и сандвич, и я
уничтожил все это, стоя тут же в буфетной и слушая краем  уха,
как  хозяин  мурлыкает  какую-то  песенку у себя в мастерских.
Только бы никого не встретить, думал я.  Утро  слишком  хорошо
для  двоих.  Думая об этом утре, об этом ясном небе, о золотом
солнце, о пустой пушистой долине, я чувствовал себя  таким  же
скрягой,   как   давешний,   закутанный   до   бровей  в  шубу
человечишко, закативший скандал  из-за  пяти  крон.  ( Хинкус,
ходатай по делам несовершеннолетних, в отпуске по болезни. ) И
я  никого  не  встретил,  кроме  сенбернара  леля,  который  с
доброжелательным,   безразличным   видом   наблюдал,   как   я
застегиваю крепления  и  утро,  ясное  небо,  золотое  солнце,
пушистая белая долина - все это досталось мне одному.

     Когда,  совершив десятимильную пробежку к реке и обратно,
я вернулся в отель перекусить, жизнь там уже била ключом.

     В  буфетной  у  кайсы я выяснил, что душ в отеле работает
только  на  первам  этаже,  и  поспешил  за  свежим  бельем  и
полотенцем. Но как я ни спешил, я все же опоздал. Душ оказался
уже занят, из-за двери доносился плеск струй  и  неразборчивое
пение.  Перед  дверью  стоял  симонэ,  тоже с полотенцем через
плечо. Я встал  за  ним,  а  за  мной  сейчас  же  пристроился
господин  дю  барнстокр. Мы закурили. Симонэ, давясь от смеха,
оглядываясь по сторонам,  принялся  рассказывать  анекдот  про
холостяка, который поселился у вдовы с тремя дочками. С первой
дочкой он разделался быстро, а об остальных мы, к счастью  так
ничего  и  не  узнали,  потому  что в холле об'явилась госпожа
мозес, которая спросила у нас, не проходил ли  здесь  господин
мозес,  ее супруг и повелитель. Господин дю барнстокр галантно
ответил, что, увы, нет. Симонэ, облизнувшись, впился в госпожу
мозес  томным  взором, а я прислушался к голосу, доносившемуся
из душевой,  и  высказал  предположение,  что  господин  мозес
находится там. Госпожа мозес встретила это предположение явным
недоверием. Она улыбнулась, покачала головой и  поведала  нам,
что  в  особняке  на  рю  де  шаннель  у  них две ванны - одна
золотая, а другая платиновая, и когда мы не  нашлись,  что  на
это  ответить,  сообщила, что пойдет поищет господина мозеса в
другом месте. Симонэ, гоготнув,тут  же  вызвался  сопровождать
ее, и мы с дю барнстокром остались вдвоем, но ненадолго, ибо к
нам тут же присоединился  господин  хинкус,  ходатай,  который
немедленно  принялся раздражаться в том смысле, что деньги вот
дерут за двоих, а душ вот работает только  один.  Господин  дю
барнстокр  успокоил  его:  извлек  у  него  из  полотенца  два
леденцовых петушка на палочке. Хинкус  немедленно  замолчал  и
даже, бедняга, переменился в лице. Он принял петушки, сунул их
в рот и уставился на  великого  престидижитатора  с  ужасом  и
недоверием.   Господин   же   дю  барнстокр,  очень  довольный
произведенным эффектом, пустился развлекать нас  умножением  и
делением в уме многозначных чисел.

     А  в  душе все шумели струи, и только пение прекратилось,
сменившись неразборчивым бормотанием. С верхнего этажа, тяжело
ступая,  сошли  рука об руку господин мозес и белокурый викинг
олаф. Сойдя, они расстались. Господин  мозес,  прихлебывая  на
ходу, унес свою кружку к себе за портьеру, а викинг, не говоря
ни слова, встал в наш строй. Я посмотрел на часы. Мы ждали уже
больше десяти минут.

     Хлопнула   входная  дверь.  Мимо  нас,  не  задерживаясь,
пронеслось наверх неслышными скачками чадо, оставив  за  собой
запахи  бензина,  пота и духов. И тут до моего сознания дошло,
что из из кухни слышатся голоса хозяина и  кайсы,  и  какое-то
странное  подозрение впервые осенило меня. Я в нерешительности
уставился на дверь душевой. Хинкус вдруг  что-то  неразборчиво
пробормотал и, толкнув олафа плечом, устремился в холл.

     -  Послушайте,  -  сказал я. - Кто-нибудь приехал сегодня
утром?

     -  Только  вот  эти  господа,  -  сказал  дю барнстокр. -
Господин андварафорс и  господин...  Э..  Вот  этот  маленький
господин, который только что ушел..

     - Мы приехали вчера вечером, - возразил олаф.

     Я   и   сам  знал,  когда  они  приехали.  На  секунду  в
воображении  моем  возникло  видение   скелета,   мурлыкавшего
песенки  под  горячими струями и моющего у себя под мышками. Я
рассердился и толкнул дверь. В душевой никого не было.  Шумела
пущенная  до отказа горячая вода, пар стоял столбом, на крючке
висела знакомая брезентовая куртка погибшего альпиниста, а  на
дубовой  скамье  под  нею  бормотал  и  посвитывал  старенький
транзисторный приемник.

     - Кэ дьябль! - Воскликнул дю барнстокр. - Хозяин!

     Поднялся  шум. Бухая тяжелыми башмаками, прибежал хозяин.
Вынырнул, словно из-под земли симонэ. Перегнулось через перила
чадо  с  окурком,  прилипшим  к нижней губе. Из холла опасливо
выглянул хинкус.

     -  Это  невероятно, - возбужденно говорил дю барнстокр. -
Мы стоим здесь и ждем никак не менее четверти часа!..

     -  А  у  меня опять кто-то на постели валялся, - сообщило
сверху чадо. - И полотенце мокрое.

     В глазах симонэ прыгало дьявольское веселье.

     -   Господа,   господа,   -  приговаривал  хозяин,  делая
успокаивающие жесты. Он заглянул  в  душевую  и  прежде  всего
выключил  воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и
повернулся к нам. Лицо у него было торжественное. - Господа! -
Произнес    он    глухим    голосом.    -    Я   могу   только
засвидетельствовать факты. Это  его приемник, господа. И это
 его куртка...

     Я  молча  отстранил  хозяина,  вошел в душевую и запер за
собой дверь. Уже  содрав  с  себя  одежду,  я  сообразил,  что
очередь,  собственно  не  моя,  а симонэ, но никаких угрызений
совести не ощутил. Он же и  устроил,  подумал  я  со  злостью.
Пусть теперь постоит. Сколько воды зря пропало...

     Когда  я  вышел  из  душевой,  публика в холле продолжала
обсуждать происшествие. Ничего нового, впрочем, не говорилось,
и  я  не  стал  задерживаться.  На  лестнице  я  миновал чадо,
по-прежнему висящее на перилах. "Сумасшедший дом",  -  сказало
оно мне с вызовом. Я промолчал и пошел прямо к себе в номер.

     Под   влиянием  душа  и  приятной  усталости  злость  моя
совершенно улеглась. Я придвинул к окну кресло,  выбрал  самую
толстую  и самую серьезную книгу и уселся, задрав ноги на край
стола.  На  первой  же  странице  я  задремал  и   пробудился,
вероятно, часа через полтора - солнце переместилось изрядно, и
тень отеля лежала теперь перед моим окном. Судя  по  тени,  на
крыше  сидел  человек,  и я спросонок подумал, что это, должно
быть, унылый шалун симонэ - прыгает там с  трубы  на  трубу  и
регочет.  Я  снова  заснул,  потом  книга  свалилась на пол, я
вздрогнул и проснулся окончательно. Теперь на крыше  отчетливо
виднелись тени двух человек - один, по-видимому, сидел, другой
стоял. Загорают, подумал я  и  отправился  умываться.  Пока  я
умывался,  мне  пришло  в  голову,  что неплохо было бы выпить
чашечку кофе для бодрости. Я закурил и вышел в  коридор.  Было
уже что-то около трех.

     На  лестничной  площадке  я  встретился  с  хинкусом.  Он
спускался по чердачной лестнице, и вид  у  него  был  какой-то
странный.  Он  был голый до пояса и лоснился от пота, глаза не
мигали, руками он прижимал к груди ком  мятой  одежды.  Увидев
меня, он сильно вздрогнул и остановился.

     -  Загораете?  -  Спросил  я из вежливости. - Смотрите не
сгорите. Вид у вас нездоровый.

     Проявив  таким  образом заботу о ближнем, я, не дожидаясь
ответа, пошел вниз. Хинкус топал по ступенькам следом.

     - Захотелось вот выпить, - проговорил он хрипловато.

     -  Вы  бы  все-таки оделись, - посоветовал я. - Вдруг там
госпожа мозес...

     - Да, - сказал он. - Натурально. Совсем забыл.

     Он  остановился и принялся торопливо напяливать рубашку и
куртку, а я пошел в буфетную, где получил от кайсы  тарелку  с
холодным  ростбифом,  хлеб и кофе. Хинкус, уже одетый и уже не
такой зеленый, присоединился ко мне и  потребовал  чего-нибудь
покрепче.

     -  Симонэ  тоже  там?  -  Спросил  я. Мне пришло в голову
скоротать время за бильярдом.

     -  Где?  - Отрывисто спросил хинкус, осторожно поднося ко
рту полную рюмку.

     - На крыше.

     Рука  у хинкуса дрогнула, бренди потекло по пальцам... Он
торопливо выпил, потянул носом воздух и, вытирая рот  ладонью,
сказал:

     - нет. Никого там нет.

     Я  с  удивлением  посмотрел  на  него.  Губы  у него были
поджаты, он наливал себе вторую рюмку.

     -  Странно,  -  сказал я. - Мне почему-то показалось, что
симонэ тоже там, на крыше.

     -  А  вы  перекреститесь,  чтобы вам не казалось, - грубо
ответил ходатай по делам, выпил и налил снова.

     - Что это с вами? - Спросил я.

     Некоторое время он молча смотрел на полную рюмку.

     -  Так, - сказал он наконец, - неприятности. Могут быть у
человека неприятности?

     Было в нем что-то жалкое, и я смягчился.

     - Да, конечно, - сказал я. - Извините.

     Он хлопнул третью рюмку и вдруг сказал:

     - послушайте, а вы не хотите позагорать на крыше?

     - Да нет, спасибо, - боюсь сгореть. Кожа чувствительная.

     Он подумал, взял бутылку, навинтил колпак.

     Воздух  там хорош, - произнес он. - И вид прекрасный. Вся
долина, как на ладони... Горы...

     -  Пойдемте,  сыграем  в  билльярд,  -  предложил я. - Вы
играете?

     Он впервые посмотрел мне прямо в лицо маленькими больными
глазами.

     - Нет, - сказал он. - Я уж лучше подышу воздухом.

     Затем  он  снова отвинтил колпачок и налил себе четвертую
рюмку. Я доел ростбиф, выпил кофе и собрался  уходить.  Хинкус
тупо рассматривал свою рюмку с бренди.

     - Смотрите не свалитесь с крыши, - сказал я ему.

     Он  криво  ухмыльнулся  и  ничего  не  ответил.  Я  снова
поднялся на второй этаж. Стука  шаров  не  было  слышно,  и  я
толкнулся  в  номер  симонэ.  Никто не отозвался. Из-за дверей
соседнего номера слышались неразборчивые голоса и я постучался
туда.  Симонэ  там  тоже не было. Дю барнстокр и олаф, сидя за
столом, играли в карты. Они были очень увлечены.

     Я  извинился  и  закрыл  дверь.  Ладно,  погоняю  шары  в
одиночку. В сущности, никакой разницы нет. Даже еще  лучше.  Я
направился к билльярдной и по дороге испытал небольшой шок. По
чердачной  лестнице,  придерживая  подол  длинного  роскошного
платья,  спускалась госпожа мозес. Увидев меня, она улыбнулась
совершенно обворожительно.

     - Вы тоже загорали? - Ляпнул я, потерявшись.

     -  Загорала?  Я?  Что  за странная мысль? - Она пересекла
площадку и приблизилась ко мне. - Какие странные предположения
вы высказываете, инспектор!

     -  Не называйте меня, пожалуйста, инспектором, - попросил
я. - Мне до такой степени надоело слышать это на работе...

     -   Я  о-бо-жаю  полицию,  -  произнесла  госпожа  мозес,
закатывая прекрасные глаза. - Эти герои, эти  смельчаки...  Вы
ведь смельчак, не правда ли?

     Как-то  само  собой получилось, что я предложил ей руку и
повел  в  билльярдную.  Рука  у  нее  была  белая,  твердая  и
удивительно холодная.

     - Сударыня, - сказал я. - Да вы совсем замерзли...

     -   Нисколько,   инспектор,  -  ответила  она  и  тут  же
спохватилась. - Простите, но как же мне вас называть?

     - Может быть, петер? - Предложил я.

     - Это было бы прелестно. У меня был друг петер, барон фон
готтескнехт. Вы не знакомы?.. Однако, тогда вам придется звать
меня ольгой. А если услышит мозес?

     Мы  прошли  через  столовую  и оказались в билльярдной. В
билльярдной  был  симонэ.  Почему-то  он  лежал  на   полу   в
неглубокой,  но широкой нише. Лицо у него было красное, волосы
взлохмачены.

     - Симон! - Воскликнула госпожа мозес и приложила ладони к
щекам. - Что с вами?

     В  ответ  симонэ заклекотал и, упираясь руками и ногами в
края ниши, полез к потолку.

     - Боже мой, да вы убьетесь! - Закричала госпожа мозес.

     -  В  самом  деле,  симонэ,  -  сказал  я с досадой. - Вы
сломаете себе шею.

     Однако шалун и не думал убиваться или ломать себе шею. Он
добрался до потолка, повисел там, все более наливаясь  кровью,
потом  мягко  спрыгнул  вниз  и отдал нам честь. Госпожа мозес
зааплодировала.

     - Вы просто чудо, симон, - сказала она. - Как муха!

     -  Ну  что, инспектор, - сказал симонэ, чуть задыхаясь. -
Сразимся во славу прекрасной дамы? - Он схватил кий  и  сделал
фехтовальный выпад. -Я вас вызываю, инспектор глебски!

     С  этими словами он повернулся к билльярдному столу и, не
целясь, с таким треском залепил восьмерку в  угол  через  весь
стол,  что  у  меня  в глазах потемнело. Однако отступать было
некуда. Я угрюмо взял кий.

     -  Сражайтесь,  господа,  сражайтесь,  -  сказала госпожа
мозес. - Прекрасная дама оставляет  залог  победителю.  -  Она
бросила  на середину стола кружевной платочек. - А я вынуждена
покинуть вас. - Она послала нам воздушный поцелуй и удалилась.

     -  Чертовски завлекательная женщина, - заявил симонэ. - С
ума можно сойти. - Он подцепил кием платочек, погрузил  нос  в
кружева и закатил глаза. - Прелесть!.. У вас, я вижу, тоже без
всякого успеха, инспектор?

     -  Вы бы побольше путались под ногами, - мрачно сказал я,
собирая шары в треугольник. - Кто вас просил торчать здесь,  в
билльярдной?

     -  А зачем вы, голова садовая, повели ее в билльярдную? -
Резонно возразил симонэ, разбивая пирамиду.

     -  Не в буфетную же мне ее вести... - Проворчал я и пошел
вокруг стола, выбирая шар полегче.

     -  Глядите-ка,  -  сказал  симонэ.  Он  стоял  у  окна  и
заглядывал куда-то вбок. - Какой-то дурак  сидит  на  крыше...
Пардон! Два дурака. Один стоит, я принял его за печную трубу.

     -  Это хинкус, - проворчал я, пристраиваясь поудобнее для
удара.

     -  Хинкус  -  это  такой маленький и все время брюзжит, -
сказал симонэ. - Ерундовый человечек. Вот олаф - это да. Истый
потомок  древних  конунгов,  вот  что  я  вам скажу, инспектор
глебски.

     Я  наконец  ударил.  И  промазал.  Совсем  несложный  шар
промазал. Обидно. Я осмотрел  конец  кия,  потрогал  наклейку.
Наклейка была в порядке.

     -  Не  разглядывайте,  не разглядывайте, - сказал симонэ,
подходя к столу. - Нет у вас никаких оправданий.

     Он  ударил.  Потом  еще раз ударил. Хлестко, с треском, с
лязгом. Я застонал и пошел к  окну,  чтобы  не  видеть  этого.
Симонэ еще раз ударил и сказал:

     - пардон. Действуйте, инспектор.

     Тень  сидящего человека запрокинула голову и подняла руку
с бутылкой. Я понял, что  это  хинкус.  Сейчас  отхлебнет  как
следует  и  передаст  бутылку стоящему. А кто это, собственно,
стоит?

     -  Вы  будете  бить  или нет? - Спросил симонэ. - Что там
такое?

     -  Хинкус  надирается,  -  сказал  я.  -  Ох, свалится он
сегодня с крыши...

     Хинкус  основательно  присосался,  а затем принял прежнюю
позу. Угощать стоявшего он не стал. Кто же это такой?  А,  так
это  же  чадо,  наверное...  Я  вернулся  к  столу, выбрал шар
полегче и опять промазал.

     -  Вы  читали  мемуары  кориолиса  о  бильярдной  игре? -
Спросил симонэ.

     - Нет, - сказал я мрачно. - И не собираюсь.

     - А я вот читал, - сказал симонэ. Он в два удара закончил
партию и наконец разразился своим жутким  хохотом.  Я  положил
кий поперек стола.

     -   Вы   остались   без  партнера,  симонэ,  -  сказал  я
мстительно.  -  Можете  теперь  сморкаться  в  свой   приз   в
одиночестве.

     Симонэ взял платочек и торжественно сунул его в нагрудный
карман.

     - Прекрасно, - сказал он. - Чем мы теперь займемся?

     Я подумал.

     - Пойду-ка я побреюсь. Обед скоро.

     Мы вышли в коридор и сразу же наткнулись на чадо любимого
покойного брата дю барнстокра. Чадо загородило нам  дорогу  и,
нагло поблескивая вытаращенными черными окулярами, потребовало
сигаретку.

     -  Как там хинкус? - Спросил я, доставая пачку. - Здорово
надрался?

     -  Хинкус?  Ах,  этот...  -  Чадо закурило и, сложив губы
колечком, выпустило дым.  -  Ну,  надраться  не  надрался,  но
зарядился основательно и еще взял бутылку с собой.

     - Вы тоже с ним заряжались? - Спросил симонэ с интересом.

     Чадо пренебрежительно фыркнуло.

     -  Черта  с  два!  Он  меня  и  не заметил. Ведь там была
кайса...

     Тут  мне  пришло  в  голову,  что  пора наконец выяснить,
парень это или девушка, и я раскинул сеть.

     - Значит, вы были в буфетной? - Спросил я вкрадчиво.

     - Да. А что? Полиция не разрешает?

     - Полиция хочет знать, что вы там делали.

     -  И  научный  мир тоже, - добавил симонэ. Кажется, та же
мысль пришла в голову и ему.

     - Кофе пить полиция разрешает? - Осведомилось чадо.

     - Да, - ответил я. - А еще что вы там делали?

     Вот сейчас... Не может же оно сказать:"я закусывало"...

     -  А  ничего,  -  хладнокровно  ответило  чадо.  - Кофе и
пирожки с кремом. Вот и все мои занятия в буфетной.

     - Сладкое перед обедом вредно, - с упреком сказал симонэ.
Он был явно разочарован. Я тоже.

     - Ну, ладно, - пробормотал я. - Пойду побреюсь.

     -  Может  быть,  есть  еще  вопросы?  - Спросило чадо нам
вслед.

     - Да нет, бог с вами, - сказал я.

     Хлопнула дверь: чадо удалилось в свой номер.

     -  Схожу-ка  я  перекушу, - сказал симонэ, останавливаясь
возле лестничной площадки. - Пойдемте, инспектор, до обеда еще
час с лишним...

     Я  отказался и мы разошлись. Симонэ застучал ботинками по
ступенькам, а я направился в свой номер. В тот момент, когда я
проходил  мимо  номера-музея,  там  послышался треск, что-то с
грохотом   повалилось,   разбилось   что-то   стеклянное,    и
послышалось   недовольное  ворчанье.  Я  заглянул  в  номер  и
обнаружил там господина мозеса. Господин мозес, высоко  задрав
одной  рукой  край  ковра,  а  в другой сжимая свою неизменную
кружку, с отвращением глядел  на  опрокинутую  тумбочку  и  на
черепки разбитой вазы.

     -  Проклятый  притон,  -  прохрипел  он  при виде меня. -
Грязное логово!

     - Что вы тут делаете? - Спросил я.

     Господин мозес немедленно взвинтился.

     -  Что  я  тут  делаю?  - Взревел он, изо всех сил рванув
ковер на себя. При  этом  он  чуть  не  потерял  равновесие  и
повалился  в  кресло.  -  Я  ищу мерзавца, который шатается по
отелю, ворует вещи у  порядочных  людей,  топает  по  ночам  в
коридорах  и  заглядывает в окна к моей жене! Какого дьявола я
должен этим заниматься, когда в доме торчит полицейский?

     Он швырнул ковер и повернулся ко мне. Я даже попятился.

     -  А  может  быть, я должен об'явить награду? - Продолжал
он, взвинчивая себя все круче. -  Извольте,  об'явлю.  Сколько
вам  нужно,  вы, инспектор? Пятьсот? Тысячу? Извольте: полторы
тысячи крон тому, кто найдет мои пропавшие золотые  часы!  Две
тысячи крон!

     -  У  вас  пропали часы? - Спросил я, нахмурившись. Шутки
кончились. Золотые часы - это не войлочные туфли и не  занятый
душ.

     - Да!

     - Когда вы видели их в последний раз?

     - Сегодня рано утром. Они лежали на столе.

     Я подумал.

     -  Советую вам, - сказал я наконец, - написать формальное
заявление. Тогда я вызову полицию.

     Мозес  уставился  на  меня, и некоторое время мы молчали.
Потом он отхлебнул из кружки и сказал:

     -  на  кой  черт вам заявлять в полицию? Я вовсе не хочу,
чтобы мое имя трепали вонючие газетчики. Почему вы  не  можете
заняться этим сами? Я же об'явил награду. Хотите задаток?

     -  Мне неудобно вмешиваться в это дело, - возразил я. - Я
не частный сыщик, я государственный служащий.

     - Ладно, - сказал он вдруг. - Я подумаю... - Он помолчал.
- Может быть, они сами найдутся. Хотелось  бы  надеяться,  что
это  очередная  глупая  шутка.  Но  если  часы  не найдутся до
завтра, утром я напишу это заявление.

     На этом мы и порешили. Мозес пошел к себе, а я к себе.

     Не  знаю, что новенького обнаружил мозес у себя в номере.
У меня новенького было полно. Во-первых, на двери  косо  висел
лозунг   "когда  я  слышу  слово  "культура",  я  вызываю  мою
полицию". Лозунг  я,  конечно,  содрал,  но  это  было  только
начало.  Стол  в  моем  номере  оказался  залит  уже застывшим
гуммиарабиком - поливали прямо из  бутылки,  бутылка  валялась
тут  же,  -  и  в  центре этой засохшей лужи красовался листок
бумаги.  Записка.  Совершенно   дурацкая   записка.   Корявыми
печатными буквами было написано: "господина инспектора глебски
извещают, что в отеле находится в настоящее время  под  именем
хинкус   опасный   гангстер,  маньяк  и  садист,  известный  в
преступных кругах под кличкой  филин.  Он  вооружен  и  грозит
смертью   одному   из  клиентов  отеля.  Господина  инспектора
убедительно просят принять какие-нибудь меры."

     Я  был  до  такой  степени взбешен и ошарашен, что прочел
записку дважды,  прежде  чем  понял  ее  содержание.  Потом  я
закурил  сигарету  и оглядел номер. Следов, конечно, я никаких
не  заметил.  Я  расправил  смятый  лозунг  и  сравнил  его  с
запиской.  Буквы лозунга были тоже печатные и тоже корявые, но
выписаны они были карандашом. Впрочем, с лозунгом и  так  было
все  ясно  -  это  была, конечно, чадова работа. Просто шутка.
Один из тех дурацких лозунгов,  которые  французские  студенты
писали  на  стенах  сорбонны.  С  запиской  же  дело  обстояло
значительно  хуже.  Мистификатор  мог  подсунуть  записку  под
дверь,  мог  воткнуть  в замочную скважину, просто положить на
стол и  придавить,  например,  пепельницей.  Нужно  было  быть
кретином   или  полным  дикарем,  чтобы  ради  дурацкой  шутки
загадить  такой  хороший  стол.  Кретинов  здесь  полно,   это
верно...  Но  не  до  такой  же  степени!  Я еще раз перечитал
записку, изо всех сил затянулся и подошел к окну. Вот  тебе  и
отпуск, подумал я. Вот тебе и долгожданная свобода...

     Солнце  было  уже совсем низко, тень от отеля протянулась
на  добрую  сотню  метров.  На   крыше,запрокинув   голову   и
присосавшись  к  бутылке, по-прежнему торчал опасный гангстер,
маньяк и садист господин хинкус. Он был один.












Глава 5






     я   остановился   перед   номером   хинкуса  и  осторожно
огляделся.  Коридор  был,  как  всегда,  пуст.  Из  бильярдной
доносился  треск  шаров  - там был симонэ. Дю барнстокр и олаф
сидели в номере у олафа. Чадо возилось  с  мотоциклом.  Мозесы
были  у  себя.  Хинкус  сидел  на  крыше.  Пять минут назад он
спустился  в  буфетную,  взял  еще  бутылку,  зашел  в  номер,
облачился  в  шубу  и  теперь намерен, вероятно, дышать чистым
воздухом по крайней  мере  до  обеда.  А  я  стоял  перед  его
номером, пробовал в замочной скважине ключи из связки, которую
утащил из конторки хозяина, и готовился совершить  должностной
проступок.

     Пятый  или  шестой ключ мягко щелкнул, и я проскользнул в
номер. Я сделал это так, как  обычно  делают  герои  шпионских
боевиков,  - других способов я не знал. Солнце уже почти зашло
за хребет, но в номере было довольно светло. Вид у номера  был
нежилой,  кровать  не  смята,  пепельница пуста и чиста, а оба
баула стояли прямо посередине комнаты.

     Содержание    первого,   более   тяжелого   баула   сразу
насторожило меня. Это был типичный фальшивый  багаж:  какое-то
тряпье,  драные  простыни и наволочки, пачка книг, подобранных
самым нелепым образом. Настоящий багаж  содержался  во  втором
бауле.  Здесь  было  три  смены белья, пижама, несессер, набор
авторучек, пачка денег - солидная пачка, больше моей -  и  две
дюжины  носовых  платков.  Была там также небольшая серебряная
фляжка  -  пустая,  футляр  с  темными  очками  и  бутылка   с
иностранной  наклейкой  -  полная.  А  на самом дне баула, под
бельем, я нашел массивные золотые  часы  и  маленький  дамский
браунинг.

     Я  сел  на  пол  и  прислушался.  Пока  все было тихо, но
времени на  размышление  у  меня  оставалось  крайне  мало.  Я
оглядел  часы.  На  крышке была выгравирована какая-то сложная
монограмма, золото было  настоящее,  червоное,  с  красноватым
отблеском,  циферблат  был  украшен знаками зодиака. Это были,
несомненно, пропавшие часы господина мозеса. Потом  я  оглядел
пистолет. Никелированная безделушка с перламутровой рукояткой,
строго говоря, вообще  не  оружие...  Вздор,  все  это  вздор.
Гангстеры  не  обременяют  себя  такой  чепухой.  И если на то
пошло,  гангстеры  не  воруют  часов,  даже  таких  тяжелых  и
массивных. Настоящие гангстеры, с именем и репутацией.

     Так-так-так...  Давай-ка быстренько сформулируем. Никаких
доказательств, что хинкус - опасный гангстер, маньяк и садист,
и  сколько  угодно  доказательств,  что  кому-то очень хочется
выдать его за гангстера. Правда, фальшивый багаж...

     Я  снова  прислушался. В столовой звенели посудой - кайса
уже накрывала на стол.  Кто-то  протопал  мимо  дверей.  Голос
симонэ  зычно  осведомился:  "а  где же инспектор? Где он, наш
храбрец?"  Пронзительно  взвизгнула  кайса,  леденящий   хохот
сотряс  этаж.  Пора было удирать. Я торопливо разрядил обойму,
сунул патроны в карман, а пистолет и часы вернул на дно баула.
Я  едва  успел  выскочить и повернуть ключ, как в другом конце
коридора появился дю барнстокр.

     -  Дорогой инспектор! - Провозгласил он. - Победа, слава,
богатство! Таков всегдашний удел дю барнстокров.

     Я  пошел  ему  навстречу и мы сблизились возле дверей его
номера.

     - Обчистили олафа? - Сказал я.

     -  Представьте себе, да! - Сказал он, счастливо улыбаясь.
- Наш милый олаф слишком уж  методичен.  Играет,  как  машина,
никакой  фантазии.  Даже скучно... Кстати, милый инспектор. Вы
знаете, какую штуку учудил наш дорогой  покойник?  Зайдемте-ка
на минуточку ко мне...

     Он  втащил  меня  к  себе  в  номер,  пихнул  в  кресло и
предложил сигару.

     -  Где  же  она?  -  Пробормотал  он,  похлопывая себя по
карманам. -  Ага!  Вот,  извольте  взглянуть,  что  я  получил
сегодня. - Он протянул мне смятый клочок бумаги.

     Это  опять  была  записка.  Корявыми печатными буквами, с
орфографическими ошибками там было написано: "мы вас нашли.  Я
держу   вас  на  мушке.  Не  пытайтесь  бежать  и  не  делайте
глупостей. Стрелять  буду  без  предупреждения.  Ф.".  Стиснув
зубами сигару, я перечитал это послание дважды и трижды.

     -  Прелестно,  не  правда  ли?  -  Сказал  дю  барнстокр,
охорашиваясь перед зеркалом.

     - Как она к вам попала?

     -  Ее  подбросили  в номер к олафу, когда мы играли. Олаф
отправился в буфет за спиртным, а  я  сидел  и  курил  сигару.
Раздался  стук в дверь, я сказал: "да-да, войдите", - но никто
не вошел. Я удивился, и вдруг я увидел, что у двери лежит  эта
записка. Видимо, ее подсунули под дверь.

     -  Вы, конечно, выглянули в коридор и, конечно, никого не
увидели, - сказал я.

     -  Ну,  мне  пришлось  довольно  долго выкарабкиваться из
кресла, - сказал дю барнстокр. - Пойдемте? Откровенно  говоря,
я основательно проголодался.

     Я  положил записку в карман, и мы отправились в столовую,
захватив по дороге чадо.

     Кажется,  все уже были в сборе. Госпожа мозес обслуживала
господина мозеса,  симонэ  и  олаф  топтались  возле  стола  с
закусками,  хозяин  разливал  настойку.  Дю  барнстокр  и чадо
отправились на свои  места,  а  я  присоединился  к  мужчинам.
Симонэ   зловещим  шепотом  рассказывал  олафу  о  воздействии
эдельвейсовой настойки  на  человеческие  внутренности.  Олаф,
добродушно  хмыкая,  поедал  икру. Тут вошла кайса и принялась
тарахтеть, обращаясь к хозяину:

     -  они не желают идти, они сказали, раз не все собрались,
так и они не придут.  Они  так  и  сказали...  И  две  бутылки
пустые...

     - Так поди и скажи, что все собрались, - приказал хозяин.

     - Они мне не верят, я и так сказала, что все собрались, а
они мне...

     - О ком речь? - Отрывисто вопросил господин мозес.

     -  Речь  идет о господине хинкусе, - ответил хозяин. - Он
все еще пребывает на крыше, а я...

     -  Чего  там на крыше! - Сиплым басом сказало чадо. - Вон
он, хинкус! - И оно указало вилкой на олафа.

     -  Дитя  мое,  вы  заблуждаетесь,  -  мягко  произнес  дю
барнстокр, а олаф добродушно осклабился и прогудел:

     - олаф андварафорс, детка. Можно просто олаф.

     - А почему тогда он?.. - Вилка протянулась в мою сторону.

     -  Какого  дьявола,  сневар?!  - Сказал мозес. - Не хочет
идти, пусть торчит на морозе.

     -   Уважаемый   господин   мозес,  -  произнес  хозяин  с
достоинством. - Именно сейчас желательно,  чтобы  все  были  в
сборе.  Я  имею сообщить моим уважаемым гостям весьма приятную
новость... Кайса, быстро!

     - Да не идут они...

     Я поставил тарелку с закуской на столик.

     - Погодите, - сказал я. - Я его сейчас приведу.

     Выходя   из   столовой  я  услыхал,  как  симонэ  сказал:
"правильно! Пусть-ка полиция займется своим  делом",  -  после
чего  залился  кладбищенским  хохотом,  сопровождавшим меня до
самой чердачной лестницы.

     Я поднялся по лестнице, толкнул грубую деревянную дверь и
оказался в круглом, сплошь застекленном павильончике с  узкими
скамейками  для отдыха вдоль стен. Здесь было холодно, странно
пахло снегом и пылью, горой громоздились  сложенные  шезлонги.
Фанерная дверь, ведущая на крышу, была приоткрыта.

     Плоская  крыша  была  покрыта толстым слоем снега, вокруг
павильончика  снег  был  утоптан,  а  дальше,  к  покосившейся
антенне,  вела  тропинка,  и  в конце этой тропинки неподвижно
сидел в шезлонге закутанный хинкус. Левой рукой он придерживал
на  колене  бутылку,  а правую прятал за пазухой, должно быть,
отогревая. Лица его почти не  было  видно,  оно  было  закрыто
воротником    шубы   и   козырьком   меховой   шапки,   только
настороженные  глаза  поблескивали  оттуда,  словно   тарантул
глядел из норки.

     -  Пойдемте,  хинкус,  -  сказал  я. - Все собрались, вас
ждут.

     - Все? - Хрипло спросил он.

     Я  кивнул и огляделся. Солнце скрылось за хребтом, снег в
долине казался лиловым, в темнеющее небо  поднималась  бледная
луна.  Краем глаза я заметил, что хинкус внимательно следит за
мной.

     - А чего меня ждать? - Спросил он. - Начинали бы...

     - Хозяин хочет сделать вам какой-то сюрприз.

     -  Сюрприз...  - Сказал хинкус и покашлял. - Туберкулез у
меня, - сообщил он вдруг. - Врачи говорят, мне все время  надо
быть на свежем воздухе... И мясо черномясой курицы...

     Мне стало его жалко.

     -  Черт возьми, - сказал я искренне. - Сочувствую вам. Но
обедать-то все-таки тоже нужно...

     -  Нужно,  конечно, - согласился он и встал. - Пообедаю и
опять сюда вернусь. - Он поставил бутылку в  снег.  -  Как  вы
думаете, врут доктора или нет? Насчет свежего воздуха...

     -  Ну-ну,  хинкус, - сказал я. - Туберкулез теперь лечат.
Это вам не девятнадцатый век.

     -  Да,  наверное,  -  вяло  согласился  он. Мы свернули в
коридор. В столовой звенела посуда, гудели голоса. - Вы идите,
я шубу сброшу, - сказал он, останавливаясь у своей двери.

     Я кивнул и вошел в столовую.

     - А где арестованный? - Громкогласно спросил симонэ.

     - Все в порядке, - сказал я. - Сейчас придет.

     Дю  барнстокр  что-то  рассказывал о магии чисел. Госпожа
мозес ахала. Симонэ отрывисто похохатывал. "Бросьте,  бардл...
Дюбр...  -  Гудел  мозес.  - Все это - средневековый вздор." Я
налил себе хорошую порцию супу, и тут появился хинкус. Губы  у
него  дрожали,  и  опять  он  был  какой-то  зеленоватый.  Его
встретил  взрыв  приветствий,  а  он,  торопливо  обведя  стол
глазами,  как-то  неуверенно  направился  к своему месту между
мною и олафом. В  это  время  хозяин  постучал  ножом  о  край
тарелки.

     -  Господа!  -  Торжественно  провозгласил  он.  -  Прошу
минуточку внимания! Теперь, когда мы все  собрались  здесь,  я
позволю  себе  сообщить  вам  приятную  новость. Идя навстречу
многочисленным пожеланиям гостей, администрация отеля  приняла
решение  устроить сегодня праздничный бал встречи весны. Конца
обеду не будет! Танцы, господа, вино, карты, веселая беседа!

     Симонэ с треском ударил в костлявые ладони. Госпожа мозес
тоже  зааплодировала.  Все  оживились,  и  даже   неуступчивый
господин   мозес,   сделав  основательный  глоток  из  кружки,
просипел: "ну, карты - это еще куда ни шло..." А дитя  стучало
вилкой  о  стол  и  показывало мне язык. Розовый такой язычок,
вполне приятного вида. И в самый разгар этого шума и оживления
хинкус вдруг придвинулся ко мне и зашептал на ухо:

     -  слушайте,  инспектор,  вы, говорят, полицейский... Что
мне делать? Полез я сейчас в баул... За лекарством. Мне велено
пить  перед  обедом  микстуру  какую-то... А у меня там... Ну,
одежда какая-то теплая, жилет меховой, носки там... Так ничего
этого  у  меня  не  осталось.  Тряпки  какие-то  не мои, белье
рваное... И книжки...

     Я  осторожно  опустил  ложку на стол и посмотрел на него.
Глаза у него были круглые,  правое  веко  подергивалось,  и  в
глазах был страх. Крупный гангстер. Маньяк и садист.

     - Ну, хорошо, - сказал я сквозь зубы. - А чего вы от меня
хотите?

     Он сразу как-то увял и втянул голову в плечи.

     - Да нет... Ничего... Я только не понимаю, это шутка, или
как... Если кража, то ведь вы  полицейский...  А  может  быть,
конечно, и шутка, как вы полагаете?

     - Да, хинкус, - сказал я, отведя глаза и снова принимаясь
за суп. - Тут все шутят. Считайте, что это шутка, хинкус.












Глава 6





к  моему  немалому  удивлению,  затея  с  вечеринкой  удалась.
Пообедали  быстро  и  неосновательно,  и  никто   не   покинул
столовой,   кроме   хинкуса,   который,  пробормотав  какие-то
извинения, поплелся обратно на крышу промывать  легкие  горным
кислородом.  Я  проводил  его взглядом, испытывая что-то вроде
угрызений совести. Мельком  я  подумал,  что  для  ходатая  по
делам,  даже по делам несовершеннолетних, у хинкуса слишком уж
бедный лексикон. Я отогнал эту мысль и  старательно  загоготал
вместе  с симонэ над какой-то его очередной суконной остротой,
которую не расслышал. Я залпом проглотил полстакана  бренди  и
налил еще. В голове у меня зашумело.

     Между  тем  веселье началось. Кайса еще не успела собрать
грязную посуду, а господин мозес и дю  барнстокр,  делая  друг
другу  приглашающие жесты, проследовали к карточному столику с
зеленым сукном, появившемуся вдруг  в  углу  столовой.  Хозяин
включил  оглушительную  музыку.  Олаф  и  симонэ  одновременно
устремились к госпоже мозес, и поскольку  та  оказалась  не  в
силах выбрать кавалера, они принялись отплясывать втроем. Чадо
снова показало мне язык. Правильно! Я  вылез  из-за  стола  и,
ступая  по  возможности  твердо,  понес к этой разбойнице... К
этому разбойнику бутылку и стакан.

     -  Танец,  мадмуазель?  - Произнес я, плюхнувшись на стул
рядом с чадом.

     -  Я  не  танцую,  сударыня,  -  лениво  ответило чадо. -
Бросьте трепаться и дайте сигаретку.

     Я  дал  ему  сигаретку,  хватил  еще  бренди  и  принялся
об'яснять этому существу, что его поведение - по-ве-де-ни-е! -
Аморально,  что  так  нельзя.  Что  я когда-нибудь его выпорю,
дайте мне только срок. Или, добавил я,  подумав,  привлеку  за
ношение    неподобающей    одежды   в   местах   общественного
пользования. Развешивание лозунгов,  сказал  я.  Нехорошо.  На
дверях. Шокирует и будирует. Будирует!

     Чадо  отвечало  мне  что-то,  и  довольно  остроумно,  то
хрипловатым мальчишеским баском, то  нежным  девичьим  альтом.
Голова  у  меня  шла  кругом,  и скоро мне стало казаться, что
разговариваю  я  сразу  с  двумя  собеседниками.  Где-то   тут
обретался   испорченный,   вставший   на   неправильный   путь
подросток,  который  все  время  хлобыстал  мое  бренди  и  за
которого  я нес ответственность как работник полиции и старший
по чину. И где-то тут же пребывала  очаровательная,  пикантная
девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на мою
старуху и к которой я,  кажется,  начинал  испытывать  чувства
более    нежные,    чем   отеческие.   Отпихивая   все   время
ввязывавшегося в разговор подростка, я  изложил  девушке  свои
взгляды  на брак как на добровольный союз двух сердец, взявших
на  себя  определенные  моральные  обязательства.  И   никаких
велосипедов-мотоциклов,  добавил  я  строго. Условимся об этом
сразу же. Моя старуха  этого  не  выносит.  Мы  условились,  я
откинулся на стуле и оглядел зал.

     Все   шло   прекрасно.   Законы   и  моральные  нормы  не
нарушались. Никто не вывешивал лозунгов, не писал записок,  не
крал  часов.  Музыка  гремела.  Дю  барнстокр,  мозес и хозяин
резались в тринадцать без ограничения  ставок.  Госпожа  мозес
лихо отплясывала с симонэ что-то совершенно современное. Кайса
убирала посуду. Тарелки, вилки и олафы  так  и  вились  вокруг
нее.  Вся посуда на столе находилась в движении - я едва успел
подхватить убегающую бутылку и облил себе брюки.

     Это  была  ошибка. Девушка обиделась и куда-то пропала, а
подросток остался и принялся хамить. Но  тут  ко  мне  подошла
госпожа  мозес и пригласила меня на танец, и я с удовольствием
согласился. Через минуту у меня повилась твердая уверенность в
том,  что  я  болван,  что  судьбу свою мне надлежит связать с
госпожой мозес и только с нею.  С  моей  ольгой.  У  нее  были
божественно  мягкие  ручки,  нисколько не обветренные и совсем
без цыпок, и она охотно позволяла целовать их, и  у  нее  были
прекрасные,   хорошо  различимые  глаза,  не  скрытые  никакой
оптикой, и от  нее  очаровательно  пахло,  и  у  нее  не  было
родственника-брата, грубого, разбитного юнца, не дающего слово
сказать. Правда, кругом все время почему-то оказывался симонэ,
унылый  шалун, но с этим вполне можно было мириться, поскольку
он не был родственником. Потом я как-то внезапно протрезвел  и
обнаружил,  что нахожусь с госпожой мозес за портьерой у окна.
Я держал ее за талию, а  она,  склонив  голову  мне  на  плечо
говорила:

     - посмотри, какой очаровательный вид!..

     Это  неожиданное  обращение  на  "ты"  смутило  меня, и я
принялся  тупо  рассматривать  вид,  раздумывая,  как-бы   это
поделикатнее   убрать  руку  с  ее  талии,  пока  нас  тут  не
застукали. Впрочем, вид действительно не был лишен очарования.
Луна,  наверное,  уже  поднялась  высоко,  вся долина казалась
голубой в ее свете, а близкие горы словно висели в неподвижном
воздухе.  Тут  я  заметил  унылую  тень  несчастного  хинкуса,
сгорбившегося на крыше, и пробормотал:

     - бедняга хинкус...

     Госпожа  мозес слегка отстранилась и удивленно посмотрела
на меня снизу вверх.

     - Бедняга? - Спросила она. - Почему бедняга?

     - Он тяжело болен, - об'яснил я. - У него туберкулез и он
страшно боится.

     -  Да-да,  -  подхватила  она. - Вы тоже заметили? Он все
время  чего-то  боится.  Какой-то   подозрительный   и   очень
неприятный господин. И совсем не нашего круга...

     Я горестно покачал головой и вздохнул.

     -  Ну  вот,  и  вы  туда  же...  -  Сказал  я.  -  Ничего
подозрительного  в  нем  нет.   Просто   несчастный   одинокий
человечек.  Очень  жалкий.  Вы бы посмотрели, как он то и дело
зеленеет и покрывается потом.

     Тут   портьера  с  треском  раздвинулась,  и  перед  нами
возникло чадо. Не глдя на меня оно неуклюже шаркнуло  ногой  и
сипло произнесло:

     - пермете ву...

     -   Битте,   мой   мальчик,   -  очаровательно  улыбаясь,
отозвалась госпожа мозес, подарила мне очередную ослепительную
улыбку и, обхваченная чадом, заскользила по паркету.

     Я  вздохнул  и  вытер  лоб  платком.  Стол был уже убран.
Тройка картежников в углу продолжала  резаться.  Симонэ  лупил
шарами  в биллиьядной, олаф и кайса испарились. Музыка гремела
вполсилы, госпожа мозес  и  брюн  демонстрировали  незаурядное
мастерство.  Я  осторожно  обошел  их  стороной и направился в
билльярдную.

     Симонэ  приветствовал  меня  взмахом  кия  и,  не теря ни
секунды драгоценного времени, предложил мне пять шаров форы. Я
снял  пиджак,  засучил  рукава,  и  игра  началась. Я проиграл
огромное количество партий  и  был  за  это  наказан  огромным
количеством  анекдотов.  На  душе у меня стало совсем легко. Я
хохотал над анекдотами, которых почти не понимал, ибо речь шла
о   каких-то  кварках,  левожующих  коровах  и  профессорах  с
иностранными именами,  не  поддавась  на  уговоры  и  насмешки
партнера,   я  преувеличенно  стонал  и  хватался  за  сердце,
промахиваясь, я исполнялся торжества,  попадая,  я  придумывал
новые  правила  игры  и с жаром их отстаивал, я распоясался до
того,  что  снял  галстук  и  расстегнул   воротник   сорочки.
По-моему,  я  был  в  ударе.  Симонэ тоже был в ударе. Он клал
невообразимые и теоретически невозможные  шары,  он  бегал  по
стенам  и  даже,  кажется,  по  потолку;  в  промежутках между
анекдотами он во  все  горло  распевал  песни  математического
содержания;  он постоянно сбивался на "ты" и говорил при этом:
"пардон, старина! Проклятое демократическое воспитание!"

     Через  раскрытую  дверь  билльярдной  я  мельком видел то
олафа,  танцующего  с  чадом,  то  то  хозяина,   несущего   к
карточному  столику  поднос  с  напитками,  то раскрасневшуюся
кайсу. Музыка все  гремела,  игроки  азартно  вскрикивали,  то
об'являя  пики,  то убивая червы, то козыряя бубнами. Время от
времени слышалось  хриплое:  "послушайте,  драбл...  Бандрл...
Дю!..",  И  негодующий  стук  кружки по столу, и голос хозина:
"господа,  господа!  Деньги  -  это  прах!..",  И   раздавался
хрустальный  смех  госпожи  мозес и ее голосок: "мозес, что вы
делаете, ведь пики уже прошли..." Потом часы пробили  половину
чего-то,  в столовой задвигали стульями, и я увидел, что мозес
хлопает дю барнстокра по плечу, и услышал, как он гудит: "игра
была  хорошая,  барн...  Дю... Вы опасный противник. Спокойной
ночи,  господа!  Пойдемте,  дорогая..."  Потом,  помнится,   у
симонэ,  как  он выразился, вышел запас горючего, и я сходил в
столовую  за  новой  бутылкой  бренди,  решив,  что  мне  пора
пополнить кладовые веселья и беззаботности.

     В  зале  все  еще  играла  музыка, но уже никого не было,
только дю барнстокр, сидя спиною ко мне за карточным столиком,
задумчиво  творил  чудеса  с  двумя  колодами карт. Он плавным
движением узких белых рук извлекал карты из воздуха, заставлял
их  исчезать с раскрытых ладоней, пускал колоды из руки в руку
мерцающей струей, веером рассыпал их в воздухе перед  собой  и
отправлял  в  небытие.  Меня  он  не  заметил, а я не стал его
отвлекать. Я просто  взял  с  буфета  бутылку  и  на  цыпочках
вернулся в билльярдную.

     Когда  в  бутылке осталось чуть больше половины, я мощным
ударом выбросил за борт сразу  два  шара  и  порвал  сукно  на
билльярде. Это было уже слишком.

     -  Все,  -  сказал я и положил кий. - Пойду подышу свежим
воздухом.

     Миновал  столовую,  теперь уже совсем пустую, спустился в
холл и вышел на  крыльцо,  а  затем  прошелся  взад-вперед  по
расчищенной дорожке перед фасадом отеля. Светилось желтым окно
кухни, светилось розовым окно в спальне госпожи  мозес,  горел
свет  у  дю барнстокра и за портьерами в столовой, а остальные
окна были темны, и окно в комнате олафа было раскрыто настежь,
как  и  утром.  На крыше одиноко торчал закутанный с головой в
шубу  страдалец  хинкус,  несчастный,  согнутый  под  бременем
своего страха.

     -  Хинкус!  -  Тихонько  позвал  я, но он не шевельнулся.
Может быть, дремал, а может  быть,  не  слышал  сквозь  теплые
наушники и поднятый воротник.

     Я  замерз  и  с  удовольствием ощутил, что теперь настало
самое время выпить горячего портвейна. Я вернулся  в  холл  и,
встретив хозяина, посвятил его в свой замысел.

     -  Это идея, - сказал он. - Ступайте в каминную, петер, а
я пойду распоряжусь.

     Я  последовал его приглашению и, устроившись перед огнем,
принялся греть озябшие руки. Я слышал,  как  хозяин  ходит  по
холлу,  как  он  что-то  бубнит  кайсе и опять ходит по холлу,
щелкая выключателями, потом шаги его  затихли,  и  в  столовой
смолкла  музыка.  Грузно  ступая  по  ступенькам  лестницы, он
спустился в холл и прошел в буфетную.

     Я  закурил  сигарету,  выбросил  спички в камин, и в этот
самый момент пол слегка  дрогнул  под  моими  ногами,  жалобно
задребезжали  стекла,  и я услышал отдаленный мощный грохот. Я
подскочил и машинально поглядел на часы -  было  десять  часов
две  минуты.  Я  ждал,  весь напрягшись. Грохот не повторялся.
Где-то наверху с силой хлопнула дверь,  звякнули  кастрюли  на
кухне. Кайса громко сказала: "ой, господи!" Я поднялся, но тут
раздались шаги, и в каминную вошел хозяин  с  двумя  стаканами
горячего пойла.

     -  Слыхал?  -  Спросил  он.  -  Обвал в горах. И не очень
далеко... Подождите-ка, петер.

     Он  поставил  стакан  на  каминную  полку и вышел. Я взял
стакан и снова уселся в свое кресло. Я был совершенно спокоен.
Обвалы  меня  не  пугали, а портвейн, вскипяченный с лимоном и
корицей был превыше всяческих похвал.  Хорошо!  -  Подумал  я,
устраиваясь поудобнее.

     Вернулся  хозяин.  Он  взял  свой  стакан,  сел  рядом  и
некоторое время молча смотрел на раскаленные угли.

     -  Дело  швах,  петер, - глухо и торжественно произнес он
наконец. - Мы отрезаны от внешнего мира.

     - Завалило дорогу?

     -  Да.  Сейчас  я  пробовал связаться с мюром. Телефон не
действует. Это может означать  только  то,  что  означало  уже
несколько   раз   за  последние  десять  лет:  обвалом  забило
"бутылочное горлышко", вы его проезжали, единственный проход в
мою долину.

     Он отпил из стакана.

     -  Я  сразу  понял  что  к чему, - продолжал он. - Грохот
донесся с севера. Теперь нам остается только ждать. Пока о нас
вспомнят, пока организуют рабочую бригаду...

     -  Воды  у  нас  хватит, - задумчиво сказал я. - А вот не
впадем ли мы в людоедство?

     -  Нет, - сказал хозяин с видимым сожалением. - Разве что
вам захочется разнообразить меню.

     - А как насчет топлива? - Спросил я.

     - У нас всегда есть в резерве мои вечные двигатели.

     - Гм... - Сказал я. - Они деревянные?

     Хозяин взглянул на меня с упреком.

     - Почему вы не спросите, петер, как у нас с выпивкой?

     - А как?

     -  С  выпивкой,  -  гордо сказал хозяин, - у нас особенно
хорошо. Одной только фирменной настойки  у  нас  сто  двадцать
бутылок.

     Некоторое  время  мы  молча  смотрели  на  угли, спокойно
прихлебывая из стаканов. Потом хозяин вдруг сказал:

     -  одно  меня беспокоит, петер, если говорить серьезно. У
меня такое впечатление, что я потерял хороших клиентов.

     -  Каким  образом? - Спросил я. - Наоборот, восемь жирных
мух запуталось в вашей паутине. Какая реклама! Все  они  потом
будут рассказывать, как чуть не с'ели друг друга...

     -  Это  так, - самодовольно признался хозяин. - Об этом я
уже подумал. Но ведь мух могло быть  и  больше,  сюда  вот-вот
должны были приехать друзья хинкуса...

     - Друзья хинкуса? - Удивился я.

     -  Представьте  себе.  Он  звонил  в  мюр  на  телеграф и
продиктовал телеграмму. - Хозяин поднял палец  и  торжественно
продекламировал:  "мюр,  отель  "у погибшего альпиниста". Жду,
поторопитесь."

     -  Вот уж никогда бы не подумал, - пробормотал я, - что у
хинкуса есть друзья.












Глава 7






     к  полуночи  мы  с  хозяином  прикончили  кувшин горячего
портвейна, обсудили, как бы поэффективнее оповестить остальных
гостей  о  том,  что они замурованы заживо, и решили несколько
мировых  проблем,  а  именно:  обречено  ли  человечество   на
вымирание  (да,  обречено,  однако  нас  к тому времени уже не
будет); является ли сенбернар  лель  разумным  существом  (да,
является,   однако   убедить   в   этом   дураков   ученых  не
представляется  возможности);  угрожает   ли   вселенной   так
называемая  тепловая  смерть (нет, не угрожает ввиду наличия в
сарае у хозяина вечных двигателей как первого, так  и  второго
рода);  какого  пола брюн (здесь я доказать ничего не сумел, а
хозяин высказал и обосновал странную идею, будто  брюн  вообще
не имеет пола).

     Кажется,  именно в эту минуту сенбернар лель, дремавший у
наших ног, вдруг вскочил и глухо гавкнул. Хозяин воззрился  на
него.

     - Не понял! - Строго сказал он.

     Лель гавкнул два раза подряд и направился в холл.

     - Ага, - сказал хозяин, поднимаясь. - Кто-то пожаловал.

     Мы    последовали    за    лелем.   Мы   были   исполнены
гостеприимства. Лель стоял перед парадной дверью. Из-за  двери
доносились  странные  скрежущие  и  скулящие  звуки. Я схватил
хозяина за руку.

     - Медведь, - прошептал я. - Гризли! Ружье есть? Быстро!

     -  Боюсь,  что  это не медведь, - глухим голосом произнес
хозяин. - Боюсь, что это, наконец  о н . Надо отпереть.

     - Не надо, - возразил я.

     -  Надо.  Он заплатил за две недели, а прожил всего одну.
Мы не имеем права. У меня отберут лицензию.

     За   дверью  скреблись  и  прискуливали.  Лель  вел  себя
странно:  он  стоял  к  двери  боком  и  смотрел  на   нее   с
вопросительным  выражением,  то  и дело шумно потягивая воздух
носом.  Именно  так  должны   вести   себя   собаки,   впервые
встретившиеся  с  приведением, но хозяин смело протянул руку и
отодвинул засов.

     Дверь  отворилась,  и  к  нашим  ногам  медленно  сползло
облепленное снегом тело. Мы бросились к нему, втащили в холл и
перевернули  на  спину.  Облепленный снегом человек застонал и
вытянулся. Глаза его были закрыты, длинный нос побелел.

     Хозяин, не теряя ни секунды, развил бешеную деятельность.
Он разбудил кайсу, велел ей греть воду, влил в рот  незнакомцу
стакан   горячего   портвейна,   растер   ему  лицо  шерстяной
рукавицей, а затем об'явил, что нужно отнести его  в  душевую.
"Берите  его  подмышки, петер, - распорядился он, - а я возьму
за ноги..." Я выполнил  приказание  и  ощутил  некоторый  шок:
оказалось,  что  незнакомец  однорукий,  правой руки у него не
было до самого плеча. Мы перетащили беднягу в душевую, уложили
на  скамью,  а затем прибежала кайса в одной рубашке, и хозяин
об'явил мне, что дальше справится сам.

     Я  вернулся  в  каминную  и допил свой портвейн. Голова у
меня была совершенно ясная, я  был  способен  анализировать  и
сопоставлять  с  необыкновенной быстротой. Одет незнакомец был
явно не  по  сезону.  На  нем  был  кургузый  пиджачок,  брюки
дудочками  и  модельные  туфли.  В здешних местах так мог быть
одет только человек, едущий на автомобиле.  Тут  я  понял:  он
ехал  сюда  на  автомобиле  и  попал  в  лавину  в "бутылочном
горлышке". Это был приятель хинкуса, вот кто!  Надо  разбудить
хинкуса...

     Я  выскочил  из каминной и побежал на второй этаж. Свет в
коридоре был пагашен, я довольно долго  искал  выключатель,  а
потом   еще  дольше  стучал  в  дверь  к  хинкусу.  Хинкус  не
отзывался. "Да  ведь  он  еще  на  крыше!"  -  Ужаснулся  я  и
стремглав  помчался к чердачной лестнице. Так и есть, сидит на
крыше. Он сидит в прежней позе, нахохлившись, уйдя  головой  в
огромный воротник и сунув руки в рукава.

     - Хинкус! - Гаркнул я.

     Он  не  пошевелился.  Тогда я подбежал к нему и потряс за
плечо. Я обалдел. Хинкус  вдруг  как-то  странно  осел,  мягко
подавшись у меня под рукой.

     -   Хинкус!   -   Растерянно   сказал   я,  непроизвольно
подхватывая его.

     Шуба  раскрылась,  из  нее  вывалилось  несколько  комьев
снега, свалилась меховая шапка и только  тогда  я  понял,  что
хинкуса  нет,  а  есть только снежное чучело, облаченное в его
шубу. Вот в этот момент я и протрезвел окончательно. Я  быстро
огляделся.  Яркая  маленькая  луна висела прямо над головой, и
все было видно как днем. На крыше было много следов, и все это
были  следы  одинаковые,  не разберешь, чьи. Рядом с шезлонгом
снег был промят, разбросан и разрыт - то ли здесь боролись, то
ли  просто собирали снег для чучела. Снежная долина, насколько
хватал глаз, была пуста и чиста, темная полоска дороги уходила
на  север  и  терялась  в серо-голубой дымке, скрывающей устье
"бутылочного горлышка".

     "Стоп!"  -  Подумал  я,  стараясь  держать  себя в руках.
Попробуем  сообразить,  зачем  хинкусу  понадобилась  вся  эта
бутафория. Несомненно, чтобы мы думали, что он сидит на крыше.
А он в это время находился совсем в другом месте  и  обделывал
какие-то  свои  делишки...  Лжетуберкулезник...  Лжебедняга...
Какие же делишки и где? Я снова и внимательно осмотрел  крышу,
попытался  разобраться  в  следах,  ничего  не понял, медленно
спустился на второй этаж, постучался к хинкусу, и снова  никто
не  отозвался.  На  всякий  случай  я  нажал  на  ручку. Дверь
отворилась. Готовый ко всяким  неожиданностям,  вытянув  перед
собой руку, чтобы предупредить возможное нападение из темноты,
я вошел и, быстро нашарив выключатель, зажег свет.  В  комнате
все  было  как  будто  по-прежнему,  и баулы стояли на прежних
местах, но оба они были раскрыты. Хинкуса, конечно,  в  номере
не  было,  да  я  и  не  ожидал  его здесь найти. Я присел над
баулами и снова тщательно обследовал их. В них тоже  все  было
по-прежнему, за одним маленьким исключением: исчезли и золотые
часы и браунинг. Если бы хинкус бежал, он захватил бы  деньги.
Хорошая пачка, увесистая...

     Одно  мне  было  ясно:  готовилось какое-то преступление.
Какое? Убийство? Ограбление? Мысль  об  убийстве  я  торопливо
прогнал  от себя. Я просто не мог себе представить, кого здесь
могут убить и зачем. Потом я  вспомнил  про  записку,  которую
подбросили  дю барнстокру. Мне сделалось нехорошо. Впрочем, из
записки явствовало, что его убьют лишь в том случае,  если  он
попытается бежать...

     Я  выключил  свет  и  вышел  в  коридор, прикрыв за собою
дверь. Я подошел к номеру  дю  барнстокра  и  потрогал  ручку.
Дверь  была заперта. Тогда я постучался. Никто не откликнулся.
Я постучал  вторично  и  приложил  ухо  к  замочной  скважине.
Невнятный,  явно  со сна, голос дю барнстокра отозвался: "одну
минуточку, я сейчас..." Старик был жив, и старик не  собирался
бежать.  Об'ясняться  с  ним  мне  не  хотелось, я выскочил на
лестничную  площадку  и  прижался  к   стене   под   чердачной
лестницей.  Через  минуту щелкнул ключ, скрипнула дверь. Голос
дю барнстокра  с  изумлением  произнес:  "странно,  однако..."
Снова  скрипнула  дверь и снова щелкнул ключ. Здесь все было в
порядке - по крайней мере пока. "Нет, - решительно подумал  я.
-   Убийство   -  это,  конечно,  чепуха.  А  вот  как  насчет
ограбления?  Кого  здесь  имеет  смысл  грабить?  Насколько  я
понимаю,  в  отеле  два богатых человека: мозес и хозяин. Так.
Прекрасно. Оба на первом этаже. Номера мозеса в  южном  крыле,
сейф  хозяина  в  северном. Их разделяет холл. Если я засяду в
холле... Вдруг я вспомнил об одноруком незнакомце. Гм... Может
быть,  он  действительно попал в аварию, а может быть, все это
комедия вроде снежной бабы на крыше..."

     Я  спустился  в  холл.  В  душевой  уже никого не было, а
посередине холла  стояла  с  ошалелым  видом  кайса  в  ночной
рубашке  с  мокрым  подолом и держала в охапке мокрую и смятую
одежду незнакомца. В коридоре  южного  крыла  горел  свет,  из
пустовавшего    номера,    что   напротив   каминной,доносился
приглушенный бас хозяина.  Незнакомца,  по-видимому,  устроили
там,  а  ему,  может  быть,  только  того и надо было. Хороший
расчет: не потащат же полуживого человека на второй этаж...

     Кайса,  очнувшись,  наконец,  двинулась было на хозяйскую
половину, но я ее остановил. К моему  огромному  изумлению,  в
карманах  не оказалось ничего. Решительно ничего. Ни денег, ни
документов, ни сигарет, ни носового платка - ничего. Я  вернул
одежду кайсе и пошел взглянуть на незнакомца. Незнакомец лежал
в постели, закутанный одеялом до подбородка. Хозяин поил его с
ложечки  чем-то  горячим, приговаривая: "надо, сударь, надо...
Пропотеть  надо...  Хорошенько  пропотеть   надо..."   Вид   у
незнакомца, надо сказать, был ужасный. Лицо было синее, кончик
острого носа - белый,  как  снег,  один  глаз  был  болезненно
сощурен,  а  другой  и  вовсе  закрыт. Но несколько вопросов я
должен был ему задать. В любом случае.

     - Вы один? - Спросил я.

     Он молча смотрел на меня сощуренным глазом.

     - Кто-нибудь еще остался в машине? - Спросил я раздельно.
- Или вы ехали один?

     Незнакомец приоткрыл рот, подышал и снова закрыл рот.

     - Слаб, - сказал хозяин. - У него все тело, как тряпка.

     -   Черт  возьми,  -  пробормотал  я.  -  А  ведь  сейчас
кому-нибудь ехать к "бутылочному горлышку".

     -  Да,  -  согласился  хозяин. - Вдруг там еще кто-нибудь
остался... Я думаю, они попали под обвал.

     -  Придется  вам поехать, - сказал я решительно, и в этот
момент незнакомец заговорил.

     -   Олаф,   -   сказал   он   без   выражения.   -   Олаф
анд-ва-ра-форс... Позовите.

     Я испытал очередной шок.

     -  Ага,  -  сказал  хозяин  и поставил кружку с питьем на
стол. - Сейчас позову.

     - Олаф... - Повторил незнакомец.

     Хозяин  вышел  и  я  сел  на его место. Я чувствовал себя
идиотом. В то же время  у  меня  немного  отлегло  от  сердца:
мрачная  при  всем  ее  изяществе  схема,  которую я построил,
развалилась сама собой.

     - Вы были один? - Спросил я снова.

     -  Один,  -  простонал  незнакомец.  - Авария... Позовите
олафа... Где олаф андварафорс?

     - Здесь,здесь, - сказал я. - Сейчас придет.

     Он закрыл глаза и затих. Я откинулся на спинку стула. Ну,
ладно. А куда все-таки девался хинкус?  И  как  там  хозяйский
сейф? В голове у меня была каша.

     Вернулся  хозяин,  брови у него были высоко задраны, губы
поджаты. Он наклонился к моему уху и прошептал:

     -   странное  дело,  петер.  Олаф  не  отзывается.  Дверь
заперта, оттуда несет холодом. И мои  запасные  ключи  куда-то
пропали...

     Я молча извлек из кармана связку, которую стащил у него в
конторе, и протянул ему.

     -  Ага,  - сказал хозяин. Он взял ключи. - Ну, все равно.
Вы знаете, петер, пойдемте-ка вместе. Что-то мне  все  это  не
нравится.

     - Олаф... - Простонал незнакомец. - Где олаф?

     -  Сейчас,  сейчас,  -  сказал я ему. Я чувствовал, что у
меня начала подергиваться щека. Мы с хозяином вышли в коридор.
-  Вот  что,  алек,  -  сказал я. - Позовите сюда кайсу. Пусть
сидит возле этого парня и не трогается с  места,  пока  мы  не
вернемся.

     -  Ага,  - произнес хозяин, играя бровями. - Вот, значит,
как дела обстоят. То-то я смотрю...

     Он  трусцой  побежал  на  свою  половину,  а  я  медленно
направился к лестнице. Я уже поднялся на  несколько  ступенек,
когда хозяин позади строго произнес:

     -  иди сюда, лель. Иди сюда. Сиди здесь. Сидеть... Никого
не впускать, никого не выпускать.

     Хозяин  нагнал  меня  уже  в  коридоре второго этажа и мы
вместе подошли к номеру олафа. Я постучал и, не ожидая ответа,
отобрал у хозяина связку ключей.

     - Который? - Спросил я.

     Хозяин показал. Я сунул ключ в замочную скважину. Черта с
два - дверь была заперта изнутри, и в скважине  уже  был  один
ключ.   Пока  я  возился,  выталкивая  его,  отворилась  дверь
соседнего номера, и, затягивая пояс халата, в коридор вышел дю
барнстокр, заспанный, но благодушный.

     -  Что  происходит,  господа?  - Осведомился он. - Почему
постояльцам не дают спать?

     -  Тысяча  извинений,  господин  дю  барнстокр,  - сказал
хозяин, - но у нас тут происходят кое-какие события, требующие
решительных действий.

     -  Ах,  вот  как!  - Произнес дю барнстокр с интересом. -
Надеюсь, я не помешаю?

     Я  расчистил  путь  для своего ключа и выпрямился. Из-под
двери несло зимним холодом, и я  был  совершенно  уверен,  что
комната окажется пуста, как и номер хинкуса. Я повернул ключ и
распахнул дверь. Волна морозного воздуха окатила  меня,  но  я
почти  не почувствовал этого. Номер не был пуст. На полу лежал
человек. Света из коридора  было  недостаточно,  чтобы  узнать
его.  Я  видел  только  огромные подошвы на пороге прихожей. Я
шагнул в прихожую и зажег свет.

     На  полу лежал олаф андварафорс. Он был явно и безнадежно
мертв.












Глава 8






     я  тщательно  запер окно на все задвижки, взял чемодан и,
осторожно перешагнув через тело, вышел в коридор.  Хозяин  уже
ждал меня с клеем и полосками бумаги. Дю барнстокр не ушел, он
стоял  тут  же,  прислонившись  плечом  к  стене,  и  выглядел
постаревшим лет на двадцать. Аристократический нос его обвис и
жалко подрагивал.

     - Какой ужас! - Бормотал он, с отчаянием глядя на меня. -
Какой кошмар!

     Я  запер  дверь,  опечатал  ее  пятью  полосками бумаги и
дважды расписался на каждой полоске.

     - Какой ужас!.. - Бормотал дю барнстокр у меня за спиной.
- И ни реванша теперь... Ничего...

     -  Идите  к  себе  в номер, - сказал я ему. - Запритесь и
сидите, пока я вас не позову... Алек, оба ключа  от  номера  я
забираю себе. Больше ключей нет? Хорошо. У меня к вам просьба,
алек. Ничего пока не сообщайте этому... Однорукому...  Соврите
что-нибудь,  если  о  станет очень уж беспокоиться. Посмотрите
гараж, все ли  машины  на  месте...  Теперь  вот  что...  Если
увидите  хинкуса,  задержите  его,  хотя бы силой. Пока все. Я
буду у себя в номере.

     Хозяин кивнул и, не сказав ни слова, пошел вниз.

     У  себя  в  номере я поставил чемодан олафа на загаженный
стол и раскрыл его. Здесь тоже все оказалось не как  у  людей.
Еще  хуже,  чем  фальшбагаж  хинкуса. Там по крайней мере были
тряпки и книжки. А здесь, в этом плоском элегантном  чемодане,
занимая  весь  его  обьем,  помещался какой-то прибор - черная
металлическая коробка  с  шероховатой  поверхностью,  какие-то
разноцветные   кнопки,   стеклянные  окошечки,  никелированные
верньеры... Ни белья,  ни  пижамы,  ни  мыльницы...  Я  закрыл
чемодан, повалился в кресло и закурил.

     Ладно. В ноль часов двадцать четыре минуты третьего марта
сего года мною, полицейским инспектором глебски, в присутствии
добрых  граждан  алека сневара и дю барнстокра, обнаружен труп
некоего  олафа   андварафорса.   Труп   находился   в   номере
упомянутого андварафорса, каковой номер был закрыт изнутри, но
имел настежь открытое окно. Тело лежало ничком, вытянувшись на
полу.  Голова  мертвого была зверским и неестественным образом
вывернута на сто восемьдесят  градусов,  так  что,  хотя  тело
лежало  ничком,  лицо  было  обращено к потолку. Руки мертвого
были вытянуты и почти касались  небольшого  чемодана,  каковой
чемодан  был  единственным  багажом,  принадлежащим убитому. В
правой  руке  убитый  сжимал  ожерелье  из   деревянных   бус,
принадлежавшее,  как  достоверно  известно,  доброй  гражданке
кайсе. Черты лица убитого искажены, глаза широко раскрыты, рот
оскален.  Вблизи  рта  ощущается  слабый,  но явственный запах
какого-то едкого химического вещества, то ли карболки,  то  ли
формалина.  Определенные  и  недвусмысленные  следы  борьбы  в
номере  отсутствуют.  Покрывало  застеленной  кровати   смято,
дверцы  стенного  шкафа  притворены,  сильно  сдвинуто тяжелое
кресло, преднозначенное стоять в  подобных  номерах  у  стола.
Следов  на  подоконнике,  а  так же на покрытом снегом карнизе
обнаружить не удалось. Следов на бородке ключа... (Я достал из
кармана  ключ  и еще раз внимательно осмотрел его)...Следов на
бородке ключа при  визуальном  осмотре  также  не  обнаружено.
Ввиду  отсутствия  специалистов,  инструментов  и  лаборатории
медицинское,  дактилоскопическое  и  всякое  иное  специальное
исследование   провести  не  представилось  возможным  ( и  не
представится ).Судя по всему, смерть последовала в  результате
того,  что олафу андварафорсу с чудовищной силой и жестокостью
свернули шею.

     Непонятен  странный  запах изо рта, и непонятно, какой же
гигантской силой должен обладать убийца,  чтобы  свернуть  шею
этому  великану без длительной, шумной и оставляющей множество
следов борьбы. Впрочем, два минуса, как известно, иногда  дают
плюс.  Можно  предположить,  что  олаф  был  сначала отравлен,
приведен в беспомощное состояние каким-то ядом, после чего его
и прикончили таким злодейским способом, который, между прочим,
тоже требует немало силы...

     Нет,  так  у  меня  не пойдет. Ну почему это не фальшивый
лотерейный билет и не подчищенная бухгалтерская книга? Там  бы
я быстро разобрался.

     В дверь постучали. Вошел хозяин, неся на подносе стакан с
горячим кофе и сандвичи.

     -  Машины  все  на месте, - об'явил он, ставя передо мной
поднос. - Лыжи тоже. Хинкуса нигде не нашел. На крыше валяется
его шуба и шапка, но это вы, наверное, видели.

     -  Да,  это я видел, - проговорил я, отхлебывая кофе. - А
что однорукий?

     -  Спит,  -  сказал  хозяин.  Он  поджал  губы и потрогал
пальцами натеки клея на столе. - Н-да...

     -  Спасибо,  алек,  - сказал я. - Идите пока, и пусть все
будет тихо. Пусть все спят.

     Хозяин покачал головой.

     - Уже не выйдет. Мозес уже встал, у него свет... Ладно, я
пойду. А кайсу я запру... Хотя она еще ничего не знает.

     - И пусть не знает, - сказал я.

     Хозяин  вышел.  Я  с  наслаждением  выпил кофе, отодвинул
тарелку с сандвичами и снова  закурил.  Когда  я  видел  олафа
последний  раз? Я играл на билльярде, он танцевал с чадом. Это
было еще до того, как разошлись картежники.  А  они  разошлись
когда  пробило  половину  чего-то.  Сразу  после  этого  мозес
об'явил, что ему пора спать.  Ну,  это  время  будет  нетрудно
установить.   Но  вот  насколько  раньше  этого  времени  я  в
последний раз видел олафа? А ведь, пожалуй, незадолго.  Ладно,
это  мы  установим.  Теперь  так:  ожерелье  кайсы, записка дю
барнстокра, слышали ли что-нибудь соседи олафа - дю  барнстокр
и симонэ...

     Я   только-только   начал   чувствовать,   что   у   меня
вырисовывается какой-то план расследования, как вдруг  услышал
глухие  и  довольно  сильные  удары в стену из номера-музея. Я
даже тихонько застонал от бешенства. Я сбросил пиджак, засучил
рукава   и   осторожно,  на  цыпочках,  вышел  в  коридор.  По
физиономии,  по  щекам,  мельком  подумал  я.  Я  ему   покажу
шуточки...

     Я  распахнул дверь и пулей влетел в номер-музей. Там было
темно, и я быстро включил свет. Номер был пуст, и  стук  вдруг
прекратился, но я чувствовал, что здесь кто-то есть.

     - Вылезай! - Яростно рявкнул я.

     В  ответ раздалось глухое мычание. Я присел на корточки и
заглянул под стол. Там, втиснутый между тумбочками, в  страшно
неудобной  позе, обмотанный веревкой и с кляпом во рту, сидел,
скрючившись в три погибели, опасный гангстер, маньяк и  садист
хинкус  и  таращил  на меня из сумрака слезящиеся мученические
глаза. Я выволок его на середину  комнаты  и  вырвал  изо  рта
кляп.

     - Что это значит? - Спросил я.

     В ответ он принялся кашлять. Он кашлял долго, с надрывом,
с сипением, он отплевывался во все стороны, он охал и  хрипел.
Я  заглянул  в  туалетную,  взял бритву погибшего альпиниста и
разрезал на хинкусе веревки. Бедняга так  затек,  что  не  мог
даже  поднять  руку  и вытереть физиономию. Я дал ему воды. Он
жадно выпил и наконец подал голос: сложно и скверно выругался.
Я   помог   ему   встать   и  усадил  его  в  кресло.  Бормоча
ругательства, плачевно сморщив  лицо,  он  принялся  ощупывать
свою шею, запястья, бока.

     - Что с вами случилось? - Спросил я.

     -  Что  случилось... - Пробормотал он. - Сами видите, что
случилось! Связали, как барана, и сунули под стол...

     - Кто?

     -  Почем  я  знаю?  - Сказал он мрачно, и вдруг его всего
передернуло. - Бог ты мой! - Пробормотал он. - Выпить бы...  У
вас нет чего-нибудь выпить, инспектор?

     -  Нет, - сказал я. - Но будет. Как только вы ответите на
мои вопросы.

     Он с трудом поднял левую руку и отогнул рукав.

     -  А, черт, часы раздавил, сволочь... - Пробормотал он. -
Сколько сейчас времени, инспектор.

     - Час ночи, - ответил я.

     -  Час  ночи, - повторил он. - Час ночи... - Глаза у него
остановились. - Нет, - сказал он и поднялся.  -  Надо  выпить.
Схожу в буфетную и выпью.

     Легким толчком в грудь я усадил его снова.

     - Успеется, - сказал я.

     -  Кто  вы  такой,  чтобы распоряжаться? - В полный голос
взвизгнул он.

     -  Не  орите, - сказал я. - Я полицейский инспектор, а вы
на подозрении, хинкус.

     -  На  каком  еще  подозрении? - Спросил он, сразу сбавив
тон.

     -  Слушайте,  хинкус,  -  сказал  я.  - В отеле произошло
убийство. Так что лучше отвечайте на мои вопросы.

     Некоторое время он молча смотрел на меня, приоткрыв рот.

     -  Убийство...  - Повторил он как бы разочараванно. - Вот
те на! А только  я-то  тут  причем?  Меня  самого  без  малого
укокошили...  Я  сидел  себе на крыше, дремал. Вдруг чувствую,
душат, валят, а больше  ничего  не  помню.  Очнулся  под  этим
паршивым   столом,   чуть   с  ума  не  сошел,  думал,  заживо
похоронили. Принялся стучать. Стучал-стучал,  никто  не  идет.
Потом вы пришли. Вот и все.

     - Вы можете сказать, когда примерно вас схватили?

     Он  задумался  и  некоторое  время  сидел молча. Потом он
вытер ладонью рот, посмотрел на пальцы, его снова передернуло,
и он вытер ладонь о штанину.

     - Ну? - Сказал я.

     Он поднял на меня тусклые глаза.

     - Что?

     - Я спрашиваю, когда примерно вас...

     -  А...  Да  что-то  около девяти. Последний раз, когда я
смотрел на часы, было восемь сорок.

     - Дайте сюда ваши часы, - сказал я.

     Он послушно отстегнул часы и протянул мне. Я заметил, что
запястье у него покрыто сине-багровыми пятнами.

     - Разбиты они, - сообщил он.

     Часы  были  не  разбиты,  они  были  раздавлены.  Часовая
стрелка была отломана, а минутная показывала сорок три минуты.

     - Кто это был? - Снова спросил я.

     - Откуда мне знать? Я же говорю, что задремал.

     - И не проснулись, когда вас схватили?

     - Меня схватили сзади, - угрюмо произнес он. - Нет у меня
глаз на заду.

     - А ну, поднимите подбородок!

     Он мрачно смотрел на меня исподлобья, и я понял, что я на
верном пути. Я взял его двумя пальцами за  челюсть  и  толчком
вздернул  голову.  Бог  его  знает,  что означали эти синяки и
царапины на его худой жилистой шее, но я уверенно сказал:

     -  перестаньте лгать, хинкус. Вас душили спереди и вы его
видели. Кто это был?

     Дернув головой, он освободился.

     -  Идите  к  черту,  - прохрипел он. - К дьяволу. Не ваше
собачье дело. Кого бы здесь ни стукнули, я к  этому  отношения
не имею, а на остальных мне наплевать... И мне нужно выпить! -
Заорал он вдруг.  -  У  меня  все  болит,  понимаете  вы  это,
полицейская балда?

     По-видимому,  он  был прав. В чем бы он ни был замешан, к
убийству он отношения не имел, во всяком случае, прямого.

     - Ладно, - сказал я и поднялся. - Пойдемте.

     - Куда?

     - За выпивкой, - сказал я.

     Мы  вышли  в  коридор.  Он  пошатывался и цеплялся за мой
рукав. Мне было интересно, как он отреагирует, увидев наклейки
на  двери  олафа, но он ничего не заметил, ему явно было не до
того.  Я  провел  его  в  бильярдную,  нашел  на   подоконнике
полбутылки  бренди, оставшиеся с вечера, и подал ему. Он жадно
схватил бутылку и надолго присосался к горлышку.

     Я смотрел на него. Можно было, конечно, предположить, что
он в сговоре с убийцей, что все это задумано для отвода  глаз,
тем  более,  что  он  приехал вместе с олафом, можно было даже
предположить, что он и  есть  убийца  и  что  сообщники  потом
связали  его  для  создания  алиби,  но  я чувствовал, что это
слишком сложно для правды. То есть с ним, конечно, явно не все
было  в порядке, никаким туберкулезником он не был, не был он,
видимо, и ходатаем по делам  несоворшеннолетних,  и  оставался
открытым  вопрос,  для  чего  он торчал на крыше... Меня вдруг
осенило. Я вспомнил все эти истории  с  душем,  с  трубкой,  с
таинственными записками и вспомнил, каким зеленым и напуганным
был хинкус, когда днем спускался с крыши.

     -  Слушайте,  хинкус,  -  мягко  сказал я. - Тот, кто вас
схватил... Ведь вы видели его и раньше, днем?

     Он дико взглянул на меня и снова присосался к бутылке.

     -  Так, - сказал я. - Ну, пойдемте. Я запру вас в номере.
Бутылку можете взять с собой.

     - А вы? - Хрипло спросил он.

     - Что я?

     - Вы уйдете?

     - Естественно, - сказал я.

     -  Послушайте,  - сказал он. - Послушайте, инспектор... -
Глаза у него бегали, он искал,  что  сказать.  -  Вы...  Может
быть,  я  пойду  с  вами?  Я  не убегу, и... Ничего... Клянусь
вам...

     - Вы боитесь остаться один в номере? - Спросил я.

     - Да, - ответил он.

     -  Но  ведь  я  вас  запру,  - сказал я. - И ключ унесу с
собой...

     В каком-то отчаянии он махнул рукой.

     - Это не поможет, - пробормотал он.

     - Ну-ну, хинкус, - строго сказал я. - Будьте же мужчиной!
Что вы расклеились, как старая баба!

     Он  ничего  не  ответил  и только крепче прижал бутылку к
груди обеими руками. Я отвел его в номер и, еще  раз  пообещав
навестить,  запер.  Ключ  я  действительно  вынул  и спрятал в
карман. Я чувствовал, что хинкус - это неразработанная жила  и
что  им  еще  придется  заниматься. Я ушел не сразу. Я постоял
несколько минут у дверей, приложив ухо  к  замочной  скважине.
Слышно  было,  как булькает жидкость, потом скрипнула кровать,
потом  раздались  частые  прерывистые  звуки.   Я   не   сразу
догадался, что это, а потом понял: хинкус плакал.

     Я  оставил  его  наедине  с  совестью  и  направился к дю
барнстокру. Старик  открыл  мне  немедленно.  Он  был  страшно
возбужден.  Он даже не предложил мне сесть. Комната была полна
сигарного дыма.

     -  Мой  дорогой  инспектор,  - немедленно начал он. - Мой
уважаемый друг! Я чувствую себя  чертовски  неловко,  но  дело
зашло  слишком  далеко.  Я должен признаться вам в одной своей
маленькой провинности...

     - Что вы убили олафа анварафорса? - Мрачно пошутил я.

     Он содрогнулся и всплеснул руками.

     -  О боже! Нет! Я в жизни своей никого не тронул пальцем!
Кэль идэ! Нет! Я хочу только чистосердечно признаться  в  том,
что  регулярно  мистифицировал  публику  в нашем отеле... - Он
прижал  руки  к  груди,  обсыпая  халат  сигарным  пеплом.   -
Поверьте, поймите меня правильно, это были просто шутки! Это у
меня  профессиональное,  я  обожаю  атмосферу  таинственности,
мистификации,  всеобщего  недоумения... Никакого злого умысла,
уверяю вас! Никакой корысти...

     - Какие именно шутки вы имеете в виду? - Спросил я сухо.

     -  Н-ну...  Все  эти  маленькие  розыгрыши по поводу тени
погибшего альпиниста. Ну там туфли, которые я сам у себя украл
и сунул к нему под кровать... Шутка с душем...

     - Стол у меня испоганили тоже вы? - Спросил я.

     -   Стол?  -  Он  растерянно  посмотрел  на  меня,  потом
оглянулся на свой собственный стол.

     - Да, стол. Залили клеем.

     -  Н-нет,  -  испуганно  сказал  он.  -  Клеем... Стол...
Нет-нет, это не я, клянусь вам!  -  Он  снова  прижал  руки  к
груди.  -  Вы  поймите,  инспектор, ведь все что я делал, было
совершенно  невинно,  я  никому  не  причинял   ни   малейшего
ущерба...  Мне  даже  казалось,  что  это всем нравится, а наш
дорогой хозяин так прекрасно мне подыгрывал...

     - Хозяин был с вами в сговоре?

     -  Нет,  что  вы! - Он замахал на меня руками. - Я имею в
виду, что он... Что ему это, в общем, нравилось...

     - Понятно, - сказал я. - А следы в коридорах?

     Лицо дю барнстокра сделалось серьезным.

     -  Нет-нет,  - сказал он. - Это не я. Но я знаю, о чем вы
говорите. Я это видел однажды. Это было еще до вашего приезда.
Мокрые  следы босых ног, они шли с лестничной площадки и вели,
как это ни глупо, в номер-музей.

     -  Хорошо,  -  сказал  я. - Оставим это. Еще один вопрос.
Записка,  которую  вам  якобы  подбросили,  -  это  тоже   ваш
розыгрыш, как я понимаю?

     -  Тоже  не  мой, - сказал дю барнстокр с достоинством. -
Передавая вам эту записку, я рассказывал чистую правду.

     -  Минуточку,  -  сказал я. - Значит, дело было так. Олаф
вышел,  вы  остались  сидеть.  Кто-то  постучал  в  дверь,  вы
откликнулись,  потом  глянули  и  увидели  на  полу  у  дверей
записку. Так?

     - Так.

     -  Минуточку,  -  повторил  я. Я ощутил приближение новой
мысли. -  Позвольте,  господин  дю  барнстокр,  а  почему  вы,
собственно, решили, что записка адресована именно вам?

     - Совершенно с вами согласен, - сказал дю барнстокр. - Но
ведь тот, кто постучал, слышал мой голос, то есть знал, что  я
здесь... Вы меня понимаете? Во всяком случае, когда наш бедный
олаф вернулся, я немедленно показал ему эту записку...

     - Так, - сказал я. - И что же олаф?

     -  Прочел,  пожал плечами и мы тут же продолжили игру. Он
оставался совершенно спокоен, флегматичен и больше ни разу  не
вспоминал  об  этой  записке...  А  вы  полагаете, эта записка
действительно...

     -  Все  может  быть, - сказал я. Мы помолчали. - А теперь
расскажите, что вы  делали,  начиная  с  того  момента,  когда
мозесы ушли спать.

     -  Извольте,  -  сказал  дю  барнстокр.  - Я ожидал этого
вопроса   и    специально    восстановил    в    памяти    всю
последовательность  своих  действий.  Дело  было так. Когда мы
разошлись, а это было примерно в половине десятого...

     - Одну минуту, - прервал я его. - Скажите сначала мне вот
что. Кто находился  в  столовой  между  половиной  девятого  и
половиной десятого?

     Дю барнстокр взялся за лоб длинными белыми пальцами.

     -  М-м-м...  - Произнес он. - Это будет посложнее. Я ведь
был занят игрой... Ну, естественно, мозес, хозяин... Время  от
времени  карту брала госпожа мозес... Это у нас за столиком...
Брюн и олаф танцевали, а потом...  Нет,  пардон,  это  еще  до
этого...  Танцевали  госпожа  мозес и брюн... Но вы понимаете,
дорогой инспектор, я совершенно  не  в  состоянии  установить,
когда  это  было  -  в  половине девятого, в девять... О! Часы
пробили девять, и я, помнится, оглядел зал и подумал, как мало
народу  осталось.  Играла  музыка,  и  зал  был  пуст,  только
танцевали  брюн  с  олафом...   Вы   знаете,   это,   пожалуй,
единственное  ясное  впечатление,  которое  осталось  у меня в
памяти.

     -  Так,  - сказал я. - А хозяин и господин мозес хоть раз
выходили из-за стола?

     -  Нет,  -  сказал  он  уверенно.  -  Оба  они  оказались
чрезвычайно азартными партнерами.

     -  Хорошо,  -  сказал  я.  - Теперь вернемся к вам. Итак,
после того, как все разошлись, вы посидели еще некоторое время
за карточным столиком, упражняясь в карточных фокусах...

     -  Упражняясь  в  фокусах?  А,  вполне возможно. Иногда в
задумчивости  я  даю  волю  своим  пальцам,   это   происходит
неосознанно.  Да.  Затем  я решил выкурить сигару и направился
сюда, к себе в номер. Я закурил сигару, сел в  это  кресло  и,
признаться,  вздремнул.  Проснулся  я  словно  бы от какого-то
толчка - я вдруг вспомнил, что в десять  часов  обещал  реванш
бедному олафу. Я взглянул на часы. Точного времени я не помню,
но было самое начало одиннадцатого, и я с  облегчением  понял,
что  опоздаю ненамного. В коридоре, инспектор, было пусто, это
я помню. Я постучал в дверь к олафу - никто не отозвался, и  я
понял, что господин олаф сам забыл о реванше. Я честно прождал
до одиннадцати, читая вот  эту  книгу,  а  в  одиннадцать  лег
спать.  И  вот что интересно, инспектор. Незадолго до того как
вы с хозяином принялись шуметь  и  стучать  в  коридоре,  меня
разбудил стук в мою дверь. Я открыл, но никого не оказалось. Я
лег снова и больше уже не смог заснуть.

     -  Угу,  -  сказал  я.  - Понятно. Значит, до одиннадцати
часов,   когда   вы   легли   спать,   не   произошло   ничего
существенного... Не было никакого шума, движения?

     - Нет, - сказал дю барнстокр. - Ничего.

     - А где вы были? Здесь или в спальне?

     - Здесь. Сидел в этом кресле.

     -  Угу,  - сказал я. - И последний вопрос. Вчера до обеда
вы не разговаривали с хинкусом?

     -   С  хинкусом?..  А,  это  такой  маленький,  жалкий...
Постойте, мой милый друг... Да,  конечно!  Мы  же  все  вместе
стояли  возле  душа,  помните?  Господин  хинкус был раздражен
ожиданием, и я успокоил его каким-то маленьким фокусом. Ах да,
леденцы!  Он  очень  забавно  растерялся  тогда.  Обожаю такие
мистификации.

     - А после этого вы с ним не разговаривали?

     Дю барнстокр задумчиво сложил губы куриной гузкой.

     - Нет, - сказал он. - Насколько мне помнится, нет.

     - И вы не поднимались на крышу?

     - На крышу? Нет. Нет-нет. На крышу я не поднимался.

     Я встал.

     -  Благодарю  вас,  господин  дю  барнстокр.  Вы  оказали
следствию помощь. Сейчас советую вам принять снотворное и лечь
спать.

     - Я попытаюсь, - с готовностью сказал дю барнстокр.

     Я  пожелал  ему  спокойной  ночи  и  вышел. Я намеревался
разбудить чадо, но тут я увидел, как в конце коридора быстро и
бесшумно  захлопнулась  приоткрытая  дверь  номера  симонэ.  Я
немедленно повернул туда.

     Я  вошел,  не  постучавшись,  и сразу понял, что поступил
правильно. Через открытую дверь спальни я увидал,  как  унылый
шалун,  прыгая  на  одной ноге, сдирает с себя брюки. Это было
тем более глупо, что в обеих комнатах номера горел свет.

     -  Не трудитесь, симонэ, - произнес я угрюмо. - Все равно
вы не успеете развязать галстук.

     Симонэ  обессиленно  опустился на кровать. Челюсть у него
тряслась,  глаза  вылезли  из  орбит.  Я  вошел  в  спальню  и
остановился перед ним, засунув руки в карманы. Некоторое время
мы молчали. Я не сказал больше ни слова, я просто  смотрел  на
него,  давая  ему время осознать, что он пропал. А он под моим
взглядом все более сникал, голова его  все  глубже  уходила  в
плечи,  волнистый  унылый  нос  становился  все  более унылым.
Наконец он не выдержал.

     - Я буду говорить только в присутствии своего адвоката, -
об'явил он надтреснутым голосом.

     -  Бросьте,  симонэ,  -  сказал  я с отвращением. - А еще
физик. Какие здесь в задницу адвокаты!

     Он вдруг схватил меня за полу пиджака и, заглядывая мне в
глаза снизу вверх, просипел:

     -  думайте,  что  хотите,  петер,  но я вам клянусь: я не
убивал ее.

     Наступила моя очередь присесть. Я нащупал за собой стул и
сел.

     -  Подумайте  сами,  зачем  это мне? - Страстно продолжал
симонэ. - Ведь должны быть мотивы... Никто не  убивает  просто
так...  Тем более такое зверство, такой кошмар... Клянусь вам!
Она была уже совсем холодная, когда я обнял ее!

     На  несколько  секунд я закрыл глаза. Так. В доме был еще
один труп. На этот раз женщина.

     -  Вы  же  отлично знаете, - горячечно бормотал симонэ, -
преступлений просто так не бывает. Нужен мотив... Вы  же  меня
знаете, петер! Посмотрите на меня - разве я похож на убийцу?

     -  Стоп,  -  сказал  я. - Заткнитесь на минуту. Подумайте
хорошенько и расскажите все по порядку.

     Он не стал думать.

     -  Пожалуйста,  - с готовностью сказал он. - Но вы должны
поверить мне, петер.  Все,  что  я  расскажу,  будет  истинная
правда и только правда. Дело было так. Она и раньше давала мне
понять, только я не решался... А в этот раз вы  накачали  меня
бренди,  и  я  решился.  И  вот часов в одиннадцать, когда все
угомонились, я вышел и тихонько спустился вниз. Вы с  хозяином
несли  какую-то  чепуху  в  каминной,  что-то  там  о познании
природы, обычная ерунда... Я тихонько прошел мимо и  прокрался
к  ее  номеру.  У  старика  света не было, у нее - тоже. Темно
было, хоть глаз выколи, но я различил ее силуэт. Она сидела на
кушетке,  прямо напротив двери. Я тихонько ее окликнул, она не
ответила. Тогда, сами понимаете, я сел рядом  с  ней  и,  сами
понимаете,  обнял...  Бр-р-р-р! Я даже поцеловать ее не успел!
Она была совершенно мертвая. И этот оскал... Я не помню, как я
оттуда  вылетел.  По-моему,  я  там  всю  мебель  поломал... Я
клянусь вам, петер, поверьте честному человеку...

     -  Наденьте  брюки,  -  сказал  я  с  тихим  отчаянием. -
Приведите себя в порядок и следуйте за мной.

     - Куда? - Спросил он с ужасом.

     -  В  тюрьму!  -  Гаркнул  я.  - В карцер! В башню пыток,
идиот!

     -  Сейчас,  -  сказал он. - Сию минуту. Я просто не понял
вас, петер.

     Мы  спустились  в  холл  навстречу  вопрошающему  взгляду
хозяина. Хозяин сидел за журнальным  столиком,  положив  перед
собой  тяжелый  многозарядный винчестер. Я знаком приказал ему
оставаться на месте и свернул в коридор, на  половину  мозеса.
Лель,  лежавший  на  пороге  комнаты незнакомца, проворчал нам
что-то неприязненное. Симонэ семенил за мною следом, время  от
времени судорожно вздыхая.

     Я  решительно  толкнул  дверь  в  номер  госпожи  мозес и
остолбенел. В комнате горел розовый торшер, а на диване, прямо
напротив  двери,  в  позе  мадам  рекамье возлежала в шелковой
пижаме очаровательная госпожа мозес  и  читала  книгу.  Увидев
меня,  она  удивленно  подняла  брови, но,впрочем, тут же мило
улыбнулась. Симонэ за моей спиной издал странный звук - что-то
вроде "а-ап!"

     -  Прошу  прощения,  -  еле ворочая языком, сказал я и со
всей  возможной  стремительностью  закрыл   дверь.   Затем   я
повернулся  к симонэ и неторопливо, с наслаждением взял его за
галстук.

     -  Клянусь!  -  Одними  губами произнес симонэ. Он был на
грани обморока. Я отпустил его.

     - Вы ошиблись, симонэ, - сухо сказал я. - Пошли.

     Прежним  порядком  мы  последовали  в  мой  номер. Войдя,
симонэ бросился в кресло, на секунду закрыл лицо  ладонями,  а
затем   принялся   стучать   себя   по  черепу  кулаками,  как
развеселившийся шимпанзе.

     - Спасен! - Бормотал он с идиотской улыбкой. - Ура! Снова
живу! Не таюсь, не прячусь! Ура!

     Потом  он  положил  руки на край стола, уставился на меня
круглыми глазами и произнес шепотом:

     - но ведь она была мертва, петер! Я клянусь вам! Она была
убита и мало того...

     -  Ерунда,  - сказал я холодно. - Вы были пьяны, ошиблись
дверью...

     -  Нет-нет!  -  Возразил  симонэ,  мотая головой. - Я был
пьян, это верно, но тут что-то нечисто,тут  что-то  не  так...
Скорее  уж  это  был  кошмар,  бред. Я глаз не сомкнул все это
время, то раздевался, то одевался...

     - Где вы находились все это время?

     - У себя. Я больше не выходил из номера.

     - В какой именно комнате вашего номера вы находились?

     -  То  в  той,  то  в  другой...  Честно  говоря, пока вы
допрашивали олафа, я пытался подслушивать и сидел в спальне...
-  Глаза  его  вдруг снова выкатились. - Постойте-ка, - сказал
он. - Но если она жива... - Некоторое время он  молчал,  глядя
на  меня  круглыми  глазами  и  покусывал  нижнюю  губу. - Что
случилось?

     - Убит олаф, - сказал я.

     -  Как  убит? Вы же только что были у него в комнате... Я
сам слышал, как вы там разговаривали...

     -  Я  разговаривал  не  с  ним, - сказал я. - Олаф мертв.
Поэтому постарайтесь поточнее  вспомнить  все,  о  чем  я  вас
спрашиваю. Когда вы вернулись в свой номер?

     Симонэ   вытер   покрытый  испариной  лоб.  Лицо  у  него
сделалось несчастным.

     -  Безумие  какое-то!  -  Пробормотал  он.  - Сумасшедший
бред... Сначала то, теперь это...

     Я  применил старый, испытанный прием. Пристально глядя на
симонэ, я сказал:

     - перестаньте крутить. Отвечайте на мои вопросы.

     Симонэ  мгновенно  ощутил  себя  подозреваемым, и все его
эмоции тут же исчезли. Он перестал думать о госпоже мозес.  Он
перестал думать о бедном олафе. Теперь он думал только о себе.

     - Что вы этим хотите сказать? - Пробормотал он. - Что это
значит - "перестаньте крутить"?

     - Это значит, что я жду ответа, - сказал я. - Когда точно
вы вернулись в свой номер?

     Симонэ преувеличенно оскорбленно пожал плечами.

     - Извольте, - сказал он. - Смешно, конечно, и дико, но...
Пожалуйста. Извольте. Из бильярдной я вышел без десяти десять.
С  точностью  плюс-минус  одна  минута.  Я  прошел  в спальню,
разделся... - Он вдруг остановился. - А вы знаете, петер...  В
это  время олаф был еще жив. За стеной спальни двигали мебель.
Голосов я не помню. Не было голосов. Но что-то там  двигалось.
Помнится,   я  показал  стене  язык  и  подумал:  вот  так-то,
белокурая бестия, ты ляжешь баиньки, а я пойду к моей ольге...
Или  что-то в этом духе. Это было, следовательно, примерно без
пяти десять. Плюс-минус три минуты...

     - Так. Дальше.

     - Дальше... Дальше я пошел в туалетную комнату, побрился,
вымылся до пояса... Короче говоря, в следующий раз я посмотрел
на  часы,  когда  вышел  из  туалетной.  Было  около  половины
одиннадцатого.

     - Вы остались в спальне?

     -  Да,  я  одевался  в спальне. Но больше я уже ничего не
слышал. А если и слышал, то не обратил внимания.  Одевшись,  я
вышел  в  гостиную  и стал ждать. И я клятвенно утверждаю, что
после вечеринки олафа в глаза не видел.

     -  Верю,  -  сказал  я.  -  Теперь  скажите,  когда  вы в
последний раз разговаривали с хинкусом?

     -   Гм...   Да  я,  пожалуй,  вообще  с  ним  никогда  не
разговаривал.  Не  представляю,  о  чем  бы  я   мог   с   ним
разговаривать.

     - А когда вы его в последний раз видели?

     Симонэ прищурился, вспоминая.

     -  Около душа? - Произнес он с вопросительной интонацией.
- Да нет, что это я! Он же обедал  вместе  со  всеми,  вы  его
тогда привели с крыши... А что с ним случилось?

     -  Ничего  особенного,  -  небрежно  сказал я. - Еще один
вопрос. Кто, по-вашему, разыгрывал все эти штучки с  душем,  с
пропавшими туфлями...

     -  Понимаю,  -  сказал  симонэ.  - По-моему, начал это дю
барнстокр, а поддерживали его все, кому не лень.

     - И вы?

     -  И я. Я заглядывал в окна к госпоже мозес. Обожаю такие
шутки... - Он заржил было своим могильным смехом,  но  тут  же
спохватился и поспешно сделал серьезное лицо.

     - И больше ничего? - Спросил я.

     -  Ну почему же ничего? Я звонил кайсе из пустых номеров,
я устраивал "посещение утопленника"...

     - То есть?

     - То есть бегал по коридорам босиком с мокрыми ногами...

     - А часы мозеса - ваша работа? - Спросил я.

     - Какие часы мозеса? Золотые такие? Луковица?

     Мне захотелось его ударить.

     - Да, - сказал я. - Луковица. Вы их сперли?

     -  За кого вы меня принимаете? - Возмутился симонэ. - Что
я вам, воришка?

     -  Нет-нет,  не воришка, - сказал я, сдерживаясь. - Вы их
утащили в шутку. Устроили "посещение богдадского вора".

     -  Слушайте,  петер,  - сказал симонэ очень серьезно. - Я
вижу, что с этими часами тоже что-то произошло. Так вот  я  их
не трогал. Но я их видел. Да и все, наверное, видели...

     -  Хорошо, - сказал я. - Оставим это. Теперь у меня к вам
вопрос как к специалисту. - Я положил перед ним чемодан  олафа
и откинул крышку. - Что это может быть, как по вашему?

     Симонэ  быстро  оглядел  прибор,  осторожно извлек его из
чемодана и, посвистывая сквозь зубы, принялся рассматривать со
всех  сторон.  Потом он взвесил его в руках и так же осторожно
вложил обратно в чемодан.

     -  Не  моя  область, - сказал он. - Судя по тому, как это
компактно и добротно сделано, это что-то  либо  военное,  либо
космическое. Не знаю. Где вы это взяли? У олафа?

     - Да, - сказал я.

     -  Подумать  только, - пробормотал он. - У этой дубины...
Впрочем, пардон... На кой черт здесь верньеры? Очень  странный
агрегат...  -  Он  посмотрел  на меня. - Если хотите, петер, я
могу покрутить эти колесики и винтики. Но имейте в  виду,  это
очень нездоровое занятие.

     -  Не  надо,  -  сказал  я.  - Дайте его сюда. - Я закрыл
чемодан.

     -  Правильно,  -  одабрил симонэ, откидываясь в кресле. -
Это надо отдать экспертам. Я даже знаю кому...  Между  прочим,
почему вы не вызовете специалистов?

     Я коротко об'яснил ему про обвал.

     -  Все  одно  к  одному, - уныло произнес он. - Мне можно
идти?

     - Да, - сказал я. - Идите и ложитесь спать.

     Он  ушел.  Я  взял  чемодан  и  поискал,  куда  его можно
спрятать. Спрятать было некуда. "Военное  или  космическое,  -
подумал  я.  -  Только  этого  мне  и не хватало. Политическое
убийство, шпионаж, диверсия... Тьфу, глупость! Если  бы  убили
из-за  этого  чемодана,  чемодан  бы унесли... Куда же мне его
деть? " Тут я вспомнил про  хозяйский  сейф  и,  взяв  чемодан
подмышку, спустился вниз.

     Хозяин    расположился   за   столиком   с   бумагами   и
арифмометром. Винчестер был у него под рукой - прислонен рядом
к стене.

     - Что новенького? - Спросил я.

     -  Да  ничего особенно хорошего, - ответил он с виноватым
видом. - Пришлось мне об'яснить мозесу, что