Интересно ли вам, что подают на "пиру воображенья"?
Странные блюда подают там -- например, "бренди, смешанный с
соевым соусом", "скорпионов с томатной подливой", "живых
кроликов", "пирог, начиненный невезучим стариком из Перу"... Не
слишком аппетитно, правда? Всем этим угощал созванных на "пир
воображенья" гостей один из основоположников так называемой
литературы абсурда -- Эдвард Лир. В середине прошлого века он
издал в Англии "Книгу Абсурда" ("Book of Nonsense"),
переведенную с тех пор едва ли не на все языки мира. Сегодня
это "меню Эдварда Лира" известно почти каждому -- и, как ни
удивительно, желающих отведать кулинарные шалости
эксцентричного британца находится все больше и больше. В чем же
секрет этой, теперь уже очень знаменитой, кухни? Не в том ли,
что любое из предлагаемых ею блюд совершенно несъедобно?
Несъедобно, а... едят!
Вот вам Старец, который привык
только кроликов кушать -- живых:
как-то, съев двадцать штук,
стал он зелен, как лук, --
и от старых привычек отвык.
Это я в подтверждение к сказанному... Чтобы вы не думали,
будто я лгу.
Надо быть очень осторожными, когда вас приглашают на "пир
воображенья". В этом случае от хозяев дома можно ожидать
всякого. Легко, например, вместе с ними очутиться в чайнике:
Вот вам Старец, по чистой случайности
с детских лет оказавшийся в чайнике:
он толстел с двух сторон,
но не мог выйти вон -
так и прожил всю жизнь в этом чайнике.
...И упаси нас боже от расспросов -- как, зачем, почему!
Вразумительных ответов на них мы все равно не получим, если
вообще получим какие-нибудь ответы:
Вот вам Старец из города Дил;
он гулять лишь на пятках ходил --
спросишь: "В чем тут секрет?",
он -- ни слова в ответ,
скрытный Старец из города Дил.
Все это -- Эдвард Лир: старцы и старухи (а также
малолетние и молодые леди и джентльмены), совершающие дикие и
чудовищные поступки, -- его герои. Жизнь их подчиняется
законам, для нас не приемлемым, а мир, в котором они пребывают,
даже не воспринимается нами как реальный. В крайнем случае мы
оцениваем его как "другую реальность", имеющую мало общего с
нашей. А "другая реальность" ужасно неудобна: все, что мы
знаем, оказывается здесь бесполезным, а того, что могло бы
принести пользу, мы, как выясняется, не знаем. В положении
между двумя этими реальностями мы чувствуем себя севшими между
двух стульев: английское выражение "to fall between two stools"
(сесть между двух стульев) очень точно характеризует наше
состояние. Мы обескуражены и растеряны, не понимаем, как вести
себя, тщетно пытаемся сориентироваться и, наконец, в недоумении
разводим руками или просто обижаемся: да нам просто морочат
голову, сбивают нас с толку! И, рассерженные, одураченные, мы
предпочитаем "пиру воображенья" спасительное лоно жизненного
опыта и здравого смысла -- а там уж, можете быть уверены, нам
ничто не грозит.
Здравый Смысл -- деловитый и трезвый хозяин. В гости к
нему не приходят ни в два часа ночи, ни в семь часов утра --
приходят либо к обеду, либо к ужину. Не надевают канареечные
шорты, полосатые гетры или купальник -- надевают строгое платье
или костюм-тройку. В гости к Здравому Смыслу не приносят
попугая на плече или жабу на ладони -- приносят букет цветов и
торт.
В гостях у Здравого Смысла не валяются на полу и не
повисают на люстре -- там чинно сидят за столом или отдыхают в
креслах. Не молчат как рыбы, не кричат "полундра!", не лают и
не крякают, а ведут подобающие беседы. В гостях у Здравого
Смысла не едят глину с битым стеклом или воздушные шарики --
едят салат оливье и мясо в белом соусе. Там не запускают в дам
тапочками или цветочными горшками, а говорят им любезные слова.
Из гостей от Здравого Смысла не выходят на руках и не
выкатываются кубарем -- в этом смысле все тоже происходит как
положено. Оттуда не выносят платяной шкаф или жареную курицу за
пазухой, а выносят приятное впечатление.
Не кажется ли вам, что все это как-то успокаивает и делает
визит к Здравому Смыслу не только совершенно безопасным, но и
заманчивым?
Так что если у вас есть одновременно два приглашения -- на
"пир воображенья" и в гости к Здравому Смыслу, я советую вам
самым обстоятельным образом обдумать свой выбор: все-таки мало
кому приятно постоянно держать ухо востро! Однако если
случилось, что ухо ваше само по себе востро и с этим уж ничего
не поделаешь, -- милости прошу за мной, на "пир воображенья": я
обещаю не давать вам покоя, отдыха и умиротворения, я обещаю
обманывать вас на каждом шагу, я обещаю так заморочить вам
голову, что самые обыденные вещи станут загадочными и в конце
концов непонятными, я обещаю завести вас во все тупики, которые
встретятся по дороге, и, наконец, я обещаю вам крушение всех
надежд и иллюзий, а также полное попрание Жизненного Опыта и
Здравого Смысла.
Рискнем? Рискнем -- однако начнем не слишком резко, с
пирога с тмином. Пирог с тмином -- теперь большая редкость:
мало кто умеет приготовить настоящий пирог с тмином. Немногие
из вас, наверное, его пробовали -- и вот этот молодой человек,
но, может быть, чрезмерно серьезный (зовут его не то Петр, не
то Павел -- я точно не знаю и предлагаю во избежание
недоразумений называть его Петропавел), не случайно
переспрашивает:
-- Простите, пирог -- с миной?
Глава 1. Пирог с миной
Выражение "Пирог с миной" -- не совсем понятное выражение.
Оно может означать пирог с недовольным лицом -- этакой
капризной миной -- и пирог, начиненный взрывным снарядом.
Первое неприятно, второе просто опасно. Пока Петропавел
размышлял об этом, внесли пирог. С лицом у пирога все было
нормально: открытое румяное лицо, хоть и не слишком
запоминающееся. Зато вот середина пирога подозрительно
выпячивалась -- и, когда над ней занесли довольно большой нож,
Петропавел счел своим долгом напомнить:
-- Осторожно, там мина!
Однако, несмотря на предупреждение, нож был безрассудно
вонзен в самую середину. Стоит ли удивляться, если тут же
раздался очень впечатляющий взрыв и комната, где все это
происходило, наполнилась сизым дымом? Дым рассеивался долго, но
рассеялся весь -- и Петропавел успел увидеть, как через комнату
пронесся на коне всадник, причем Петропавлу показалось, что у
всадника этого больше чем одна голова. Сколько именно голов у
него, определить было трудно: здесь Петропавел мог и ошибиться,
но готов был подтвердить под присягой, по крайней мере, то, что
какое-то недоразумение в верхней части тела у всадника имелось.
Это производило нехорошее сильное впечатление. Петропавел
ринулся было вслед, но поймал себя на мысли, что это глупо --
кидаться вдогонку за всадником, не имея коня, и вернулся на
прежнее место, которое оказалось занятым. На этом месте ярко
одетая девушка обнимала и целовала человека, годившегося ей в
отцы, деды и прадеды, одновременно рассказывая ему о том, как
сильно она его любит, и о том, что это у нее впервые в жизни.
Петропавел очень смутился, застав такой нежный и ответственный
момент отношений двух незнакомых людей. Он сделал шаг назад и
попытался даже произнести какие-нибудь извинения, но не успел,
потому что ярко одетая девушка внезапно перестала обнимать и
целовать возлюбленного и, прыжком переместившись к Петропавлу,
принялась обнимать и целовать его. Объятия и поцелуи
перемежались со словами:
-- О любовь моя, я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя
сразу -- сильно и страстно: это у меня впервые в жизни!
Все произошло так быстро, что Петропавел даже не успел
опознать секунду назад уже слышанный им текст: перед его
глазами моталась красная роза -- голова пошла кругом и,
кажется, начала побаливать. В мгновение ока зацелованный весь,
он почувствовал сильную слабость и с трудом выдохнул:
-- Разве мы знакомы?
-- Мы созданы друг для друга! -- горячо воскликнула
девушка и сопроводила восклицание объятием, похожим на
членовредительство. Петропавел ойкнул, а мучительница
продолжала: -- Хочешь взять мою жизнь -- так на же, бери ее,
она твоя! Для чего она мне теперь, когда я встретила тебя, о
моя жизнь!
Петропавлу не требовалась предложенная ему жизнь, тем
более что его собственная, кажется, была в опасности, но он
ничего не ответил, сомлев от очередного объятия и окончательно
утратив способность соображать.
Когда на время угасшее сознание вернулось, тем, о ком
сразу вспомнил Петропавел, был человек, годившийся девушке в
отцы, деды и прадеды. Все еще осыпаемый поцелуями, Петропавел
уцепился за первую попавшуюся мысль о нем -- мысль была такая:
"Сейчас он зарежет меня". Сосредоточиться даже на этой простой
мысли оказалось невозможно: роза продолжала мотаться перед
глазами и сбивала с толку. Впрочем, Петропавел исхитрился-таки
искоса взглянуть на прежнего возлюбленного девушки, которого
ожидал увидеть с ножом в руке. Однако тот блаженно улыбался и с
удовольствием крестился, глядя на них. Похоже, он был страшно
рад избавлению. "Меня не зарежут", -- с грустью понял
Петропавел: значит, рассчитывать на постороннюю помощь не
приходилось. Надо было самому позаботиться о себе. Но не тут-то
было: руки и ноги отказывались служить ему. Единственное, что
удалось, -- это избавиться от розы: Петропавел изловчился и
вырвал ее из замысловатой прически мучительницы. Отбросив
цветок подальше, он покорился судьбе и беспокойно ожидал
смерти. О пощаде, видимо, не могло быть и речи.
За короткое время Петропавла истрепали всего -- и он почти
не услышал спасительных слов, внезапно произнесенных девушкой.
-- Не люблю тебя больше! -- воскликнула она и с воплем "О
любовь моя!" устремилась в сторону. Перед глазами Петропавла на
мгновение мелькнули уже знакомый ему всадник и вспрыгнувшая в
занятое седло красавица. "Я так долго ждала тебя! Я полюбила
тебя сразу -- сильно и стра..." -- донеслось до него издалека.
Петропавел вздрогнул и забился в тревожном и кошмарном сне. Сон
отличался от яви только невообразимым количеством роз,
украшавших волосы незнакомки, -- и Петропавел все вырывал и
вырывал их из замысловатой прически...
-- Не спи, свихнешься, -- услышал он сквозь ужас сна голос
человека и почувствовал, как что-то упало на лицо. Петропавел
усилием воли прекратил сновидение с розами.
-- Кто это был? -- спросил он. Перед ним сидел прежний
возлюбленный девушки и ел рыбу.
-- Это? -- человек беспечно бросил в Петропавла еще одну
рыбью кость. -- Это Шармен была. Испанка, знаете ли... У любви,
как у пташки, крылья, и все такое прочее... Рыбы хотите?
Петропавел отрицательно помотал головой:
-- А чего она такая... эта Шармен? Налетела, как буря...
-- Полюбила, -- развел руками человек, -- что ж тут
поделаешь? Со всяким бывает. -- Он вытер рот краем плаща и
отчитался: -- Рыбы больше нет. Осталось куста четыре в кусках.
-- А Вы кто? -- спросил Петропавел, не вполне понимая
слова незнакомца и подозрительно его разглядывая. Тот был одет
исключительно старомодно: широкополая шляпа, плащ до земли, под
плащом -- жабо со всеми делами, потом ботфорты, шпоры...
-- Бон Жуан, -- отрекомендовались в ответ.
-- Дон Жуан? -- переспросил Петропавел.
-- Бон! Бон Жуан, я ведь ясно сказал. Дон Жуан -- он
противный очень, бабник и так далее. Я про него такое знаю:
шестой, хоть пятый!
-- Как это -- шестой, хоть пятый?
-- Хоть стой, хоть падай, говорю. -- И Бон Жуан заметил:
-- У Вас со слухом что-то... А я, чтоб вы знали, -- хороший,
отличный я просто.
-- Очень приятно, -- пришлось соврать Петропавлу.
-- Теперь Вы о себе говорите, хороший Вы или нет! --
приказал Бон Жуан.
-- Да как сказать... -- засмущался Петропавел.
-- Скажите, как есть, -- посоветовал Бон Жуан, -- я все
пойму и прощу. Я же Вас не знаю, поэтому Вас для меня пока нет.
Стало быть, можно предполагать о Вас что угодно. Например, что
Вы дрянь.
-- Благодарю Вас, -- поклонился Петропавел.
-- Не стоит благодарности: предполагать действительно
очень легко. Попробуйте предположить, например, что нынешний
король Франции лыс.
Петропавел попробовал и признался: -- Не могу... Во
Франции сейчас вообще нету короля.
-- Тем более! -- горячо подхватил Бон Жуан. -- Если его
нет, как раз и допустимо предположить о нем все, что хочешь!
Эта ситуация сильно напоминает хотя бы следующую: если у Вас
нет денег, можно смело предполагать, что Ваши деньги сделаны из
листьев лопуха, или из блинной муки, или из кафельных плиток.
Денег все равно нет -- так что любое предположение равноценно.
Потому-то и несуществующего короля Франции одинаково правильно
представлять себе лысым, заросшим волосами, стриженым под
горшок: ни одна из версий не будет ошибочной. Это ведь самое
милое дело -- строить предположения о том, чего нет, или о том,
чего не знаешь.
-- То есть на пустом месте! -- язвительно уточнил
Петропавел.
-- А на каком еще можно? -- изумился Бон Жуан. -- Если
место чем-то занято, его сначала нужно расчистить, а потом уже
строить предположения.
Петропавел начал раздражаться:
-- Значит, ни короля Франции, ни денег нет, а мы с вами
давайте рассуждать о том, какие они!
Бон Жуан несколько даже опешенел от этого заявления:
-- У Вас, что же, вообще отсутствуют какие бы то ни было
представления о том, чего нет?
-- Но если этого нет! -- воскликнул Петропавел. -- На нет
и суда нет.
-- Забавно, -- скорее себе, чем Петропавлу, сказал Бон
Жуан. -- По-Вашему получается, строить предположения можно
только по поводу того, что есть? Но если это и так уже есть --
какой же смысл строить предположения?.. Мои ботфорты, -- он
наклонил голову и проверил, украшены шпорами. Шпоры -- есть. Я
знаю, что они -- есть, и потому лишен возможности строить
предположения на сей счет. Чтобы строить предположения, я
должен считать шпоры несуществующими.
-- Но они существуют, -- безжалостно сказал Петропавел.
В ответ на это Бон Жуан с силой оторвал шпоры и, вышвырнув
их в окно, уставился на собеседника долгим дидактическим
взглядом.
-- Теперь мои ботфорты не украшены шпорами... Из-за Вас,
между прочим! -- Бон Жуан вздохнул, с огорчением разглядывая
изуродованные ботфорты. -- Стало быть, шпор нет -- именно с
этого момента я и имею право начинать строить предположения о
том, что могло бы быть на освободившемся месте. Скушали? -- и
он победоносно улыбнулся.
Петропавел посмотрел на Бон Жуана как на идиота.
-- Впрочем я прибегнул к крайней мере, -- признался Бон
Жуан. -- В разговоре с нормальными -- я подчеркиваю,
нормальными! --- людьми достаточно бывает предварительно
договориться: допустим, нет того, что есть. И нормальные люди,
как правило, соглашаются не принимать существующее положение
вещей как окончательное и единственно возможное... Скажем, у
Вас нет головы, которая есть. Вот тут-то и начинается: если нет
головы, то что есть? Значит, я мысленно отрываю Вам голову и
ставлю на ее место... ну, чайник. Я ведь не мог бы поставить
чайник на место головы, не оторвав головы, -- в противном
случае получится, что я просто поставил чайник Вам на голову, а
это совсем другое. Понятно?
Петропавел пожал ничего не понявшими плечами.
-- Голову Вам, что ли, оторвать для наглядности? -- и Бон
Жуан задумался. -- Вам ведь вынь да положь -- голову на
блюде!.. Однако вместо этого он вынул из вазы на столике два
цветка, украсил ими ботфорты и сказал:
-- Теперь мои ботфорты украшены цветами. Цветы заняли то
самое место, откуда исчезли шпоры, и я опять лишен возможности
строить предположения. Я могу только констатировать: эти цветы
-- есть. Я констатирую -- и мне скучно... Мне больше нравится
"нет", чем "есть". Потому что всякое "нет" означает "уже нет"
или "еще нет": у "нет" -- прошлое и будущее, у "нет" --
история, а у "есть" истории не бывает... -- Бон Жуан помолчал и
резюмировал: -- Самое интересное в мире -- это то, чего нет. Но
Вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно.
-- Вы просто играете словами, -- равнодушно уличил его
Петропавел.
Бон Жуан усмехнулся:
-- Милый мой, все мы просто играем словами! Но всем нам
кажется, будто словами своими мы способны придавить к земле то,
что существует вокруг нас. Мы уверенно говорим о чем-то: "Это
имеет место быть!" А откуда у нас такая уверенность?
Петропавел решил, что этот вопрос не к нему.
-- На самом же деле, -- вздохнул Бон Жуан, -- никто не
вправе делать подобные заявления: ведь заявлениями этими мы
отделяем действительное от возможного, в то время как
действительное и возможное существуют бок о бок. Вам известно
что-нибудь про возможные миры?
На всякий случай Петропавел снова смолчал. Бон Жуан
усмехнулся:
-- А между тем, мир реальный -- не более чем один из
возможных миров... Но даже если Вы очень постараетесь. Вам
все-таки не удастся логическим путем вывести этот реальный мир
из всех возможных.
-- Чего же его выводить, когда он есть? -- наконец
включился в диалог Петропавел.
-- Так-то оно так, но все, что "имеет место быть"
существует лишь постольку, поскольку не существует другого.
Существующее существует ценою несуществующего. А то, в свою
очередь, всегда находится где-нибудь поблизости, рядышком. И
граница между ними совсем узенькая -- гораздо уже, чем Вы
думаете! Если, конечно. Вы вообще думаете о таких вещах... Но
вот что интересно: достаточно малейшего перекоса, малейшего
перевеса одного из обстоятельств -- и все сразу изменится,
пойдет по-другому. Несуществующее займет место существующего и
будет существовать. И с Вами никогда не произойдет того, что
должно было бы произойти, не случись этого малейшего перекоса.
Есть такой миг, когда все возможности равноправны и каждая из
них начеку -- и каждая только и ждет своего часа...
-- Простите, -- ни с того ни с сего спросил вдруг
Петропавел, -- а с кем ускакала Шармен? -- прерванный на
полуслове. Бон Жуан посмотрел на него с досадой:
-- Это был Всадник-с-Двумя-Головами.
-- Ах, вот что -- с двумя головами... Странно.
-- Нормально, -- устало сказал Бон Жуан. -- Если где-то
есть и скачет Всадник без головы -- надеюсь, Вы Майн Рида
читали? -- то совершенно естественно, что у одного из
оставшихся в мире всадников будет две головы. Тут Бон Жуан
очень пристально посмотрел на Петропавла и сморозил:
-- У меня такое впечатление, что Вы женщина.
-- Приехали, -- вздохнул Петропавел.
-- Вы на что-то обиделись? -- поинтересовался Бон Жуан. --
Я не хотел Вас обидеть. Просто я не понимаю, почему я
разговариваю с Вами. Дело в том, что с мужчинами я вообще
никогда не разговариваю. Так Вы не женщина? -- Петропавел
отрицательно и глупо покачал головой. -- Тогда извините... Мне
не о чем с Вами говорить, -- пожал плечами Бон Жуан и
отправился вон из комнаты.
-- Чертовщина какая-то, -- вслух подумал Петропавел. --
Бон Жуан, Шармен, Всадник-с-Двумя-Головами... По-моему, тут все
сумасшедшие.
Глава 2. Засекреченный старик
Когда Петропавлу наскучило одному, он двинулся в том же
самом направлении, в котором исчез Бон Жуан, и сразу обнаружил,
что комната плавно переходит в лес: сначала на полу появились
отдельные травинки, потом -- пучки, низкие кустики, деревья --
и вот уже Петропавел забрел в чащу. Оттуда доносился развеселый
какой-то голос: там пели песнь. Слова в ней были такие:
Двенадцать человек на сундук холодца -
йо-хо-хо! -
и ботинки гнома.
Петропавел пошел на песнь и увидел сидевшего на суку
небольшого бескрылого старичка, ее распевавшего. Петропавел
сразу решил быть с ним строгим и спросил:
-- Вы кто такой?
-- Не твое дело! -- старичок оказался грубым. -- Ты так
спрашиваешь, словно это ты создал мир, а я, вроде бы, проник в
него без твоего ведома! Но мир создал не ты, я точно знаю. Кто
такой... Никто такой, вот тебе! -- и он запустил в Петропавла
шишкой. Тот поднял шишку и удивился ей: дерево, на котором
сидел старичок, было березой.
-- Откуда у Вас шишка?
-- От сердца оторвал, -- нашелся старичок в этой, казалось
бы, безвыходной ситуации. -- Любопытной Барбаре нос в походе
оторвали!
-- В комоде, -- поправил Петропавел.
-- Барбара смущена, -- диковато отреагировал старичок.
Петропавел не понял и остолбенел.
-- Не надо столбенеть, как будто ты услышал чушь, --
посоветовал старичок. -- Ты ведь не можешь гарантировать, что в
настоящий момент где-то, пусть даже далеко от нас, не находится
какая-нибудь незнакомая нам Барбара. А если это так, то не
исключено, что именно сейчас она чем-либо смущена. Впрочем, это
тоже не твое дело.
Разговаривать с грубияном-старичком дальше не имело смысла
-- и Петропавел решительно двинулся вперед. Лес густел медленно
и незаметно, как кисель. Петропавел поднял голову на треск
сучьев: старичок, оказывается, крался за ним.
-- Вы все еще тут? -- холодно спросил он его.
-- Что ты непрестанно лезешь в мою личную жизнь? -- заорал
старичок, а Петропавел от возмущения такой постановкой вопроса
в сердцах пихнул ногой громадный дуб, который тут же повалился
вбок, подминая под себя другие деревья. Одно из них задело
грубого старичка, и тот неожиданно неуклюже -- мешком --
свалился в траву, не проронив ни звука. Петропавел подождал с
минуту: может, звук запоздал? Но звук так и не раздался. "Я
убил его!" -- ужаснулся Петропавел и бросился к пострадавшему.
Тот лежал в траве и смеялся. Насмеявшись, он грамотно объяснил:
-- Я не убился, а рассмеялся!
-- Давайте все-таки познакомимся, -- смягчился Петропавел
при виде такого добродушия.
-- Обойдешься, не велика пицца! -- без любезности
откликнулся старичок и белкой взлетел на сук. "Ну и шут с
тобой!" -- сказал Петропавел в сердце своем и снова зашагал
один. Идти становилось все труднее: похоже, он забрел в самые
дебри. Привязчивый спутник следовал за ним и от скуки, должно
быть, вдруг громко, но довольно вяло исполнил бессмысленный
какой-то вокальный номер:
Из-за мыса, мыса Горн
едет дедушка Легорн...
Не дождавшись поощрения, старичок попытался завязать
беседу.
-- Хорошо тут, в ЧАЩЕ ВСЕГО, правда?
-- Предлог "в" -- лишний, -- подумав, сказал Петропавел.
-- Дурацкое словосочетание получается... "в чаще всего"!
-- То есть почему же дурацкое? Вокруг нас -- чаща. Она
называется ЧАЩА ВСЕГО, ибо здесь всего хватает. И если мы
находимся внутри нее, то и выходит, что мы в ЧАЩЕ ВСЕГО.
-- Ерунда какая! -- восхитился Петропавел.
-- Не тебе судить, -- оборвал старичок.
Петропавел промолчал, ломясь сквозь сучья. На несколько
следующих вопросов старичка он не ответил принципиально.
-- Сколько волка ни кори... -- начал было тот, однако
продолжать не стал, а объяснил ситуацию: -- Ты идешь прямо в
лапы к Муравью-разбойнику! -- Ответа опять не последовало. --
Чего ты надулся? -- взвился старичок. -- Ну, отказался я
знакомиться -- так это только потому, что не знаю я --
понимаешь, не знаю! -- кто я такой... Зовут меня Ой ли-Лукой ли
-- устраивает тебя? Меня, например, не устраивает! Я бы
предпочел что-нибудь типа Зевеса, если уж обязательно как-то
называться.
-- Ой ли-Лукой ли... это, кажется, из Андерсена? --
вспомнил Петропавел.
-- Да бог меня знает, откуда... Может, конечно, и оттуда,
но вообще-то я местный, из этой ЧАЩИ ВСЕГО. А вот кто я такой,
убей -- не знаю! Следовало бы, наверное, назвать какие-нибудь
мои особенности, вытекающие из того обстоятельства, что я Ой
ли-Лукой ли, но никакие такие особенности мне неизвестны. Или,
скажем, перечислить события, которые в твоих представлениях
были бы связаны со мной... У тебя что-нибудь со мной связано?
-- Ничего, -- честно сказал Петропавел.
-- Стало быть, на вопрос о том, кто я такой, нет ответа. Я
бы квалифицировал этот твой вопрос как праздный, а тебя -- как
болтуна, но мне до тебя нет никакого дела. Мне есть дело только
до себя!.. Вот живу я, -- доверительно сообщил он, -- и все
время думаю: что ж это я за старик такой, а?
-- Нормальный старик... только грубый очень, -- помог
Петропавел.
-- Ума я к себе не приложу, -- не воспользовался помощью
Ой ли-Лукой ли. -- Знаю только, что таких, как я, нету больше.
-- Каждый по-своему неповторим, -- Петропавел беспардонно
улыбнулся.
-- Ну, это ты брось! Таких, например, как ты, -- навалом:
имя им легион. А вот я... Никак не пойму, в чем мой секрет! Всю
жизнь бьюсь над собой, да бестолку. Иной раз спросишь себя:
"Старик! Чего ты хочешь?" -- и сам себе ответишь: "Не знаю,
старик".
Петропавлу не понравилось, что Ой ли-Лукой ли на ходу
растоптал его индивидуальность, и он не без сарказма
поинтересовался:
-- Да что же в Вас такого необычного?
-- В том-то и вопрос! -- оживился старик. -- Я вот каждого
вижу насквозь, в мельчайшей букашке прозреваю ее сущность -- и
нет для меня никакой загадки в мире, кроме себя самого: тут я
-- пас! Ну, не удивительно ли, что за всю мою долгую жизнь я ни
разу -- обрати внимание: ни разу! -- не встретил никого, кто
был бы точно таким же, как я? Вот уж создала природа -- так
создала...
-- Давайте о чем-нибудь другом поговорим, -- предложил
Петропавел. -- Про Вас я уже, кажется, все понял. И если
попробовать... ну, истолковать...
-- Не смей меня истолковывать! -- завизжал старик. --
Понимаешь -- и понимай себе, а истолковывать не смей! Понимать,
хотя бы отчасти, -- дело всех и каждого; истолковывать -- дело
избранных. Но я тебя не избирал меня истолковывать. Я для этого
дела себя избрал. Есть такой принцип: познай себя. А такого
принципа, как познай меня, -- нету. Между тем, познать -- это и
значит истолковать. Так что отойди от меня в сторону... И там
заткнись. А я себя без твоей помощи истолкую.
-- Ну и пожалуйста, -- сказал Петропавел. -- Уж лучше я к
Соловью-разбойнику пойду, чем с Вами тут...
-- К Муравью! -- перебил Ой ли-Лукой ли. -- К
Муравью-разбойнику, это существенно. А что касается СолоВия, то
СолоВий... СолоВий, а не соловей! -- он не тут живет. СолоВий
-- это птичка такая страшная, у которой веки до земли, -- она
там живет, -- и он махнул рукой влево, -- возле ГИПЕРБОЛОТА
ИНЖЕНЕРА ГАРИНА.
-- Возле... чего? -- обалдел Петропавел.
-- Возле ГИПЕРБОЛОТА... ну, это такое сверх-болото --
жуткое, туда всех затягивает! Болото болот, в общем... А
названо оно в честь инженера Гарина -- я не знаю, кто это, но в
его честь.
-- Понятно, -- ухмыльнулся Петропавел.
-- Так вот, это я насчет СолоВия, что он не тут живет. А
Муравей-разбойник -- гроза лесов и полей. Его вообще никто
никогда не видел, но все ужасно боятся.
Тут уж Петропавел не выдержал и расхохотался:
-- Как же это он -- гроза лесов и полей, когда его никто
не видел никогда?
-- Ну как-как... Плод народного суеверия, следствие
неразвитости науки... мифологическое сознание и все такое.
Познать не можем -- и обожествляем, что ты прямо как маленький!
Это и Ежу понятно. Эй, ж! -- крикнул он в пространство. --
Тебе понятно?
-- Мне все понятно, -- отозвался из пространства некто ж.
-- Вы же каждого видите насквозь, -- не оценив заявления
Ежа, напомнил старику Петропавел. -- Почему бы тогда Вам самому
не познать вашего муравья?
-- Насквозь вижу, ты прав. Но это если видно. А
Муравья-разбойника не видно. Впрочем, я бы, может быть, его все
равно познал... Ан -- такого принципа, как познай его, -- тоже
нету: я же тебе говорил, есть один принцип -- познай себя. И
потом... он злой как собака. Тут вот кто-то из наших гулял по
ЧАЩЕ ВСЕГО -- в самые дебри зашел, решил: была не была, и шасть
-- прямо к логову!.. Ну, понятно: чем дальше влез, тем ближе
вылез! Слышит -- богатырский пописк... Он возьми да и крикни:
"Муравей-разбойник, разрешите я Вас познаю!" Так тот -- ни
слова в ответ. Молчит и злится -- представляешь?
Петропавел изо всех сил старался сохранить серьезность:
-- Да как он хоть выглядит, этот Муравей-- разбойник?
Ой ли-Лукой ли принял церемонную позу и начал:
-- Народное воображение рисует его могучим и громадным --
о трехстах двенадцати головах и восьми шеях, с тремя когтистыми
лапами, по-- крытыми чешуей речных рыб. Его грудь спрятана под
панцирем пятисот восьмидесяти семи черепах, левое брюхо
обтянуто кожей бронтозавтра, а правое...
-- Довольно-довольно, -- остановил лавину ужасов
Петропавел. -- С народным воображением все понятно. А на
самом-то деле он какой?
-- Да ты что, муравьев никогда не видел? -- удивился Ой
ли-Лукой ли и, как показалось Петропавлу, поскучнел. -- Ну,
черненький, должно быть, невзрачный такой, мелкий... Букашка,
одним словом. Но суть не в том, каков он на самом деле, -- суть
в том, каким мы его себе представляем. -- Ой ли-Лукой ли набрал
в легкие воздуха, чтобы продолжить повествование, но Петропавлу
удалось встрять:
-- Какой же смысл приписывать кому бы то ни было признаки,
которыми он не обладает? В ответ Ой ли-Лукой ли произнес вот
что:
-- Все-таки ты зануда. И ханжа. Можно подумать, сам ты
никогда не приписывал никому признаков, которыми тот не
обладает! В этом же вся прелесть -- видеть нечто не таким,
каково оно на самом деле!
-- Что-то не нахожу тут особенной прелести, -- сознался
Петропавел. -- Во всяком случае, сам я стараюсь этого не
делать.
-- Но ведь делаешь? -- с надеждой спросил Ой ли-Лукой ли.
-- Или ты никогда не был влюблен? Каждый ведь в кого-нибудь
влюблен. Я даже знаю одного, который влюблен в Спящую Уродину,
так вот он...
-- Боже мой, кто это? -- Петропавла ужаснула подробность
имени.
-- Неважно! -- отмахнулся Ой ли-Лукой ли, -- он
утверждает, что красивей ее нет никого на свете -- полный бред!
Но, кроме того, он готов поклясться, что она самая чистая и
светлая душа в мире. Не-- понятно, когда он успел это выяснить:
на моей памяти -- а я старше его лет на... несколько! -- Спящая
Уродина ни разу не проявляла вообще никаких качеств, ибо все
время спала как убитая. Теперь подумай о той, в которую ты
влюблен!.. Петропавел проницательно улыбнулся:
-- Той, в которую я влюблен, я ничего не приписываю. Я
прекрасно отдаю себе отчет в том, что внешность у нее не фонтан
и ума особенного нет, и вообще...
-- Ты или не влюблен, или дурак. Петропавел даже не успел
оскорбиться -- так быстро, с ветки на ветку, исчез Ой ли-Лукой
ли в ЧАЩЕ ВСЕГО, оставив после себя в воздухе обрывок странным
образом видоизмененной "Песенки герцога":
Серьги красавицы -
словно пельмени...
Глава 3. Сон с препятствиями
Петропавел долго тряс головой: дурацкая песенка про
пельмени не вытряхивалась. Кажется, это она завела его сюда,
откуда вообще уже не было выхода. Он сделал несколько
проверочных бросков в разные стороны и обнаружил, что ветви
деревьев со всех сторон сплелись намертво. Но хуже всего было
другое: Петропавел давно уже не понимал, что такое "вперед" и
что такое "назад". Чувство пространства исчезло полностью. Да и
чувство времени -- тоже.
Последние силы ушли на то, чтобы вскарабкаться на дерево.
Оказалось, что слева от него -- всего в каких-нибудь метрах
десяти -- ЧАЩА ВСЕГО кончалась поляной подозрительно синего
цвета. Сразу за поляной был горный массив. Его цвет не вызывал
подозрений. По примеру Ой ли-Лукой ли прыгая с ветки на ветку,
весь исцарапанный, Петропавел благополучно приземлился на синюю
поляну.
Посередине поляны на пне сидело человеческое существо
женского или мужского пола -- больше о существе этом по причине
полной его неправдоподобности сказать было нечего. Лицо
существа, выкрашенное белилами, смотрело в сторону Петропавла,
но уловимого выражения не имело. Существо было завернуто в
какую-то густую, -- скорее всего, рыболовную -- сеть, спадавшую
до земли.
-- Здравствуйте, -- осторожно произнес Петропавел и
получил в ответ хриплое: "Прикройтесь". Решив, что сейчас на
него набросятся, он принял боксерскую, как ему показалось,
стойку, но существо не двигалось. Тогда Петропавел, все поняв и
смутясь, опустил глаза и увидел, что одежда его состояла теперь
сплошь из прорех, сквозь которые светилось худое интеллигентное
тело. Оставшиеся после скитаний по лесу лохмотья мало что
прикрывали. Петропавел отвернулся и попробовал разложить
лохмотья на теле так, чтобы было прилично. Прилично не
получилось.
-- Где Вы взяли сеть? -- спросил он не оборачиваясь.
-- На побережье, -- ответили ему странно.
-- А побережье где?
-- У моря, -- ответили еще более странно.
Продолжая манипуляции с лохмотьями, Петропавел, чтобы
выиграть время, придрался:
-- Почему поляна такого дикого цвета?
-- Нипочему. Это ЧАСТНАЯ ПОЛЯНА. В какой цвет хочу -- в
такой и крашу.
По голосу собеседник мог быть либо женщиной с басом, либо
мужчиной с тенором. Решив, что во втором случае можно не
церемониться, Петропавел спросил напрямик:
-- Вы, простите за нескромный вопрос, какого пола?
-- Скорее всего, женского, -- с сомнением ответили сзади,
окончательно сбив Петропавла с толку.
-- Нельзя ли поточнее? -- не очень вежливо переспросил
Петропавел. -- В нашем положении это все-таки важно.
-- В вашем положении -- важно, а в моем нет, -- заметили в
ответ.
"Оно право", -- подумал Петропавел и сказал:
-- Может быть, если у Вас нет полной уверенности в том,
что Вы женского пола, и остается пусть даже маленькая надежда,
что Вы мужчина, я перестану смущаться хотя бы на время и
повернусь к Вам лицом?
-- Валяйте.
Петропавел осторожно и не полностью повернулся и стыдливо
представился. То, как представились ему, потрясло Петропавла.
-- Белое Безмозглое, -- отрекомендовалось существо.
-- Вы это серьезно? -- спросил он.
-- Не деликатный вопрос, -- заметило Белое Безмозглое.
-- Извините... Мне просто стало интересно, почему Вас так
назвали.
Белое Безмозглое пожало плечами:
-- Можно подумать, что называют обязательно почему-то!
Обычно называют нипочему -- просто так, от нечего делать.
-- Белое Безмозглое... -- с ужасом повторил Петропавел.
-- Да, это имя собственное. То есть мое собственное. Но не
подумайте, что у меня нет мозгов: у меня мозгов полон рот! А
имя... что ж, имя -- только имя: от него не требуется каким-то
образом представлять своего носителя... Асимметричный дуализм
языкового знака.
-- Что-о-о? -- Петропавел во все глаза уставился на Белое
Безмозглое. Оно зевнуло.
-- Фердинанд де Соссюр.
Это заявление сразило Петропавла намертво. Он подождал
объяснений, но не дождался. Белое Безмозглое тупо глядело на
него, все еще не имея никакого выражения лица.
-- Что это значит? -- пришлось наконец спросить
Петропавлу.
-- А зачем Вам знать? -- опять зевнуло Белое Безмозглое.
-- Ведь имена узнают, чтобы употреблять их. Вы же не
собираетесь употреблять это имя? Стало быть, и знать его
незачем. Язык... -- зевнув в очередной раз. Белое Безмозглое
внезапно уснуло.
Петропавел выждал приличное время и наконец тихонько
дотронулся до сети:
-- Простите, Вы хотели что-то сказать?
-- По поводу чего? -- поинтересовалось Белое Безмозглое.
-- По поводу... кажется, по поводу языка.
-- А-а, язык... Язык страшно несовершенен! Как это
говорят... -- тут Белое Безмозглое опять погрузилось в сон.
-- Как это говорят? -- подтолкнул его Петропавел.
-- Да по-разному говорят. Говорят, например, так:
"Парадокс общения в том и состоит, что можно высказаться на
языке и тем не менее быть понятым". Это очень смешно, -- без
тени улыбки закончило Белое Безмозглое, засыпая.
"Вот наказание! -- с досадой подумал Петропавел. -- Оно
засыпает каждую минуту!" Размышляя о том, как бы разбудить
Белое Безмозглое на более долгий срок, он заметил некоторую
несообразность в ее (или его) облике: казалось, что сеть была
просто скатана в какое-то подобие тюка и что при этом в тюке
ничего не было. Лицо Белого Безмозглого производило такое же
странное впечатление: лица, собственно, не имелось, а все, что
имелось в качестве лица, было нарисовано -- непонятно только,
на чем... Петропавлу сделалось жутковато -- и он довольно грубо
толкнул Белое Безмозглое. Оно очнулось.
-- Я что-то начало объяснять?.. Видите ли, я засыпаю
исключительно тогда, когда приходится что-нибудь кому-нибудь
объяснять или, наоборот, выслушивать чьи-нибудь объяснения. Мне
сразу становится страшно скучно... По-моему, это самое
бессмысленное занятие на свете -- объяснять. Не говоря уже о
том, чтобы выслушивать объяснения.
-- А вот я, -- заявил Петропавел, -- благодарен каждому,
кто готов объяснить мне хоть что-то -- все равно что.
Белое Безмозглое с сожалением поглядело на него: это было
первое из уловимых выражение лица.
-- Бедный! -- сказало оно. -- Наверное, Вы ничего-ничего
не знаете, а стремитесь к тому, чтобы знать все. Я встречалось
с такими -- всегда хотелось надавать им каких-нибудь детских
книжек... или по морде. Мокрой сетью. Книжек у меня при себе
нет, а вот... Хотите по морде? Правда, сеть уже высохла -- так
что вряд ли будет убедительно.
-- Зачем это -- по морде? -- решил сначала все-таки
спросить Петропавел.
-- Самый лучший способ объяснения. Интересно, что потом
уже человек все понимает сам. И никогда больше не требует
объяснений -- ни по какому поводу!.. И не думает, будто словами
можно что-нибудь ^ объяснить. У Вас были учителя? -- неожиданно
спросило Белое Безмозглое.
-- Конечно, -- смешался Петропавел. -- Были и... и есть.
Как у всех.
-- Да-да... -- рассеянно подхватило Белое Безмозглое. --
Терпеть не могу учителей. Они всегда прикидываются, будто
что-то объясняют, а на самом деле ничегошеньки не объясняют.
-- Ну, не скажите! -- вступился Петропавел за всех
учителей сразу.
-- А вот скажу! -- воскликнуло Белое Безмозглое. -- Я еще
и не такое скажу!.. -- Даже переживая какую-нибудь эмоцию, оно
оставалось почти неподвижным. -- Для меня достаточно того, что
при объяснении они пользуются словами: одно это гарантирует им
полный провал.
-- Чем же, по-Вашему, надо пользоваться при объяснении?
Белое Безмозглое не задумываясь ответило:
-- Мокрой сетью. Исключительно эффективно. А слова... --
Белое Безмозглое подозрительно зевнуло, -- все суета и
асимметричный дуализм языкового знака.
Определенно надо было предпринимать какие-- то действия,
чтобы выведать у Белого Безмозглого хотя бы минимальные
сведения об этом асимметричном дуализме.
-- М-м... -- попробовал начать он, -- но ведь
асимметричный дуализм языкового знака, как Вы его называете...
-- этим, наверное, еще не исчерпывается наше знание о мире...
-- Исчерпывается, -- лаконично возразило Белое Безмозглое
и уснуло, успев повторить только: -- Фердинанд де Соссюр... Тут
Петропавел прямо-таки рассвирепел.
-- Проснитесь! -- заорал он. -- Сколько можно спать!
Белое Безмозглое проснулось и сказало:
-- Не злитесь. Злоба -- не воробей: выпустишь -- не
поймаешь.
-- Тогда немедленно объясните мне про дуализм и про
Фердинанда! -- отчеканил Петропавел.
Белое Безмозглое вздрогнуло и испуганно залепетало что-то
нечленораздельное, но мгновенно впало в такой глубокий сон, что
со страху, должно быть, захрапело, как солдат.
-- Ну, ладно! -- зловеще произнес Петропавел. -- Тогда
держитесь! -- Он ухватился за свободный конец сети и с
некоторым трудом перевернул тяжелое Белое Безмозглое вверх
ногами. Потом прицепил сеть к толстому суку дуба на окраине
поляны. Через непродолжительное время, -- видимо, от ощущения
неловкости в теле -- Белое Безмозглое проснулось и
поинтересовалось:
-- Что это со мной?
-- Вы висите на дереве и сейчас объясните мне то, о чем я
Вас просил.
Белое Безмозглое тут же попыталось уснуть, но положение
тела обязывало бодрствовать, и, не сумев опочить, оно тихо и
безутешно заплакало.
-- Объясняйте! -- приказал неумолимый Петропавел. --
Объясняйте -- и я верну Вас на Ваш пень.
-- Ну... -- принялось ерзать зареванное уже Белое
Безмозглое, -- это понятие, асимметричный дуализм языкового
знака, введено одним лингвистом швейцарским, которого звали
Фердинанд де Соссюр... Он рассматривал языковой знак --
допустим, слово -- как единство означающего и означаемого... то
есть формы... внешней оболочки знака... собственно звуков... и
смысла... Хватит?
-- Мало, -- отрезал Петропавел.
-- Между формой знака и его смыслом отношения
асимметричные! -- взревело Белое Безмозглое. -- Название
никогда не раскрывает сущности предмета, никогда не покрывает
смысла!.. -- На Белое Безмозглое невыносимо было смотреть:
глаза на его сильно набеленном лице постоянно закрывались и
открывались, голова то безжизненно повисала, то вновь
поднималась кверху. Борьба с подступавшим сном была,
по-видимому, крайне мучительной. Петропавел отвернулся и
принялся разглядывать куст.
-- Подробнее! -- офицерским голосом скомандовал он, сам
удивляясь своей жестокости.
Заплетающимся языком Белое Безмозглое бормотало уже чуть
слышно:
-- Что ж тут подробнее... Если название не раскрывает
сущности предмета... бессмысленно пытаться объяснять что бы то
ни было с помощью названий... Имена условны... Они не
воссоздают предметного мира... Они создают свой мир... это мир
имен... мир слов... Их придумали, чтобы обмениваться словами, а
не предметами... предметы бывают тяжелыми... они не всегда под
рукой... ногой... головой... -- и Белое Безмозглое прикинулось
уснувшим.
-- Вы же не спите! -- укорил наблюдательный Петропавел и
вдруг почувствовал, как откуда-то сверху возник очень
направленный ледяной ветер и почти тут же на уровне лица
Петропавла завис некто величиной с годовалого младенца, но
плотный и старый. В руке его была колотушка, которой он
немедленно и со страшной силой ударил Петропавла в лоб. Когда
Петропавел пришел в себя и почувствовал ужасную боль, старый
младенец отрекомендовался:
-- Гном Небесный. Прошу любить и жаловаться.
-- Очень голова болит, -- охотно пожаловался Петропавел.
-- Рад слышать, -- ответил Гном Небесный. -- Сейчас же
отцепите Белое Безмозглое от дерева. Феодал!
Петропавел, у которого все плыло перед глазами,
беспрекословно повиновался. Все это время Гном Небесный висел
на небольшой высоте очень строгий.
-- Твое имя? -- спросил он по окончании процедуры. Белое
Безмозглое отползало. Петропавел не смог вспомнить своего имени
точно: -- Меня зовут... не то Петр, не то Павел...
-- Ясно. И чего ж это ты бесчинствуешь? Тут все-таки
ЧАСТНАЯ ПОЛЯНА, -- между прочим, гордость нашей ЧАЩИ ВСЕГО.
-- Я только хотел, чтобы оно договорило то, что начало, --
попытался оправдаться Петропавел. Гном Небесный нахмурился:
-- Зачем тебе это?
-- Кто сказал "А", пусть скажет "Б", -- объяснился
Петропавел коротко, по причине головной боли.
После некоторого размышления Гном Небесный заметил:
-- Тут у нас так никто не делает. -- Помолчав, он добавил:
-- И слава богу.
-- Но почему? -- от боли глаза у Петропавла вылезли на
лоб.
-- Во-первых, глаза убери со лба, -- порекомендовал Гном
Небесный и своей колотушкой что было сил хватил Петропавла по
темени. Удовлетворившись результатом, он довольно хмыкнул и
продолжал. -- А во-вторых, если тебе сказали "А", то "Б" уже
само собой разумеется. А все, что само собой разумеется, никому
не интересно. -- Тут гном Небесный подозрительно посмотрел на
Петропавла. -- Или, может быть, тебе интересно то, что само
собой разумеется?
Петропавел тер темя и не следил за разговором.
-- За разговором следи, -- посоветовал Гном Небесный. -- Я
начинаю излагать сведения, которые тебе, по-видимому, нужны.
Значит, так. Русский алфавит состоит из 33 букв. Сначала идет
буква А, непосредственно за ней следует Б, после которой идет
В. Дальше сразу же -- это уже четвертая буква -- Г. Пятая буква
-- Д, потом Е и рядом с ней -- такая же, как Е, только с
двумя точками сверху, затем...
-- Спасибо, достаточно, -- как мог вежливо остановил его
Петропавел. -- Дальше я знаю.
-- Отрадно. Значит, голова у тебя не для кляпа. ("Шляпы!"
-- хотел возразить Петропавел, но из страха перед молниеносной
колотушкой смолчал.) Не для кляпа, -- настойчиво повторил Гном
Небесный и, вынув из маленького нагрудного кармана кляп,
угрожающе потряс им в воздухе.
-- Не для кляпа, -- с уверенностью подтвердил Петропавел.
-- В таком случае, -- Гном Небесный спрятал кляп, -- сам и
досказывай себе недосказанное, если считаешь нужным. Тут тебе
предоставляется полная свобода. Или ты не любишь свободы? -- И
из заднего кармана брючек Гном Небесный внезапно вынул
наручники огромных размеров.
-- Я люблю свободу! -- прочувствовал ситуацию Петропавел.
-- Вот и пользуйся ею. -- Громадные наручники исчезли в
крохотном кармане. -- Стало быть, Петр или Павел,
удовольствуйся тем, что тебе сказали "А": тут у нас редко
говорят "Б" по своей воле. И потом не надо стараться прямо так
уж все понять. Многое из того, что тут встречается, вообще не
годится как объект для понимания. Вон там, -- Гном Небесный
махнул колотушкой в сторону, -- находится ИГОРНЫЙ МАССИВ: на
нем живет Пластилин Мира. Очень не рекомендую тебе понимать
его. Есть явления, которые нужно просто оставить в покое. Ты
же, например, не стремишься понять... ну, мыло, когда руки
моешь!
-- Стремлюсь, -- сказал и в самом деле пытливый
Петропавел.
-- Ну и дурак. Тут такого стремления высоко никто не
оценит.
-- Тут... это где?
-- Тут -- это тебе не там. И предупреждаю: если ты намерен
не давать спать Белому Безмозглому, пеняй на себя! Видишь ли,
мы ленивы и не любим пытки... А я буду следить за тобой.
Знаешь, что такое гномическое настоящее? -- Гном Небесный зря
подождал ответа и объяснил: -- Гномическое настоящее -- это
время, захваченное врасплох, в одной точке: здесь и теперь. Так
что учти! -- и он приветственно махнул колотушкой, за миг до
этого исчезнув из поля зрения.
Лирическое наступление
Одному моему знакомому очень не нравилась сказка "Курочка
ряба". Он не понимал ее. Поступки героев этой сказки казались
ему дикими выходками. Рассуждал он примерно так.
"Жили себе дед да баба. Была у них курочка ряба" -- это
нормально: деды и бабы действительно живут на свете, и у них
обычно водится какая-нибудь живность. "Снесла курочка яичко --
яичко не простое, а золотое" -- что же, предположим. Примем это
как допущение... А вот дальше... Дальше начинаются совершенно
не мотивированные действия героев. Посудите сами: "Дед бил, бил
-- не разбил". Зачем, спрашивается, он это яичко бил, если
понял, что оно золотое? Золотые яйца не бьются -- каждому ясно.
"Баба била, била -- не разбила" -- экая глупая баба! Мало ей,
что яйцо золотое, так ее и печальный пример деда ни в чем не
убедил... Идем дальше: "Мышка бежала, хвостиком махнула --
яичко упало и разбилось". Как же оно, интересно, разбилось,
когда золотые яйца (см. выше) не бьются? Ладно, примем это как
второе допущение. Но что ж потом? А потом -- "Плачет дед". С
чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сам он
стремился к тому же результату! Очень непоследовательный
получается дед... Или этот дед настолько мелочен, что ему
важно, кто именно разбил яйцо? Непонятно. "Плачет баба" --
опять же глупая баба! Механически повторяет все, что делает
дед. "А курочка кудахчет: "Не плачь, дед..." -- Стоп! Если
курочка ряба умеет говорить, то почему же раньше она молча
следила за бессмысленными поступками деда и бабы, почему не
возмутилась, не объяснила ситуации? Подозрительная курица...
Так вот, она говорит: "Не плачь, дед, не плачь, баба, снесу я
вам яичко другое -- не золотое, а простое!" Тоже мне, утешение:
плакали-то они о золотом!.. И вообще -- будь яичко с самого
начала простым, никакой трагедии не произошло бы: дед
благополучно разбил бы его с первого раза без посторонней
помощи. И даже баба бы разбила. Но на этом сказка кончается.
Что ж это за сказка такая? А вот представим себе: "Жили себе
дед да баба. Была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко --
яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед. Обрадовалась
баба. Взяли они яичко и понесли на рынок. И там за это золотое
яичко продали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а
остальные протухли". ...Чудная сказка! Я дарю ее моему
знакомому: пусть рассказывает своим внукам и правнукам про
оборотистых деда и бабу, а мы с вами давайте поставим перед
собой вопрос: что же все-таки делать с золотым яичком? Ответ на
этот вопрос может быть только один: делать с золотым яичком
нечего -- и что бы ни предприняли дед и баба, все одинаково
нелепо, потому как для них золотое яичко -- это привет из
другой реальности. Это бабочка, залетевшая в комнату, где ей не
выжить. Это персиковая косточка, брошенная в снег, где ничего
не вырастет из нее. Это прекрасное стихотворение на не
известном никому языке... "Дар напрасный, дар случайный". Всему
-- свое место.
"Всему -- свое место" -- таков, пожалуй, наиболее общий
смысл, который можно извлечь из "Курочки рябы". Но вот что
странно: вне истории о золотом яичке, само по себе, суждение
это никому не нужно. Представим себе такую ситуацию: некто
собрал вокруг себя слушателей, предложил им рассаживаться
поудобнее и приготовиться слушать. И вот они расселись по
местам, приготовились. Рассказчик раскрыл рот и произнес:
"Всему -- свое место". После этого он, может быть, сказал еще:
"Спасибо за внимание. Все свободны". Слушатели встали и
разошлись. Забавная ситуация...
Теперь спросим себя: какую информацию получили слушатели?
Да, пожалуй, никакой. Однако то же суждение, добытое ими из
сказки о курочке рябе самостоятельно -- пусть и
несформулированное, -- имело бы гораздо большую ценность. Так
рыбак подолгу сидит с удочкой у реки, вылавливая крохотного
карасика, в то время как дома ждет его суп из судака. Так
мальчишка взбирается на самую верхушку дерева за маленьким
кислым яблочком, не обращая внимания на спелые плоды, упавшие
на землю. И так бродим мы по дальним дорогам мира, чтобы в
конце жизни понять, что значит родина, и вернуться к ней, --
кружными путями все бродим и бродим по дальним дорогам...
Глава 4. И да, и нет, и все-что-угодно
Постояв на опустевшей ЧАСТНОЙ ПОЛЯНЕ, Петропавел вздохнул
и отправился в направлении ИГОРНОГО МАССИВА. На склоне
ближайшей из гор примостился ухоженный домик.
Над дверью висел колокольчик, а на маленькой медной
табличке у входа было написано: "Пластилин Мира. Звонить 126
раз". Петропавел вздохнул и принялся названивать. Раза два он
сбивался и начинал сначала, но на третий раз постарался быть
внимательнее и, аккуратно считая звонки, прозвонил ровно
столько, сколько нужно. На сто двадцать шестой звонок -- не
раньше! -- дверь распахнулась, и перед Петропавлом предстал
толстенький человечек без возраста с радушием на лице.
-- Вы ко мне или не ко мне? -- спросил он у Петропавла,
словно в доме жил кто-то еще.
-- По-видимому, -- отозвался Петропавел, стыдясь
лохмотьев. -- Здравствуйте.
-- Я так и подумал! -- обрадованно ответил человечек. --
То есть я, конечно, подумал не так. Мой дом иногда принимают за
КАПИТАНСКУЮ ДАЧКУ, хотя он совсем на нее не похож. Она на
соседней горе. Там живет Тетя Капитана-Франта. Но Вы начали
звонить в колокольчик -- и на сто двадцать шестом звонке мне
показалось, что Вы ко мне.
-- А тут кто еще живет, кроме Вас? -- поинтересовался
Петропавел.
-- Да никого, я один, -- и человечек улыбнулся, жестом
приглашая Петропавла войти. Тот вошел и спросил:
-- Зачем же тогда столько раз звонить? Если тут никто,
кроме Вас, не живет, хватило бы и одного звонка.
-- А тут еще много жильцов, кроме меня, -- снова улыбнулся
человечек, провожая Петропавла из абсолютно темной прихожей в
абсолютно пустую комнату. Петропавел пристально посмотрел на
хозяина:
-- Простите, я так и не понял; Вы все-таки один тут живете
или не один?
-- Я тут один живу, -- улыбка уже совсем не сходила с его
приветливого лица.
"Сумасшедший!" -- подумал Петропавел, а хозяин любезно
предложил:
-- Садитесь, пожалуйста! -- и сопроводил предложение
жестом, означавшим присутствие в комнате стульев, по крайней
мере нескольких. Петропавел оглядел пустую комнату
повнимательнее: для внимательного взгляда она тоже была пуста.
Они постояли молча. Через продолжительное время хозяин
спросил:
-- Может быть, мне помочь Вам выбрать куда сесть? -- Он
схватил Петропавла за плечи и властно начал пригибать его к
полу. Тот последовательно не сопротивлялся, решив лучше
посидеть на полу, чем спорить с сумасшедшим. Однако у самого
пола, когда он готов был уже ушибаться, под ним неожиданно
возникло кресло, в которое он довольно удобно впечатался.
Хозяин снял руки с его плеч, сказал "уф" и сел в пустоту, тоже
мгновенно преобразовавшуюся в кресло. Этот эффектный трюк
человечек сопроводил словами:
-- Разрешите представиться: Пластилин Мира.
Петропавел привстал в кресле -- представиться в ответ, но
кресло незамедлительно исчезло из-под него. Он растерянно
взглянул на хозяина, однако на его месте в пляжном шезлонге
расположился уже кто-то другой -- сухопарый энглизированный
старик в плавках и с махровым полотенцем вокруг шеи, который
кивнул и сухо отрекомендовался:
-- Пластилин Мира.
-- Как? Вы тоже? -- опешил Петропавел и, забыв о пропаже
кресла, упал в пространство, услужливо выстроившее под ним
шезлонг.
-- Почему тоже? -- вроде бы даже обиделся пляжный старик.
-- Я тот же самый Пластилин Мира. Только я уже не тот. Но дело
не в этом.
-- А в чем? -- спросил Петропавел и почувствовал себя
глупо.
-- Ни в чем, -- был ответ. После ответа была тишина.
-- Если Вы по-другому выглядите -- по-другому и
называйтесь! -- неожиданно для себя приказал Петропавел.
-- Приятно, когда тобой руководят. -- Старик ухмыльнулся.
-- Не понимаю только, зачем это нужно -- смешивать имя с
носителем имени. Одно и то же имя соотносится с тысячами
носителей одновременно. Даже если я вообще исчезну из жизни,
мое имя останется существовать и будет иметь значение. Поэтому
не надо так уж прочно прикреплять его к тому жизнерадостному
идиоту, с которым Вы познакомились до встречи со мной.
-- Но это же были Вы! -- Петропавел начинал запутываться.
-- Я никогда не был идиотом, -- отрезал старик и с
сожалением добавил: -- Не очень-то Вы хорошо воспитаны.
-- Я только хотел сказать... -- Петропавел совсем
растерялся, -- я... хочу спросить: где же истина?
-- Если Вы у меня об этом хотите спросить, то не
спрашивайте, как бы сильно ни хотелось. У меня с истиной
сложные отношения. И вообще тут у нас понятие истины как-то
совсем неуместно. Все истинно. И все ложно. За что ни возьмись
-- ни доказать, ни опровергнуть. Предложить Вам чаю или кофе --
или не предлагать?
-- Как Вам угодно, -- Петропавла обидела формулировка
вопроса.
-- Мне все равно, -- ошарашил его Пластилин Мира.
-- Мне тоже, -- парировал Петропавел, и ситуация сделалась
как бы безвыходной. Неожиданно Пластилин Мира -- непонятно,
предложивший все-таки что-нибудь или нет, -- изрек:
-- Все Пластилины Мира -- лжецы. Кроме меня, -- причем на
середине фразы из пляжного старика он превратился в
прехорошенькую девушку, так что осталось неясным, к кому из них
относится последняя часть высказывания.
-- Здравствуйте, -- на всякий случай сказал Петропавел, с
восхищением глядя на девушку.
-- Виделись уже, -- улыбнулась та и протянула ему руку: --
Пластилин Мира. -- Петропавел пожал руку. Рука осталась у него
в кулаке. С ужасом и отвращением он бросил руку на пол. Девушка
подняла ее и приставила на прежнее место:
-- Фу, неаккуратный какой! Осторожнее надо...
-- Сколько Вас тут еще будет? -- Петропавел едва сдерживал
негодование.
-- Кого это -- нас? -- Девушка огляделась.-- Я одна здесь.
Не считая, конечно. Вас.
-- Но Вас тут не было! -- отчеканил Петропавел.
-- Да и Вы тут не всегда были... Не понимаю, почему Вы
злитесь. -- Девушка в недоумении теребила мочку уха, которая
понемногу вытягивалась и уже доставала до плеча. Чтобы не
видеть этого, Петропавел отвернулся к окну и напомнил:
-- Насчет чая или кофе... Могу я попросить чаю или кофе?
Девушка задумалась.
-- Чаю или кофе? Вы ставите меня в чрезвычайно
затруднительное положение этим своим "или". Я боюсь не угадать.
Конечно, во избежание недоразумений я могла бы дать Вам и того,
и другого, но тогда я не выполнила бы Вашу просьбу: Вы ведь не
просите у меня и того, и другого. Лучше я не дам Вам ничего.
Петропавел даже не сразу понял, что ему отказали, а когда
понял, совершенно рассвирепел:
_ В каком направлении мне нужно идти, чтобы снова
оказаться в комнате?
-- Ни в каком, -- ответила улыбчивая девушка. -- Сидите
спокойно: Вы и так в комнате.
-- Но это не та комната!
-- Сейчас не та, через секунду та, потом -- опять не та,
потом -- снова та... чего Вы суетитесь? Если Вам нужна комната,
из которой Вы вышли, -- пожалуйста!
Петропавел огляделся и вздрогнул: комната вдруг приобрела
знакомый вид. Он поднял глаза на девушку и увидел вместо нее
старушку в кружевном чепце и со спицами.
-- Пластилин Мира, -- сказала она.
-- Долго Вы намерены еще меня морочить? -- с нервным
смешком спросил Петропавел.
-- Да нет, -- вздохнула старушка. -- Долго с Вами не
получится. Вы слишком скучный и все время ищете того, чего нет,
-- определенности. Вы, значит, серьезно думаете, что все на
свете может быть либо так, либо эдак?
-- А как же еще?
-- Да как угодно: и так, и эдак сразу, и ни так и ни
эдак!.. и вообще -- по-всякому! Даже если одна возможность в
конце концов исключает другую, это отнюдь не значит, что
когда-то обе они не были равновероятными. -- Спицы мелькали в
руках старушки с немыслимой скоростью, и Петропавлу казалось,
что их у нее штук тридцать. -- А я,-- продолжала та, -- застаю
возможности именно в той точке, когда они еще равновероятны.
Альтернативные решения -- моя стихия.
-- Я не понимаю, -- сознался Петропавел. -- Сделайте вид,
что понимаете, -- посоветовала старушка.
-- Но зачем? Зачем делать вид?
-- А иначе невозможно! Никто ведь ничего не понимает, но
каждый делает вид, что понимает все. -- Тут она критически
взглянула на Петропавла. -- Вам трудно сделать вид, что ли?
-- Трудно! -- буркнул Петропавел.
-- Глупости! -- возразила старушка. -- Ничто в мире не
тождественно самому себе. "Постоянное, идентичное самому себе
"я" является не чем иным, как фикцией". Юм. Впрочем, Вы вряд ли
слышали про Юма.
-- И слышать не хочу! -- заартачился Петропавел.
-- Между прочим. Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что
сами не кажетесь окружающим то таким, то совершенно другим. --
Отложив спицы, старушка протянула ему нечто, упакованное в
целлофановый пакет. -- Я тут связала Вам спортивный костюм,
наденьте... В глазах пестрит от Ваших лохмотьев. Просто голова
кругом идет! -- Она отделила голову от тела и бросила ее в
угол. Голова упал с неприятным стуком.
-- Спасибо, -- ошалел Петропавел, стараясь не смотреть на
суверенную голову и даже не удивившись скорости, с которой был
связан да еще и упакован старушкой спортивный костюм.
-- А что до Вашего возвращения, -- вещала из угла голова,
-- то сразу за домом аэродром, через полчаса оттуда летит
самолет в нужном Вам направлении. Так что поторопитесь.
Нетвердой походкой Петропавел вышел в темную прихожую и
там надел костюм, оказавшийся подозрительно впору. Вернувшись,
он увидел, как по комнате прохаживается молодой человек в точно
таком же спортивном костюме. В руках его была голова уже
исчезнувшей старушки. Петропавел даже не сразу узнал в молодом
человеке себя.
-- Пластилин Мира, -- петропавловым голосом
отрекомендовался тот и запустил в Петропавла старушкину голову,
на лету превратившуюся в волейбольный мяч. Петропавел увернулся
и еле устоял на ногах. Мяч вылетел в окно.
-- Мне пора... на самолет, -- Петропавел попятился к
двери.
-- Отсюда не летают самолеты. Тут пешком полчаса -- через
МЯСНОЕ ЦАРСТВО.
-- Через... какое?
-- Через МЯСНОЕ... ну, это где Мясной Царь, мясные
нимфы... Неприятное место.
-- А мне говорили -- аэродром за домом...
-- Бабуля, что ли? Она с приветом была. Небось строила из
себя Пластилина Мира? -- Молодой человек понимающе улыбнулся.
-- Это я -- Пластилин Мира.
-- Да плевать мне, кто тут из вас Пластилин Мира! --
взорвался вконец замороченный Петропавел. -- Все вы постоянно
отказываетесь от своих слов. Ваша непоследовательность убивает!
-- Непоследовательность? -- Лжепетропавел пожал плечами.
-- При чем тут непоследовательность? Правила создаются по ходу
игры -- это наше главное правило. И мы последовательно его
соблюдаем. -- Хватит с меня этого дурацкого маскарада! --
взревел Петропавел.
-- Ты не любишь маскарада? -- казалось, собеседник был
потрясен. -- Как же можно не любить маскарада!.. Маскарад! Это
самое прекрасное, что есть в мире. "Маска, кто Вы?" --
"Угадайте сами!" ...Каждый выдает себя за кого хочет, выбирает
себе любую судьбу: скучный университетский профессор
превращается в Казанову, самый беспутный гуляка -- в монашка,
красавица -- в старуху-горбунью, дурнушка -- в принцессу
бала... Все смещено, смешано -- шум, суматоха, неразбериха!
Разум бездействует: для него нет опор в этом сумбуре. Мудрое
сердце сбито с толку -- оно гадает, ошибается, не узнает, оно
на каждом шагу разбивается вдребезги -- и кое-как склеенное,
снова готово обмануться, принять желаемое за действительное,
действительное -- за желаемое, припасть к первому встречному --
разговориться, выболтать тайну, облегчить душу хозяину своему.
О это царство видимостей, в котором легкая греза реальней
действительности! Кто говорил с тобой в синем плаще звездочета?
-- Не знаю, неважно... звездочет!
Трещит по всем швам пространство, во все стороны
расползается время -- и Падающая Башня Мирозданья великолепна в
своем полете. Дух Творчества бродит по улицам и площадям:
ночная бабочка фантазии дергает его за тончайшую шелковую нить,
не дает ему покоя и сна -- и вот он является то тут, то там:
тенью, намеком, недомолвкой, ослышкой -- и путает судьбы,
морочит головы, интригует...
Ах как весело пляшем мы в призрачных, ложных огнях
маскарада, как небрежно держим в руках своих Истину и с какою
божественной беспечностью ничего не желаем знать о ней! Мы
забавляемся, мы играем ею, мы бросаем ее друг другу как цветок,
как тряпичную куклу, -- и всю ночь мелькает она то в руках
разбойника, то в руках колдуна, то в руках короля: банальная,
свежая, сиюминутная, вечная!.. И, натешившись ею, мы забываем
ее где-нибудь на скамейке в сквере, где-нибудь на столике
ночного кафе, чтобы под утро дворник или уборщица вымели ее из
мира вместе с прочим мусором ночи, а мы, сняв маски и посмотрев
друг на друга, горько усмехнулись бы: "Ах, это только мы!..
Всего-то навсего!"
...На мгновение в глазах Пластилина Мира мелькнули слезы и
тут же высохли. С неожиданно беспечной улыбкой взглянул он на
Петропавла:
-- Как хорошо ты говорил о маскараде! Никогда не поверю,
что ты не любишь его. Петропавел вздрогнул и пришел в себя.
-- По-моему, это ты говорил о маскараде...
Пластилин Мира смерил Петропавла взглядом Петропавла и
хмыкнул:
-- Я!.. Да я терпеть не могу маскарада. Маскарад!.. Это
самое отвратительное, что есть в мире. "Маска, кто Вы?" --
"Угадайте сами!" -- и дальше он чуть ли не слово в слово
повторил монолог о маскараде, -- правда, с другими уже
интонациями -- ядовито, желчно, где надо меняя акценты, и
Петропавел действительно перестал понимать, кто из них кто. --
Впрочем, -- закончил говорящий, -- не все ли равно, кто из нас
произносил слова!.. Главное в том, что они прозвучали, чьи бы
это ни были слова.
После продолжительной и довольно неловкой паузы один из
них сказал: "Ну, я пошел", -- а другой спросил: "Куда?" -- Мне
пора дальше.
Второму показалось, что уходит отсюда не тот, -- кто
должен.
-- Минуточку! -- запротестовал он. -- Это мне, кажется,
пора дальше.
Петропавлы в нерешительности уставились друг на друга.
-- Самое страшное, -- зазвучал голос, и уже непонятно
было, кто это говорит, -- если отсюда выйдет не настоящий
Петропавел. Потом ничего не поправить: жизнь пойдет сама собой.
-- Что же нам делать?
...Конечно, они заигрались -- и теперь может случиться
так, что они никогда не выйдут из этого дурацкого положения.
Вот он, маскарад жизни!.. Отныне каждому из них, наверное,
будет казаться, что однажды его перепутали, что он -- не совсем
он или даже совсем не он.
-- Но ведь очевидно, что я -- это не ты, а ты -- не я! Нас
же двое!
И тут комната наполнилась петропавлами. Все они изумленно
переглядывались. Ситуации более тупиковой вообразить было
невозможно. А когда один из них опрометью бросился к выходу,
остальные ринулись за ним. В дверях образовалась пробка.
-- Пустите! -- надрывались петропавлы. -- Дайте же дорогу!
Завязалась драка. Силы противников оказались равными,
каждый бился за себя, так что ни победителей, ни побежденных не
было.
-- У меня на плече родинка! -- изо всех сил крикнул вдруг
кто-то -- и комната опустела. В ней остался только один
Петропавел, все еще с ужасом озиравшийся по сторонам.
-- С тобой неинтересно играть, -- голос невидимого
собеседника раздался совсем поблизости. -- Ты так держишься за
свою индивидуальность, словно она у тебя есть. Родинка на плече
или один глаз карий, другой голубой -- не индивидуальность.
Имей ты хоть три глаза... -- Глубокий вздох сотряс помещение.
-- Предлагаю так называемое контрольное наблюдение, хоть это и
против моих правил. Сейчас я воспроизведусь в том виде, в
котором Вы уже имели возможность меня наблюдать. Таким образом,
Вы станете первым в истории человечества, кому удалось дважды
войти в одну и ту же реку... Впрочем, дважды входить в одну и
ту же реку -- скучно. -- И голос обрел очертания толстенького
человечка с радушием на лице.
-- Не надо представляться, -- заспешил Петропавел. -- Я
узнал Вас.
-- А я Вас не узнал, -- заявил Пластилин Мира. -- Вас
невозможно узнать: в Вас нет ничего запоминающегося. Удивляюсь,
как Вы сами себя узнаете.
Пропустив это мимо ушей, Петропавел подошел окну и
выглянул наружу:
-- Куда ведет вон та дорога?
-- К дому Пластилина Мира, -- не глядя ответил Пластилин
Мира.
-- Разве есть еще один Пластилин Мира?
-- Есть, -- быстро сказал собеседник и, помолчав, добавил:
-- Нет.
-- Вы когда-нибудь отвечаете за свои слова?
-- О, никогда! Клянусь Вам! -- Пластилин Мир приложил руку
к сердцу. -- Это в суде говорят правду, только правду и ничего,
кроме правды, а больше так нигде не поступают. Кстати, и в суде
под правдой понимают лишь верность факту, а ведь между фактом и
правдой лежит Ничья Земля -- огромная и темная. -- Пластилин
Мира направился к выходу.
-- Посоветуйте хотя бы, куда мне идти! -- крикнул
Петропавел вслед.
-- Да куда хотите! -- обернулся Пластилин Мира. -- Или
никуда. -- И добавил: -- Советую Вам не следовать моему совету.
Он исчез, а Петропавел постоял некоторое врем: в
одиночестве, размышляя о том, что это было -- пять встреч с
одним и тем же существом или одна встреча с пятью разными.
Ничего не придумав, он вышел из дому и, машинально обернувшись,
прочитал на маленькой медной табличке у двери: "Пластилин Мира.
Звонить 13/4 раза". Он махнул рукой и отправило восвояси...
Однако некоторая неуверенность в том, что из дома Пластилина
Мира вышел именно он, время от времени посещала его еще долго.
Глава 5. Головокружительный человек
Петропавел в новеньком спортивном костюме шел бодро и в
сердце своем громил Пластилина Мира. Человек не бывает тем же
самым и другим. Ничто не может быть одновременно так и эдак. На
один и тот же вопрос нельзя ответить "да" и "нет" сразу. Это
абсурд. Дорога круто повернула вправо, когда в конце ее
Петропавел увидел движущуюся точку. Следя за движением, он, как
ни странно, все не мог понять, большое удаляется или маленькое
приближается. Пока он соображал, ситуация, вроде бы,
прояснилась сама собой: точка приобрела очертания человека.
Однако смотреть на него Петропавлу было почему-то трудно:
возникало ощущение, что смотришь в перевернутый сильный бинокль
с очень близкого расстояния.
-- Гуллипут! -- издалека представился человек и немного
приблизился. У Петропавла закружилась голова, он чуть не упал.
Пришлось опустить глаза и дождаться, пока человек подойдет
совсем близко.
-- Не смотрите на меня! -- с приличного еще расстояния
крикнул тот и по мере приближения продолжал: -- От меня в
глазах неудобство, потому что я одновременно очень большой и
очень маленький.
Петропавел недоверчиво вскинул глаза и отлетел в сторону.
-- Вы повернитесь ко мне спиной, чтобы не искушаться, --
так и будем разговаривать, -- участливо предложил Гуллипут.
-- Как же это может быть, что Вы очень большой и
одновременно очень маленький, когда так не бывает! -- не
удержался от вопроса Петропавел, даже стоя спиной к Гуллипуту.
-- Да вот так... -- непонятно отозвался Гуллипут. -- Вас
это удивляет? По-моему, это может раздражать, но не удивлять.
Если размеры зависят от того, с чем их сравнивать, то не
удивительно, что человек может быть и большим, и маленьким.
-- Да, но не большим и маленьким сразу! -- спиной
упорствовал Петропавел.
-- Именно сразу, почему же нет! Вы, например, большой по
отношению к камешку на дороге и в то же время -- обратите
внимание: в то же время! -- маленький по отношению к дубу на
поляне. Может быть, от Вас тоже у кого-то голова кружится.
Более или менее.
-- От меня ни у кого голова не кружится, -- обоснованно
заявил Петропавел. -- Я не меняю размеров каждую минуту.
-- Но и я не меняю их каждую минуту, -- уже просто
возмутился Гуллипут. -- Я не становлюсь то большим, то
маленьким: я есть большой и маленький сразу!
Петропавла начинало подташнивать.
-- Так не бывает, -- упрямо повторил он.
-- Бывает, не бывает!.. Тоже мне, следопыт! Вы вообще не
имеете права на подобные обобщения. Вы, наверное, не все на
свете видели? А если даже видели, то не все, наверное, поняли?
И наконец, если же все поняли, то не все, наверное, помните?..
Кроме того, взглянув на меня лишний раз, Вы можете прямо сейчас
убедиться, что так бывает. Более или менее.
Петропавел обошелся без "лишнего раза"; он напрягся и
через продолжительное время воскликнул:
-- Я знаю, в чем Ваша несуразность!
-- Мерси, -- по-французски поблагодарил Гуллипут. -- Я не
подозревал, что во мне есть несуразность.
-- Есть-есть! -- бестактно подчеркнул Петропавел. -- И вот
в чем она состоит... По отношению к единичному наблюдателю, а я
в данном случае такой наблюдатель, любой предмет, должен иметь
один и тот же размер!
-- Должен?-- ухмыльнулся Гуллипут и тут же живо
поинтересовался: -- Это кто ж его обязал единичный Ваш предмет?
-- Не дождавшись ответа он продолжал: -- Ладно... начнем с
того, что я не предмет, а полноправное живое существо. И кроме
того, чтобы Ваши рассуждения были справедливыми, наблюдатель
сам должен тогда иметь один и тот же размер, кто б его к тому
ни обязывал!
-- Вот я один и тот же размер и имею, -- с некоторой даже
гордостью подытожил Петропавел.
-- Это по отношению к чему же Вы имеете один и тот же
размер, если минуту назад мы договорились считать Вас большим
по отношению к камешку и маленьким по отношению к дубу?
-- Я... -- начал запутываться Петропавел, -- я имею один и
тот же размер по отношению... к другому единичному наблюдателю!
-- Но Вас же сейчас никто не наблюдает! -- воскликнул
Гуллипут. -- Если, конечно, не наделять способностью к
наблюдению камешек или дуб. Меня лучше оставить в стороне: я-то
уж точно Вас не наблюдаю, мне дела нет до Вас. -- И, вероятно
для того, чтобы добить Петропавла, он закончил: -- А если бы
Вас наблюдали, то следовало бы определить размер Вашего
наблюдателя по отношению к третьему наблюдателю, размер
третьего -- по отношению к четвертому... и так до
бесконечности. Возникает вопрос: кто же станет последним
наблюдателем и будет ли кто-нибудь наблюдать его? Петропавел
чуть не разрыдался в ответ.
-- Оставьте меня в покое, -- еле выговорил он. -- Мне
плохо от Вас.
-- Нет, это Вы оставьте меня в покое и дайте мне право не
иметь определенного размера -- хотя бы только потому, что его,
как выяснилось, вообще никто не имеет! -- выкрикнул Гуллипут
ужасно гневно, а Петропавел вдруг вяло подумал: "Дался мне этот
Гуллипут!.. Чего уж я так пекусь о его размерах?" -- а вслух
сказал:
-- Да будьте Вы каким угодно! Мне все равно.
-- Действительно! -- подхватил Гуллипут. -- Вы же не
обязательно должны иметь обо мне одно мнение. Имейте два:
"Гуллипут -- очень маленький" и "Гуллипут -- очень большой" --
что Вам мешает?
-- Противоречие! Противоречие мне мешает!
-- С чего Вы взяли, что это противоречие? Нет тут никакого
противоречия, если употреблять слова "большой" и "маленький" в
так называемом реляционном значении... относительном значении,
-- пояснил он, заметив недоумение Петропавла. -- Слова вообще
нельзя употреблять в абсолютном значении: абсолютному значению
ничто не соответствует в мире, где все относительно. Нет ни
большого, ни маленького, нет ни прямого, ни обратного
направления, нет ни правой стороны, ни левой, ни верха, ни
низа! И ни завтра, ни вчера -- тоже нет! Ничего нет. Вздохните
же Вы наконец свободно! Более или менее.
Петропавел поднял голову кверху, потом опустил вниз:
-- Верх и низ есть. Не надо меня дурачить.
-- Вам это ка-жет-ся! -- Гуллипут орал уже благим матом.
-- Ка-жет-ся! Будь на моем месте Тридевятая Цаца, Вам бы так не
казалось.
-- Еще и Тридевятая Цаца!.. -- Петропавел совсем сник.
-- Воспряньте, -- произнес Гуллипут с мрачным сочувствием.
-- Лучше расставаться с предубеждениями весело, поверьте мне: я
вырос в гоготе и хохоте.
-- Мне домой надо, -- буркнул, проглотив комок Петропавел.
-- Тут у Вас с ума можно сойти.
-- Можно, -- согласился Гуллипут, -- если обращать
внимание на частности. Вы не обращайте... Кстати, многое из
того, что происходит. Вам не обязательно оценивать, как Вы это
постоянно делаете. Оценки Ваши ничего не меняют в мире: он
существует независимо от них. Вы же согласились, например,
называть Шармен -- Шармен, а не Кармен.
-- Мне никто не предлагал выбирать,-- Петропавла поразила
осведомленность Гуллипута.
-- Из мелочей не нужно выбирать. Важно правильно сделать
Большой Выбор. До него Вам еще далеко. Что же касается Шармен и
Кармен...
-- А это одно лицо? -- озаботился Петропавел.
-- Нет, но допустимо определить одно через другое, --
вздохнул Гуллипут за его спиной. -- Кармен есть Кармен. А
Шармен... Она все-таки гораздо последовательнее. Интересная,
между прочим, особа шальная! Влюбляется в каждого, кто
попадается ей на глаза, и любит его до тех пор, пока на глаза
не попадется кто-нибудь другой: тогда она начинает любить
другого, а прежнего забывает. И когда через любое время
встречает уже забытого, всякий раз влюбляется в него заново.
Вот характер!
-- А Тридевятая Цаца -- кто такая? -- со всевозможной
осторожностью спросил Петропавел. -- Очень уж имя странное...
-- Не более и не менее странное, чем любое другое. Имя,
темя, племя, стремя... Связь между именем и объектом
таинственна. Семя, вымя... Вы есть, наверное, хотите. --
Петропавел даже не успел осмыслить последнее заявление, а
Гуллипут уже скомандовал: -- Спуститесь в долину и идите к
кусту, который на отшибе.
-- На отшибе дерево, -- возразил Петропавел.
-- Хорошо, идите к нему. Я пойду следом.
Короткой колонной они спустились в долину. Возле дерева
стоял транспарант: "Яблоня. Куст". "Почему куст? -- подумал
Петропавел. -- Когда это явно дерево!" Вблизи дерево оказалось
липой.
-- Угощайтесь, -- предложил Гуллипут из-за спины. --
Только пройдите немного вперед, я тоже поем. Более или менее.
Петропавел прошел вперед и поинтересовался:
-- Чем тут угощаться?
-- Как чем? Плодами! Плодами воображения. -- И Гуллипут
аппетитно зачмокал. Петропавел пристально вгляделся в липу.
-- Тут одни листья. Вы листья, что ли, едите? -- спросил
он наконец.
-- Значит, у Вас нет воображения. Было бы воображение --
были бы и плоды. -- Почмокиванье Гуллипута не прекращалось.
-- Вы бы хоть не чмокали так! -- укорил его Петропавел,
страдая. -- Мне от этого тоскливо.
Сбоку, из-за спины Петропавла протянулась рука, державшая
нечто невообразимое -- огромный оранжево-голубой шар, очень
отдаленно напоминавший мандарин, арбуз, дыню, ананас и гранат.
-- Нате, -- сказал Гуллипут, -- ешьте тогда плод моего
воображения.
Голодный Петропавел не задумываясь впился зубами в плод
воображения Гуллипута и в три присеста уничтожил этот плод.
-- Спасибо, очень вкусно, -- честно сказал он. -- Не
понимаю только, как такое могло вырасти на липе.
-- На яблоне, -- поправил Гуллипут.
-- Это липа. Зачем вводить людей в заблуждение
неправильной надписью?
-- Чтобы было о чем подумать во время еды. Ничто не должно
становиться привычным: привычное превращается в обыденное и
перестает замечаться. Этак можно вообще все на свете
проглядеть: ведь нет ничего, что рано или поздно не стало бы
привычным. Лучше всего, когда мы пытаемся выяснять суть даже
того, что кажется очевидным. Интересные, доложу я Вам,
случаются открытия.
-- Какие же, к примеру? -- не без сарказма спросил
Петропавел.
-- К примеру, такое: все верно и ничто не верно. Если,
конечно. Вас это устроит... Более или менее. Но Вас это вряд ли
устроит: в Вашей голове сложилось представление о должном -- с
этим представлением Вы и идете в мир. И что же Вы о нем знаете?
А вот: яблоня -- это яблоня, липа -- это липа, большой -- это
не маленький, маленький -- это не большой. Не слишком-то
много... А жизнь подкрадется -- и щелк по носу!.. Вы вот
объясните этому кусту, что он -- дерево. Прикажите ему быть
таким, как надо Вам: эй, куст, цыц! Ты -- дерево! Но ему,
видите, ли, все равно, одобряете Вы его как куст или нет. Он не
спрашивает Вашего мнения, не нуждается в Ваших рекомендациях,
предписаниях, не нуждается в том, чтобы Вы отсылали его к
стандарту, к норме... Вы для него -- никто... Ему
просто-напросто плевать на Вас. Как, впрочем, и мне. Более или
менее.
Забыв о мерах предосторожности, Петропавел возмущенно
обернулся, но увидел только, как по дороге удаляется что-то
большое или приближается что-то маленькое...
Глава 6. Стократ смертен
В ту же секунду Петропавел упал лицом вниз, не успев даже
сообразить, что произошло, но почуяв недоброе. И действительно:
его принялись чем-то охаживать по спине. Это было совсем не
больно, но причиняло беспокойство неприятного характера.
Петропавел пару раз вскрикнул, -- скорее, для порядка -- и
услышал: "Не ори; не дама!", причем голос был детский.
Петропавла явно с трудом перевернули лицом кверху. Перед ним
стоял златокудрый мальчонка лет пяти с черной' повязкой на
одном глазу и приветливо улыбался. Это он накинул на Петропавла
лассо. Длинная розга валялась рядом. Ребенок держался за
рукоять огромного ножа, воткнутого в землю неподалеку.
Петропавлу сделалось нехорошо -- и он неожиданно для себя
подобострастно предложил:
-- Хочешь, будем с тобой на "ты", мальчик?
-- Я и так с тобой на "ты", -- ухмыльнулся ребенок.
-- Зовут-то тебя как?
-- Дитя-без-Глаза, -- беспечно ответил малыш и, выхватив
нож из земли, одним махом рассек туловище проползавшей мимо
гусеницы, по размеру напоминавшей длинный товарный поезд. Две
части гусеницы расползлись в разные стороны и зажили там
самостоятельно.
-- Это которое у семи нянек? -- догадался Петропавел.
Дитя-без-Глаза хмыкнуло:
-- Смотри-ка, что вспомнил!.. Нету уже семи нянек. Умерли.
Последнее слово прозвучало очень зловеще, и, начав
волноваться, Петропавел спросил как мог безразлично:
-- От чего же они умерли, мальчик?
-- От страха, -- неохотно сообщил тот, видимо имея
все-таки некоторое отношение к смерти семи нянек. Потом он
подошел к Петропавлу и опять воткнул нож в землю, слева от
него.
-- Что ты собираешься делать? -- струхнул Петропавел.
-- Зарежу тебя и сожру, -- сказало Дитя-без-Глаза и
по-детски рассмеялось.
Петропавел затрясся и покрылся холодным потом.
-- Ты же еще маленький! -- еле вымолвил он.
-- Сожру тебя -- и буду большой, -- пообещало милое дитя и
вынуло нож из земли.
-- Ты не сделаешь этого!.. Это очень жестоко.
-- Пустяки! -- опять рассмеялось дитя. -- А впрочем... Я
могу и не делать этого, если ты выполнишь три моих желания.
В ужасе от такого предложения Петропавел замотал головой,
сразу представив себе, какие желания могут быть у этого
ребенка. А тот, не обращая внимания на Петропавла, продолжал:
-- У меня такие три желания. Во-первых, я хочу есть,
во-вторых, писать и, в-третьих, спать.
...С Петропавлом немедленно случилась истерика. Придя в
себя, он сказал:
-- Я выполню три твоих желания, только сначала развяжи
меня.
-- Нет, так выполняй, а то потом опять связывать -- это
долго, -- ответил смышленый малыш.
Петропавел задумался, потом произнес:
-- Посмотри вокруг. Где-то тут поблизости есть яблоня.
Если на ней что-нибудь растет, пойди и съешь это.
Дерево оказалось в двух шагах. С интересом наблюдая за
дальнейшими событиями, Петропавел увидел, как ребенок подошел и
выполнил его распоряжение. Ел он что-то мелкое -- жадно и
неаккуратно.
-- Наелся? -- спросил Петропавел, когда ребенок съел один
плод.
-- Нет еще! -- и Дитя-без-Глаза принялось срывать
обильные, по-видимому, плоды собственного воображения. Наконец
оно удовлетворенно крякнуло:
-- Порядок. Теперь писать.
-- Зайди за дерево, -- наставлял малыша Петропавел, --
расстегни штанишки, а дальше все само собой получится.
Тот отсутствовал с полчаса, потом вернулся очень довольный
и сказал:
-- Ну, все. Теперь спать.
-- Нет уж, -- осмелел Петропавел. -- Развяжи веревки,
потом ложись где хочешь и закрой глаза.
-- Да я же пошутил! -- засмеялось Дитя-без-Глаза. -- Ты
несвязанный лежишь. Вставай!..
Петропавел попробовал встать -- и действительно встал:
веревки упали на землю. Дитя-без-Глаза посапывало рядом. Тогда
как ни в чем не бывало он двинулся восвояси и, почувствовав
себя в безопасности, даже засвистел, но, как оказалось,
преждевременно, потому что из кустов тотчас вышел навстречу ему
огромного роста седой старик с повязкой на одном глазу и
маленьким фруктовым ножом в правой руке. Подойдя к Петропавлу,
старик хихикнул и задал вопрос:
-- Что такое "Висит груша в темнице, а коза на улице"?
Петропавел не нашелся как ответить.
-- Это трудная загадка! -- ухмыльнулся старик. -- Отгадки
ее не знает никто. Даже я.
-- Какой же смысл загадывать загадку, если никто не знает
отгадку?
-- Так чтобы узнать!.. -- Старик выразил лицом недоумение.
-- Бессмысленно, скорее, загадывать загадку, отгадка которой
известна. Но, так или иначе, ты не отгадал -- и тебе придется
умереть.
-- Да вы что -- сговорились, что ли?! -- вырвалось у
Петропавла. -- Сколько можно с этим шутить?
А старик со словами "Хорошенькие шутки, ничего не
скажешь!" неожиданно всадил фруктовый нож в грудь Петропавла.
"Я умираю", -- как-то вяло, без испуга подумал тот и упал
навзничь. Боли не ощущалось -- ощущалось только некоторое
неудобство в груди от присутствия ножа, вонзенного по самую
рукояточку. Петропавел полежал на земле и с любопытством
спросил у старика:
-- Вы убили меня?
Старик поправил повязку на глазу:
-- Да не суетись ты! Лежишь себе на земле -- и лежи. Не в
земле же пока! Вот закопаю тебя -- тогда и поймешь. -- Он
удалился в кусты, принес ржавую лопату и деловито спросил: --
Где копать могилу?
Вытащив из груди сухой и холодный нож, Петропавел потер
потревоженное место и сказал:
-- Хватит паясничать, товарищ. Не смешно это.
-- Пока не смешно -- потом смешно будет, -- пообещал
старик, начиная рыть могилу где попало.
-- Вас как зовут? -- сменил тему Петропавел.
-- Старик-без-Глаза.
Петропавел, вглядевшись в него, действительно обнаружил
некоторое сходство с опочившим невдалеке младенцем.
-- Это когда же Вы успели состариться? Вы ведь спали!
-- Во сне, -- не отвлекаясь, ответил Старик-без-Глаза. --
А что?
-- Времени маловато прошло, вот что!
-- Не твое дело, сколько моего времени прошло!
Старик говорил уже из довольно глубокой ямы.
-- Ты бы лучше за своим временем следил, пока был жив. --
Старик-без-Глаза засунул руку в карман и извлек оттуда предмет,
видимо, мешавший ему работать. Это была рогатка.
-- Забавы золотого детства! -- сентиментально вздохнул он
и, смахнув слезинку, зашвырнул рогатку в кусты. Потом снова
принялся копать, хотя в могиле мог бы уже разместиться
небольшой областной центр.
Петропавел заглянул в могилу:
-- Если это для меня, то довольно. У Вас глазомер плохой.
-- Нахал, -- спокойно заметил Старик-без-Глаза. -- Я жизнь
прожил! Пожил бы ты с мое... замечания делать!
-- Ну, положим, с Ваше-то я пожил: времени, между прочим,
одинаково прошло -- как для Вас так и для меня. -- Петропавел
улыбнулся просвещенной улыбкой.
-- Ты, малец, мое время с твоим не путай. Я за свое время
всякого повидал, а ты за свое -- обнаглел только. Да и что ты
вообще о времени знаешь? Необратимость да непрерывность... На
этом, милый мой, у нас далеко не уедешь. Рассказал бы я тебе,
да ты умер уже. -- И Старик-без-Глаза углубился в могилу
Внезапно Петропавел отчаянно соскучился с этим стариком.
Он махнул рукой и пошел себе восвояси, однако, не пройдя и
нескольких шагов, услышал позади себя тяжелое дыхание -- и вот
Старик-без-Глаза загородил ему дорогу.
-- Отойдите, -- устало сказал Петропавел.
-- Тебя могила ждет, -- напомнил старик, вытирая руки о
штаны. -- Ты скончался. Вернись назад, в ДОЛИНУ РОЗГ.
-- Куда вернуться?
-- В ДОЛИНУ РОЗГ -- это то место, где мы с тобой
познакомились, и где ты потом умер.
Петропавел решительно двинулся в обход старика, не желая
продолжать разговор. Но тот цепко схватил его за руку и
убедительно попросил:
-- Пойдем...
-- Да оставьте Вы меня в покое! -- крикнул Петропавел. --
Не драться же мне с Вами!
-- Вот еще, драться! -- возмутился Старик-без-Глаза. --
Хорошенький поворот! -- и он ловко скрутил Петропавлу руки за
спиной. Суставы хрустнули, сделалось ужасно больно.
-- Да Вы что -- с ума сошли? -- взревел Петропавел,
корчась от боли.
-- Это отдельный вопрос, -- уточнил Старик-без-Глаза. --
Сейчас мы не будем его обсуждать. Сейчас мы будем тебя
хоронить. -- И он потащил извивающегося Петропавла к могиле.
Сопротивляться сильному старику было бесполезно.
-- Я уже пригласил на твои похороны друзей, -- объяснялся
Старик-без-Глаза по дороге. -- Они соберутся с минуты на
минуту.
-- Но я не хочу умирать! -- возмущался Петропавел.
-- Вопрос так вообще не стоит, -- приговаривал
непреклонный старик. -- У тебя все в прошлом.
Петропавел искал какой-нибудь веский аргумент, и ему
показалось, что он нашел его:
-- Но я же разговариваю!
-- Не разговаривай, -- снял противоречие Старик-без-Глаза.
Дело приняло совсем плохой оборот. Приходилось верить в
серьезность стариковских намерений.
-- Нет, я одного не понимаю, -- хорохорился Петропавел, --
почему именно меня надо хоронить.
-- А кого ты еще можешь предложить? -- заинтересовался
Старик-без-Глаза.
-- Да хоть Вас! -- в общем, справедливо замети Петропавел.
После некоторых раздумий Старик-без-Глаза покачал головой,
еще дальше отводя Петропавлу руку за спину.
-- Меня нельзя. Во-первых, я гостей назвал. Нехорошо, если
они придут, а я в могиле. Во-вторых, меня тут уже раз двести
хоронили -- так что это вряд ли кого-нибудь увлечет.
-- Тогда, -- заторопился Петропавел, -- надо похоронить
этого... как его... Пластилина! То есть хотя бы одного из
пластилинов -- пусть остальные живут. Их там пруд пруди!
-- Неплохая идея, -- одобрил Старик-без-Глаза и
непоследовательно закончил: -- Но мы все-таки похороним тебя.
-- Они уже подошли к самому краю могилы. Старик-без-Глаза
поднял глаз к нему и с уверенностью произнес: -- Раба твоего
могила исправит! -- после чего изо всех своих нечеловеческих
сил столкнул Петропавла в яму.
Естественно, что тот немедленно начал выкарабкиваться
оттуда, но своевременно получил от Старика-без-Глаза ржавой
лопатой -- хоть и не больно, но очень сильно. Снова скатившись
в яму и взирая оттуда на готового повторить удар старика,
Петропавел оставил попытки выбраться и залег на дно.
Комочек земли сорвался с края могилы. Петропавел поднял
голову и увидел над собой старое лицо Гнома Небесного. Тот с
удовлетворением констатировал: -- Успокоился! -- и исчез из
поля зрения. Поблизости от могилы послышались голоса: кажется,
друзья начали собираться. Именно этого почему-то не выдержал
Петропавел. Он выскочил из могилы и принялся выкрикивать
бессвязные и обидные слова:
-- Бандиты! Убийцы! Мафия! Нашли себе развлечение -- живых
людей хоронить!..
Петропавлу захотелось каждому сказать что-нибудь отдельно
гадкое, но слова подбирались с трудом и со всей очевидностью не
достигали цели. Когда он умолк, в тишине прозвучал недоуменный
вопрос Гуллипута:
-- Чего он так разоряется?
-- Ему очень дорога его жизнь, -- мрачно пояснил
Старик-без-Глаза.
-- Разве ее у него отнимают? -- еще больше удивился
Гуллипут.
Тут уже вмешаться пришлось Петропавлу:
-- Но если хоронят... если смерть, -- значит, уже не
жизнь, значит, жизнь отнимают!
-- Да успокойтесь Вы, -- сказал Пластилин Мира в облике
младенца с честным лицом. -- Кому нужна Ваша жизнь!.. А кроме
того, для справки: смерть -- это далеко не всегда не-жизнь,
равно как и жизнь -- далеко не всегда не-смерть. Бывает смерть,
которая -- жизнь, и жизнь, которая -- смерть. И еще... почему
Вы думаете, что смерть -- это надолго?
-- Ну как же: человек умирает только один раз! --
Петропавел расхохотался бы, если б вопрос не стоял так
трагически.
Шармен, оторвавшись от маленького человека, которого она
лобзала, прижимая к земле, как бы между прочим заметила:
-- Французы говорят, что всякая разлука -- это маленькая
смерть, -- и снова вернулась к своему занятию.
-- А из того, что Сократ смертен, следует, что не Сократ
-- стократ смертен, -- скаламбурил в обычной своей манере Ой
ли-Лукой ли.
-- Да ну его, в самом деле! -- воскликнул вдруг Гном
Небесный. -- Он психованный. Я же предупреждал, когда узнал,
кого хороним, что не надо его хоронить! Как будто больше уж и
похоронить некого... Меня похороните: я очень люблю
возрождаться, это так освежает!
-- Да Вас сто раз хоронили! -- вмешался Пластилин Мира. --
Каждому хочется взглянуть на мир по-новому. Похороните меня:
меня в этом облике еще никогда не хоронили!
-- Можно в конце концов вообще никого не хоронить, --
подало голос Белое Безмозглое.
-- Я зря могилу копал? -- обиделся Старик-без-Глаза.
-- Почему зря? -- продолжало оно. -- Пусть так постоит:
была бы могила -- желающие всегда найдутся!..
Пока шли эти препирательства, в атмосфере начали
происходить волнения... Тонкий и длинный, как игла, звук
проткнул пространство.
Глава 7. Священный ужас по ничтожному поводу
Волнения все происходили и происходили -- в конце концов
гости со страхом принялись озираться по сторонам.
-- Это Он! -- в ужасе прошептал Ой ли-Лукой ли и без
перехода возопил: -- Спасайся кто может!
Поддавшись панике, Петропавел вслед за другими опрометью
бросился к могиле, крича на ходу:
-- Там занято! Это моя могила! Ее для меня вы-- копали!
Ему удалось обогнать всех, даже стремительно молодевшего
на бегу Старика-без-Глаза, и исполинским прыжком Петропавел
раньше других прыгнул в яму. Остальные упали на него сверху.
Рядом сопел потный Гном Небесный, оказавшийся довольно прытким.
-- Что случилось? -- спросил Петропавел у Гнома.
-- Муравей-разбойник... приближается! Слышишь богатырский
пописк? -- еле выдохнул тот: маленький, он с трудом выдерживал
вес стольких тел сразу.
-- Что он с нами сделает?
-- Ничего! -- дрожа от страха ответил Гном Небесный. -- В
том-то весь и ужас.
-- Чего ж ужасаться, если нам ничего не грозит? --
прохрипел Петропавел полузадушенно.
-- Это священный ужас, ужас наших предков! -- Гном
Небесный трясся, тем самым позволяя Петропавлу хотя бы изредка
перехватывать воздух.
-- У вас у всех общие предки, что ли? -- еле выдавил из
себя Петропавел.
-- Предки у всех общие, -- понятно ответили ему. -- Не
думайте, что у Вас они какие-то уникальные. -- Это был голос
Белого Безмозглого. Петропавла неприятно поразило, что у него с
Белым Безмозглым общие предки.
-- Эй вы там, внизу, заткнитесь! -- раздался сверху
голосок Дитяти-без-Глаза. -- Не мешайте испытывать ужас!
-- Да плевал я на ваш ужас! -- разозлился Петропавел и
нечеловеческим усилием продрался наружу сквозь груду тел.
Творившееся наверху потрясло его. Дул шквалистый ветер.
Столетние дубы носились над землей, вывороченные корнями
наверх. Сверкала молния, гремел гром, шел ливень с градом, и
валил снег. Началось землетрясение. В образовавшуюся неподалеку
от могилы трещину затянуло окрестный лес. Откуда-то принеслась
песчаная буря, а вслед за ней потекла раскаленная лава.
Петропавла шарахало из стороны в сторону, и он проклинал себя
за то, что вылез из могилы. Виновника всех этих бедствий видно
не было. Внезапно все стихло -- и в зловещей тишине над миром
раздался богатырский пописк: вакханалия прекратилась.
Петропавел огляделся вокруг: разрушения были чудовищными.
Тут над могилой показалось искаженное ужасом младенческое
лицо Пластилина Мира. При виде Петропавла лицо осовело.
-- Чего Вы вы-вы-вылезли? -- заикаясь, белыми губами
произнес чуть слышно Пластилин Мира.
-- Я хотел увидеть Муравья-разбойника. -- Петропавел был
точно пьяный.
Некоторое время Пластилин Мира омуравело глядел на него и
потом свалился в могилу, -- по-видимому, без чувств. В могиле
долго было тихо. Внезапно там начался страшный гвалт,
продолжавшийся час-полтора, и наконец один за другим все молча
выбрались на поверхность. Лица их были торжественны и суровы.
После того как вышедшие из могилы построились в шеренгу по
одному, вперед выступил Бон Жуан. Он произнес речь:
-- О герой! Все мы выстроились перед Тобою* в шеренгу по
одному для того, чтобы выразить наше восхищение Твоим смелым и
совершенно бессмысленным поступком. Ты, который еще несколько
минут назад трясся за свою паршивую жизнь, явил нам всем
образец отчаянной отваги и беспрецедентной глупости. Среди нас
нет равных Тебе. Нашим большим коллективным разумом мы не
смогли постичь, зачем Тебе, герою, понадобилось видеть
Муравья-разбойника, когда при появлении его достаточно
оттрепетать и стихнуть. Никому из нас никогда не приходила в
голову эта уникально идиотская мысль -- лицезреть Его. Сперва
она показалась нам кощунственной, но потом общими усилиями мы
вспомнили наше древнее предание, в котором высказано такое
пророчество: "И придет бесстрашный и глупый человек, и поцелует
Спящую Уродину как свою возлюбленную, и пробудит Ее от сна".
---------------------------------------------------------------
* Он так и произнес это слово -- с большой буквы.
---------------------------------------------------------------
О герой! Мы поняли, кто тот бесстрашный и глупый человек.
Это Ты...
Тут Бон Жуан вздрогнул: он вспомнил, что Петропавел --
мужчина, а стало быть, разговаривать с ним не имеет смысла. Бон
Жуан умолк и стал в шеренгу, из которой тотчас же вытолкнули
почти вышедшего из состояния омуравелости Пластилина Мира с
помятым личиком. Он тоже произнес речь.
-- Ну что ж... -- начал он и сам же себе ответил: -- Да
ничего! Случилось то, чего не случалось, а если и случалось, то
другое. Среди нас нашелся тот, кого не было среди нас, но
оказалось, что был. Это, как говорится, и радостно и грустно.
Грустно потому, что его не было, а радостно потому, что
оказалось, что был. Теперь у нас есть все основания сказать,
что нет никаких оснований говорить, будто герои перевелись в
наше время. Они, конечно, перевелись -- и никто с этим не
спорит, однако сегодня мы видим перед собой настоящего героя.
Разумеется, в нем нет ничего от героя, но он герой, несмотря на
это. То, что он герой, незаметно с первого взгляда. И со
второго. И с третьего. Это вообще незаметно. Встретив его на
улице, вы никогда не скажете, что он герой. Вы даже скажете,
что никакой он не герой, что -- напротив -- он тупой и дрянной
человечишко. Но он герой -- и это сразу же бросается в глаза.
Потому что главное в герое -- скромность. Эта-то его скромность
и бросается в глаза: она просто ослепляет вас, едва только вы
завидите его. Он вызывающе скромен. Он скромен так, что
производит впечатление наглого. Но это только крайнее
проявление скромности. Стало быть, несмотря на то, что в нем
нет ничего, в нем есть все, чтобы поцеловать Спящую Уродину и
пробудить Ее от сна. Я мог бы еще многое добавить к сказанному,
но добавить к сказанному нечего.
Речь явно удалась -- и все долго и возбужденно
аплодировали. Аплодировал и Петропавел, хоть и не понял почти
ничего -- разве только то, что ему, кажется, действительно
придется целовать Спящую Уродину.
Все взгляды меж тем обратились к нему -- стало понятно,
что от него ждут ответного слова. Стояла благоговейная тишина.
-- Разрешите мне, -- сказал Петропавел, -- от имени...
меня, -- он не нашел, кого бы еще присовокупить к себе, --
поблагодарить вас за оказанную мне честь и отказаться от нее.
После секундного молчания послышался ропот. По окончании
ропота от шеренги отделился Ой ли-Лукой ли.
-- О герой! По-видимому, мы не были достаточно
убедительны. Сказанное -- слабовато: отчетливо ощущается
недостаток аргументов. Сейчас речь скажу я. Вот она.
Пункт первый, касающийся Вашей отваги... Что тут долго
говорить? Вы отважны, как черт. Совершенно низачем, когда ничто
не заставляло Вас вылезать из могилы и торчать около нее, Вы
вылезли из могилы и торчали около нее. Я скажу так: это --
бесстрашие.
Пункт второй, касающийся Вашей глупости. Тут говорить
можно и нужно долго, ибо глупость Ваша безгранична и необъятна,
как Вселенная. Мы долго обсуждали это в могиле. Позвольте мне
обосновать вывод, последовательно ссылаясь на наблюдения,
сделанные присутствующими...
Бон Жуан отметил, что Вы способны только констатировать и
начисто лишены возможности предполагать что бы то ни было. У
Вас совершенно отсутствует творческая интуиция и представление
о возможных мирах. Вы имеете какие-то сведения исключительно о
том, что есть, и не видите дальше собственного носа.
В беседе со мной Вы обнаружили не менее замечательные
качества. Вы совершенно не цените уникальности, -- в частности,
моей, -- видите все лишь таким, каково оно на самом деле,
плюете на воображение -- особенно народное! -- и демонстрируете
полное отсутствие фантазии.
Белое Безмозглое охарактеризовало Вас как человека,
абсолютно не понимающего асимметричного дуализма языкового
знака: Вы придаете слишком большое значение словам, но при этом
вовсе не видите сущности предмета.
Гном Небесный сказал, что Вы по любому поводу требуете
объяснений и не можете самостоятельно развить ни одной мысли,
боясь этого.
Судя по отзывам Пластилина Мира, Вы цепляетесь за
видимость, ничего не хотите знать о многообразии форм
проявления жизни, презираете маскарад, не понимаете творческой
силы противоречия и требуете, чтобы каждый отвечал за свои
слова.
Со слов Гуллипута, Вам больше всего на свете дороги Ваши
предубеждения -- Вы чуть ли не рыдаете, когда лишаетесь их.
Если Вы не понимаете чего-то. Вы объявляете это несуществующим.
Вы состоите из одних стереотипов -- в частности, в Вас силен
стереотип восприятия пространства как исключительно
трехмерного.
Дитя-без-Глаза (оно же -- Старик-без-Глаза) отметило в Вас
и стереотип восприятия времени: Вы имеете наглость судить о
времени других на основании Ваших представлений о своем
времени. Кроме того, Вы очень высоко цените собственную жизнь и
готовы пожертвовать чьей угодно ради сохранения своей. Вы не
любите умирать, в то время как совершенно очевидно, что чем
чаще человек умирает, тем интенсивнее он развивается и тем
быстрее движется вперед. Отказ от прошлой жизни всегда
продуктивен.
Что касается Всадника-с-Двумя-Головами, то, один раз
взглянув на Вас, он только плюнул и махнул рукой.
Но самое выдающееся -- то, что отмечают все! -- это Ваша
умопомрачительная серьезность: именно благодаря ей Вы до сих
пор не поняли, где Вы находитесь, хотя на Вашем месте это уже
давно понял бы любой. Это и Ежу понятно. Эй, ж! -- Из кустов,
поломанных стихиями, немедленно вышел легендарный ж. -- Тебе
понятно? -- спросил Ой ли-Лукой ли. ж кивнул и исчез в кустах.
-- Вот видишь! -- с укоризной произнес Ой ли-Лукой ли и
закончил: -- Я думаю, что привел убийственно сильные аргументы
в пользу твоей, герой, отваги и особенно глупости и убедил
тебя, герой, в том, что именно ты, герой, должен поцеловать
Спящую Уродину и вписать одну из самых ярких страниц в нашу
историю...
Что тут началось! Аплодисменты не смолкали часов
шесть-семь, и это, естественно, притупило у Петропавла остроту
восприятия речи Ой ли-Лукой ли, а также негодование по ее
поводу. Когда аплодисменты стихли, Петропавлу было уже нечего
сказать: запал пропал. Единственное, на что его хватило, -- это
выяснить частности:
-- По-Вашему, поцеловать Спящую Уродину -- награда или
наказание?
-- Награда! -- мажорно грянул хор.
-- А зачем нужно, чтобы она просыпалась? -- ободрился он.
Все стройно пожали плечами.
-- Но, проснувшись, она может и... ну, беспорядков
наделать!
В ответ согласно закивали головами.
-- Для чего же тогда ее будить? -- это был главный вопрос
Петропавла.
Стройный хор голосов с готовностью ответил:
-- Есть такое слово -- "надо"!
-- А как, -- осторожно поинтересовался Петропавел, --
мыслятся мои действия дальше... после того, как я, допустим, ее
поцелую? Общество пришло в замешательство.
-- Дальше?.. -- взял на себя инициативу Гном Небесный. --
Что же дальше... поцелуете, разбудите -- и все, насчет
остального ничего не известно.
-- Да как же, -- бросился Петропавел в атаку, -- можно
предлагать совершить действие, последствия которого неизвестны?
А если эта Уродина, проснувшись, нас всех тут пережрет!..
-- Пусть попробует! Я сам ее зарежу и сожру, -- охотно
пообещало Дитя-без-Глаза, а Белое Безмозглое печально
констатировало: -- Ну, пережрет -- так пережрет. Будем дальше
жить -- пережранными.
Петропавел собрался с духом и сделал заявление:
-- Никакой Спящей Уродины я целовать не стану.
Общество посовещалось. Вперед выступил Ой ли-Лукой ли:
-- Или целуй и буди Спящую Уродину, или катись отсюда!
-- Я выбираю второе! -- обрадовался Петропавел.
-- Тебе никто не предлагал выбирать. -- Ой ли-Лукой ли
хмыкнул. -- Второе предложение сделано для того, чтобы
деликатнее сформулировать первое. Мы же все-таки не хамы и
понимаем, что минимальное число возможностей -- две, а не одна.
-- Так Вы издеваетесь! -- понял Петропавел.
-- Да ничуть! -- хором ответили ему, а Гном небесный
продолжил за всех: -- Дело в том, что первое предложение не
существует без второго, равно как и второе -- без первого.
-- Значит, предложение здесь одно, а не два?
-- Думай как знаешь, а Спящую Уродину целовать все равно
придется. Иначе нельзя.
Обреченность в голосе Гнома Небесного насторожила
Петропавла.
-- Почему же придется? -- спросил он с некоторым испугом.
-- Потому что иначе тебе суждено навеки остаться тут, -- и
Гном Небесный тяжело вздохнул.
-- Вы убьете меня... насмерть? -- с ужасом спросил
Петропавел.
Гном Небесный слабо улыбнулся:
-- Ты неисправим! У нас никого не убивают насмерть. А
кроме того, тебе ведь уже сказали, твоя паршивая жизнь никому
тут особенно не нужна: и своя-то никому не дорога!.. Просто
Спящая Уродина загораживает тебе путь домой: вот и необходимо,
чтобы она пробудилась и освободила дорогу.
-- Но я не проходил мимо Спящей Уродины по пути сюда! -- в
голосе Петропавла оставалась маленькая надежда.
-- Путь сюда -- это у нас не то же самое, что путь
обратно: тут вообще не бывает путей обратно.
Петропавел стиснул зубы от невозможности жить и мыслить
по-старому. И, сдавая позиции, он уже по-другому, жалобно и
тихо, спросил:
-- А большая она -- эта Уродина?
-- Не то слово! -- отвечал ему хор. -- Она немыслимой
величины, неописуемой! Ее и вообще-то видно только с расстояния
километров в... несколько, а по мере приближения взгляд уже не
охватывает ее целиком.
-- И что же, -- ужаснулся Петропавел, -- ее в какое-то
определенное место целовать надо? В... уста? -- с трудом
произнес он.
-- Да нет, -- пощадили его, -- целовать все равно куда:
куда придется -- туда и целуй. Даже если с этих нескольких
километров ты выберешь себе точку, к которой будешь двигаться,
то в пути ты эту точку потеряешь: на ней не удастся постоянно
удерживать внимание. Если ты, конечно, не маньяк... Так что --
целуй как получится.
-- Ну, разве что... -- частично согласился Петропавел. --
Может, только чмокнуть с размаху -- и дело с концом... Где она
лежит, эта ваша Спящая Уродина? Где-нибудь поблизости?
-- О, путь к ней долог и труден! -- отозвался теперь уже
один Гном Небесный. -- Этот путь хорошо знает только
Слономоська. Но и к Слономоське путь долог и труден.
-- А кто такая Слономоська? -- захотел узнать Петропавел.
-- Не кто такая, а кто такой, потому что Слономоська --
это мужчина. Он представляет собой помесь Слона и Моськи, если
тебе это что-нибудь говорит. -- Гном Небесный вздохнул. -- В
пути к нему можно и погибнуть -- одна Дама-с-Каменьями чего
стоит!
-- Редкий характер! -- вмешался Бон Жуан. -- Огонь!..
Петропавел заскучал.
-- И что же, мне одному придется идти? -- с тоской спросил
он.
-- А чего тут идти? -- Пластилин Мира -- младенец с
честным лицом был в своем амплуа. -- Пять минут -- и ты на
месте!
Петропавел демонстративно отвернулся от него обратился к
Гному:
-- Значит, иначе никак?
Тот развел руками.
-- Ну, ладно. -- Петропавел решил проявить стойкость духа
и беспечно спросил: -- В какую мне сторону идти?
-- Да в любую, -- беспечно же ответили ему.
-- Тогда -- привет! -- и он двинулся куда попало.
-- Постойте! -- окликнули его голосом Белого Безмозглого.
Он обернулся. -- Я хотело бы освободить Вас от одной трудности.
Скажите, сколько будет дважды два четыре?
Все заинтересованно смотрели на Петропавла.
-- Дважды два... четыре? -- замялся тот. -- Дважды два...
это четыре и будет.
-- Так-то и Ежу понятно! -- воскликнул Ой ли-Лукой ли и
предложил: -- Позвать Ежа?
Петропавел помотал головой: смышленого Ежа он уже однажды
видел.
-- Этот вопрос не имеет смысла, -- сказал он.
-- Еще как имеет! -- возразило Белое Безмозглое. -- И
ответ на него есть -- даже несколько ответов! Например,
такой... -- Белое Безмозглое опасно зевнуло, но все обошлось,
-- дважды два четыре -- будет зеленая дудочка!
-- Или колбасная палочка! -- из могилы выпорхнул и,
часто-часто махая маленькими сильными руками, устремился
куда-то крохотный человечек.
-- Или колбасная палочка, помните это! -- согласилось
Белое Безмозглое, а все, провожая улетавшего человечка
взглядами, заволновались: "Летучий Нидерландец!.. Мы же забыли
его там с Шармен! Бедняга!" -- По-видимому, они любили Летучего
Нидерландца.
Над могилой появилась голова Шармен. Петропавел сорвался с
места и пулей помчался вслед за летящим невысоко над землей
Летучим Нидерландцем, чье общество все-таки устраивало его
больше, чем общество Шармен. В голове его под управлением
колбасной палочки звучала зеленая дудочка -- и что делать с
ними, Петропавел не знал. А под аккомпанемент этой зеленой
дудочки понеслась за ним странная песня, начатая Ой ли-Лукой ли
и подхваченная всеми:
Спасибо нашей родине
за Спящую Уродину!..
Лирическое преступление
Меня всегда ужасно занимало то место в "Золотом ключике",
где Буратино протыкает носом нарисованный очаг. Будь я на месте
Алексея Толстого -- чего, конечно же, быть не может, а
все-таки! -- я бы уж побольше, чем он, накрутил вокруг этого
нарисованного очага. Я бы населил открывшуюся за ним страну
такими героями, о которых никто никогда не слышал, я бы
поместил их в такую реальность, которая даже отдаленно не
напоминает нашу!..
Есть такая новелла -- не помню, кто ее написал, может быть
и я, -- про Художника, нарисовавшего весь мир. Вот эта новелла.
"Художник долго смотрел на яблоко и нарисовал его. Вместо
одного яблока стало два. Художник перевел глаза на часы и
нарисовал их. Вместо одних часов стало двое. Когда Художник
нарисовал все, что было в доме, он вышел на улицу. Там он
нарисовал улицу -- и вместо одной улицы стало две. Художник
прожил долгую жизнь и успел нарисовать все, что было в мире.
Так вместо одного мира стало два.
Люди не знали, что делать с этим вторым миром, и назвали
его Искусство".
Второй мир. Искусство... Мир, существующий бок о бок с
нашим, соприкасающийся с нашим, порожденный им. Яблоко от
яблони, говорят, далеко не падает. Верно ли, что так? Наше
яблоко далеко укатилось: в такие пределы, где его не узнают уже
и гадают -- яблоко? мандарин? арбуз? дыня?..
И вроде бы, все знакомо, а незнакомо. И вроде бы, те же
улицы, те же дома, да не те. И вроде бы, те же люди -- такие
же, как мы с вами, ан -- нет. Что мы знаем о них? Да выходит,
совсем мало. Настолько мало, что у каждого есть возможность
представить их себе по-своему -- и не ошибиться... или
ошибиться -- кто тут судья! И никогда не знать: ошиблись мы или
нет, и никогда не узнать этого. Что же -- автор? Автор, вечно
скрытный и лукавый, искоса поглядывает на нас: всяко, мол,
бывает -- и так бывает, и эдак бывает. А бывает, что бывает
сразу и так и эдак или не так и не эдак. Вот и пойми его
поди!..
Да знает ли он сам-то, о чем пишет? Если же не знает --
зачем пишет? А мы зачем -- читаем?.. Может быть, неважно это:
знает, не знает?! Одного не знает -- другое знает: большее. Что
же большее, чем жизнь? Другие жизни! Те, о которых мы и
представления не имеем -- вообще не подозреваем, что они есть.
А они есть, эти возможные жизни, возможные миры. Они
причудливы, они непонятны. Иногда нам кажется, что в них все
так же, как у нас, иногда кажется, что не так. Но "не так" --
всегда, что бы нам ни казалось.
Об этом знал Александр Грин, придумавший странный мир и
населивший его странными людьми. Зурбаган, Лисс... Ассоль,
Грей... Нет таких городов и имен таких нет. Но что проку, если
есть на карте города, описанные иным каким-нибудь писателем, и
имена его героев мы встречаем на каждом шагу? Да никакого проку
нет от этого, потому что все равно и города, и имена -- другие!
И упаси вас бог задержаться в таком вот книжном городе дольше,
чем позволил автор... С вами начнет твориться такое, чего
никогда не могло бы твориться в реальном городе с тем же
названием. Город запутает, обманет, одурманит вас, бросит на
произвол судьбы и даже не вспомнит о том, что вы ходили по этим
мостовым и глядели на эти здания. И жители города не смогут
понять вас, станут глядеть странно и пройдут мимо, пожав
плечами: "Да кто это? Разве мы были когда-нибудь знакомы?"
...В этом городе прекрасных миражей,
где действительность не знает, что ей делать,
было столько уже разных виражей
на мостах и мостовых заледенелых!
Появлялось божество из-за угла,
и два призрака владели нищей нишей,
и судьба моя меня подстерегла
львиной мордой, неожиданно возникшей...
Это было -- я не помню, на каких
длинных улицах без всякого названья
и в каких-то переулочках глухих,
где встречались вы не с нами, мы не с вами,
где к утру уже от жизни кочевой
и от жизни вообще -- такая жалость! --
вдруг совсем не оставалось ничего,
сновиденья -- и того не оставалось!
Неважно, кто из нас написал это,-- важно другое: вы
навсегда чужой в этом городе, и если даже будет вам предложено
участвовать в чем-то, знайте: вас вовлекают в авантюру,
сущности которой вы никогда не поймете, как не узнаете никогда,
чем заняты одни герои, пока автор описывает других.
Нет более опасного заблуждения, чем уподобление книжной
действительности -- действительности реальной. Хитрые реалисты
придумали массу способов, чтобы заставить нас принять одну за
другую, сбить с толку правдоподобием. В конце концов огромными
тиражами начали выходить очень правдоподобные книги, искусно
имитирующие ситуации, в которых бываем мы с вами. Мы хохочем
или заливаемся слезами, но вот что странно: эстетической эмоции
мы при этом можем и не испытывать. Да, нам смешны герои, да,
нам жаль их, но и то и другое переживание может совсем не
отличаться от переживаний по поводу невзгод нашего соседа по
лестничной площадке. А эстетическая эмоция -- тоньше: в ней,
например, к переживанию добавляется еще и сожаление или радость
по поводу того, что так -- не бывает. Эстетическая эмоция, по
меньшей мере, двупланова, а по большей мере...
И если вынуть из эстетической эмоции представление о том,
чего не бывает, -- если вынуть из нее, другими словами,
представление об условности, то зачем брать в руки книгу? Можно
просто выйти на улицу и посмотреть вокруг: смеха и слез будет
предостаточно. Но вот возвышающего нас смеха и возвышающих нас
слез...
А взять да описать несколько часов нашей жизни, следуя
только правде, ни на шаг не отступая в сторону,-- не будет ли
это немножко скучновато? Ведь когда мы начинаем пересказывать
какой-нибудь случай, мы волей-неволей украшаем его
несуществующими подробностями -- и потом не помним, что из
рассказанного нами было на самом деле. Можем ли мы вообще
рассказать о чем-нибудь так, как это и было на самом деле?
Психологи утверждают, что -- нет. И, осудив Бояна вещего ("аще
кому хотяше песнь творити, то растекашется мысию по древу,
серым волком по земли, шизым орлом под облакы"), не так же ли
точно -- "по замышлению Боянови"! -- поступил и сам автор
"Слова о полку Игореве", изукрасив повествование множеством
причудливых и в конце концов условных деталей?
Глава 8. Лото на лету
Как ни странно, бегущему Петропавлу удалось догнать
Летучего Нидерландца без особого напряжения: летел тот с такой
же скоростью, с какой люди обычно ходят, и, кстати сказать, на
очень небольшой высоте, а именно на высоте роста Петропавла.
Оценив эти достоинства полета Летучего Нидерландца не слишком
положительно, Петропавел разрешил себе задать вопрос вслух:
-- Простите, если Вы летаете на такой высоте и с такой
скоростью, зачем Вы вообще летаете?
Летучий Нидерландец остановился, некоторое время повисел
без движения, неторопливо рассмотрел Петропавла и неточно
процитировал:
-- Рожденный ползать -- понять не может.
Эта цитата, хоть и неточная, обидела Петропавла. Он
замкнулся и долго брел молча. Летучий Нидерландец, насупившись,
летел рядом. Петропавел ускорил шаг, а Летучий Нидерландец --
полет, Петропавел замедлил шаг. Летучий Нидерландец -- полет.
-- Перестаньте меня преследовать,-- строго сказал
Петропавел.
-- К сожалению, мы движемся в одном направлении, и, к еще
большему сожалению, нам одновременно приходят одни и те же
мысли,-- запальчиво возразил Летучий Нидерландец.-- Я не
приглашал Вас в спутники. Это Вы догнали меня и навязали мне
неприятный разговор.
-- Я рассчитывал, что он будет приятным,-- не солгал
Петропавел.
-- Приятные разговоры с таких хамских вопросов не
начинаются,-- поделился опытом Летучий Нидерландец.-- Хамить
тоже надо уметь.-- Тут он подумал и привел пример: -- Воще
Бессмертный -- вот кто умеет хамить! Впрочем, Вы сами
услышите... Он недалеко живет -- в ХАМСКОЙ ОБИТЕЛИ.
-- В ХАМСКОЙ ОБИТЕЛИ? Простите, кто бессмертный?
-- Воще Бессмертный, что значит -- кто? -- не понял
Летучий Нидерландец.
-- Он -- Кощей?
-- Он -- мой друг,-- противопоставил понятия Летучий
Нидерландец.
-- Одно другому не мешает,-- предположил Петропавел.
-- Мешает! -- Летучий Нидерландец отвернул от Петропавла
голову и полетел так. Спустя некоторое время он проворчал: --
Хочу -- и летаю, стар уже -- отчеты давать!
-- Извините, я не думал Вас обидеть...-- Петропавел
наконец понял, что задел Летучего Нидерландца.
-- А знаете ли Вы,-- охотно заорал тот,-- что это такое --
когда душа в небо просится?
-- Догадываюсь...
-- А догадываешься -- так лети рядом со мной! -- приказал
Летучий Нидерландец, по-родственному перейдя на "ты".
Петропавел усмехнулся, подумав о Ньютоне.
-- Чего ты ждешь? -- торопил Летучий Нидерландец.-- Лети
давай!
-- Я не знаю, как... как начать...
-- Так и начни: упади вперед и маши руками, только
сильней, а то разобьешься. Ну?.. Запустить тебя? -- И тут
Летучий Нидерландец отвесил Петропавлу такого подзатыльника,
что тот действительно упал вперед. В эту же самую секунду
Летучий Нидерландец крикнул ему в ухо: -- Руками маши, чтоб
тебя!..
...Ощущение полета было ни с чем не сравнимым. Петропавел
летел на высоте сантиметров тридцати от поверхности земли:
луговые травы тихонько хлестали его по лицу. Несмотря на то,
что ему приходилось затрачивать на полет колоссальные усилия,
он испытывал настоящее блаженство. Движение было неровным и
плохо координированным. Летучий Нидерландец -- почему-то то с
одного, то с другого бока -- командовал, как физрук:
-- Спокойнее, спокойнее: вдох -- вы-ы-ыдох, вдох --
вы-ы-ыдох!
Когда руки совсем онемели, Петропавел мешком упал в траву
и выразил свое теперешнее мироощущение сложно: он завыл, как
зверь, и заплакал, как дитя. Растрогался и Летучий Нидерландец,
уронив поблизости от Петропавла одну светлую слезу и хрипло
сказав:
-- Неплохо. Поначалу даже я ниже летал.
"Хороший он все-таки мужик!" -- подумал Петропавел и хотел
произнести это вслух, но не успел: его ослабленный организм
нахально потребовал сна. А выполнив требование организма,
Петропавел уже не увидел над собой Летучего Нидерландца. Он
испугался: не исчезла ли вместе с Летучим Нидерландцем и
способность летать? Чтобы проверить это, он вскочил с
належанного места и упал вперед, сильно-сильно замахав
руками... Полет -- продолжался!
Конечно, это был не в полном смысле слова полет: если бы
Петропавел просто шел на своих двоих, он и то передвигался бы
быстрее. Но не в скорости было дело и даже не в высоте...
ощущение полета вот что составляло смысл мучительного этого
перемещения. "Я орел!" -- гордо подумал Петропавел, но тут со
всего размаху неожиданно врезался в дверь не замеченного им
дома. От удара головой дверь не открылась, зато все строение
значительно подалось вперед. Петропавел, конечно же, не мог
заметить этого: он без чувств лежал у порога. Однако
обитательница дома, кажется, заметила; она распахнула дверь,
которая открывалась наружу, и возмущенно воскликнула:
-- Милостивый государь, чайник бы свой пожалели!
Петропавел очнулся, но, увидев хозяйку, чуть было снова не
лишился чувств. Она состояла двух четко отграниченных друг от
друга половин левой и правой, причем, по всей вероятности,
половины эти принадлежали раньше разным людям. Левая сторона
была несомненно заимствована у красавицы: золотые кудряшки,
трогательный серый глазок с длинными пушистыми ресницами,
половинка изящного носика и пунцовых губок безупречного
рисунка, половина подбородка с половинкой ямочки, половинка
точеной шеи, обольстительное плечико, прекрасные линии руки,
талии, бедра, стройная ножка -- во все это можно было бы без
памяти влюбиться, если бы не правая сторона. Всклокоченные
белобрысые патлы нависали над косеньким глазом, дальше
следовали половина приплюснутого и, видимо, перебитого носа,
уголок толстых брюзгливых губ, шея в складках, свисавших с
подбородка, могучее мужское плечо... ну, и так далее, до земли.
Вертикальный шов на ее платье соединял кружевной сарафанчик с
грубошерстным салопом, левая ножка была обута в серебряную
туфельку, правая нога -- в черный резиновый ботик. Обувь
обнаруживала отчетливое несоответствие размеров...
Увидев Петропавла, хозяйка тоже сильно удивилась и тотчас
принесла странные извинения:
-- Простите великодушно: я думала, это Тупой Рыцарь, от
которого я уже припухла!
Все это -- и дикое несоответствие частей, и странный
лексический контраст, не говоря уже о голосе, невероятным
образом совмещавшем в себе разные регистры,-- настолько
ошарашило Петропавла, что тот не только не извинился, но и не
поздоровался.
-- Смежная Королева,-- очаровательно противно улыбнулась
хозяйка и, опять не дождавшись ответа, предложила: -- Входите,
пожалуйста, или гребите отсюда тогда уж!
Петропавел не смог выбрать ничего из предложенного и
остался сидеть на земле.
-- Вы лишились рассудка или просто прилично долбанулись? А
может, вы датый? -- осведомилась Смежная Королева.
Потрогав голову, Петропавел встал и поклонился: это было
все, на что он оказался способен. Смежная Королева по-разному
пожала двумя плечами и вернулась в дом. Петропавел, как
завороженный, последовал за ней. Стоило ему только закрыть за
собой дверь, как он ощутил легкий толчок, словно дом отделился
от земли. Так оно и было: в единственной, правда, довольно
обширной комнате начался сильный сквозняк, поскольку вдоль всех
четырех стен было вырублено немыслимое количество дверных
проемов при полном отсутствии дверей -- кроме той, через
которую они вошли. Создавалось впечатление, что ты в беседке,
открытой всем ветрам. "Как бы не выпасть отсюда!" -- озаботился
Петропавел, не зная, куда бы приткнуться понадежнее. Однако из
мебели в комнате был только огромный, красного дерева трон: он
стоял посередине. На него села Смежная Королева, повесив себе
на грудь простенькую, но любовно сделанную табличку с надписью
"Смежная Королева" и пояснив: "Это моя фенечка". Петропавел
кивнул.
-- Могу я предложить Вам лечь на пол? -- любезно спросила
она и добавила: -- А то дрейфить будете. Вы ведь стремщик,
наверное?
Дом сильно накренился -- и Петропавел нехотя лег на пол.
-- А Вы всегда так -- автостопом? -- Смежная Королева
подождала ответа сколько смогла, потом рассердилась: -- Я не
постигаю, что Вы за пассажир! Колитесь наконец -- или Вы язык
проглотили?!
Петропавел помотал головой и спросил невпопад:
-- Почему Вы все время сквернословите?
-- Сквернословлю? -- удивилась она.-- Во-первых, жаргон --
не сквернословие. А во-вторых, то, что сегодня считается
жаргонным словечком... или даже нецензурным, завтра может стать
салонным выражением.
-- Мне к Слономоське надо -- мы куда летим? -- буркнул
Петропавел.
-- Ну вот, сразу с расспросами наезжает!..--
разочаровалась Смежная Королева.-- Мне, в сущности, до фени,
куда мы летим. Все равно сейчас Вам едва ли удастся сойти.
Петропавел вздохнул и, глядя на дверные проемы,
поинтересовался:
-- Что это у Вас тут все так распахнуто?
-- Видите ли, это смежная комната -- я сама балдею!
-- Смежная -- с чем?
-- Не Ваше собачье дело, с Вашего позволения.-- Она
отвратительно
