В отношении второй части у меня нет сомнений, что второй
вариант более согласуется с мыслями, высказанными в разных других
главах (например, гл. 22 или 58). Но с первой частью не так
просто. Что здесь сказал Лао Цзы - что бесполезно пытаться
воздействовать на мир - или опасно? Интуитивно мне кажется, что
первый вариант логичнее связывается с другими частями главы - но
четко обосновать это я не могу, поэтому оставляю этот вопрос на
суд читателя.
К главе 32.
"...the problem of 'guessing the missing words', which, it
may be said, is a primary function of the translator of any work
such as this."[11, Preface]
Каюсь, в этой главе, чтобы свести концы с концами, мне
пришлось вставить очень много "пропущенных слов" :-(... Я честно
стремилась к идеалу "речи, которая не требует пояснений" (см.
гл.27) - но это, почему-то, получилось за счет объема.
В частности, вся моя третья строфа изображает одну фразу
оригинала: "При установлении порядка появляются имена.", а
четвертая строфа - две фразы: "Поскольку возникли имена, нужно
знать предел. Знание предела дает возможность избавиться от
опасности."[4].
Я могу только снять шляпу перед лаконичностью Лао Цзы - вот
кто, поистине, "знал предел" и успешно избежал опасности
многословия :-)...
К главе 35.
Одна из глав, в которых основным источником трудностей для
переводчика является свобода :-). Разнообразие трактовок
пересекается по следующим точкам:
1) великий образ (образец, пример, форма) - которого держится мир
или автор, или предлагается держаться читателю, или воплощением
которого является "мудрый";
2) движение, Вселенная (Поднебесная, народ и т.п.) и отсутствие
вреда - при этом имеются все комбинаторно возможные варианты, что
куда движется и кто кому не причиняет вреда. В частности,
Вселенная движется к мудрому (постигшему великий образ), и он ей
не причиняет вреда ([1], [2]) или благодаря этому устраняются
бедствия [13], или мудрый, вслед за миром, следует великому
образцу и не причиняет себе вреда [3], или Поднебесная уходит от
того, кто держится великого образа, неповрежденной [6], или
уходит от него же, не причиняя ему вреда [5], или проходит, не
повреждаясь, следуя великому образу [7], или движется, не вредя
[9] - и т.д. ...;
3) мир и покой - опять таки, то ли все дружно движутся к покою,
то ли мудрый дарит покой Поднебесной, которая к нему приходит, то
ли она уходит к покою, оставляя мудрого с "образцом", то ли,
когда мудрый достигает покоя, Вселенная уходит (хорошо хоть,
неповрежденной :-)) - и т.д. ;
4) музыка (радость, праздник), пища, путник и привал. Здесь
разнообразие поменьше, большинство переводчиков склоняются к
трактовке, что только (или именно) ради музыки и пищи путник
делает привал. Вариант - тот самый мудрый, который держится
великого образа, после движения (вслед за Вселенной или от нее)
достигает покоя, отчего "радостью напитывается" ([3],[6]);
5) к счастью, концовка не вызывает таких разногласий: "когда Дао
выходит изо рта, оно тонко и безвкусно, вглядываясь, его не
увидишь, вслушиваясь, его не услышишь - зато используя, не
исчерпаешь".
Помочь здесь может только логика. Несмотря на разнобой переводов,
бросается в глаза гармоничный баланс противопоставлений: движение
- и покой, движение Вселенной - и путник на привале, музыка и
пища у путника на привале - и безвкусное, невидимое, неслышимое
Дао. И как рамка - "держись великого образа" в начале и
"используя, не исчерпаешь" в конце. Логично предположить, что вся
серединка как-то представляет собой пример "использования" Дао.
Выбор небогат - покой, музыка и пища. При этом насчет музыки и
пищи явно указано, что в Дао их не найти - значит, единственным
примером "использования" остается только покой. Правда, "музыка"
некоторыми переводчиками понималась как "радость" - можно
предположить и что, черпая радость в Дао, ее не исчерпаешь.
Несколько особняком стоит отсутствие вреда - но, находясь между
движением Вселенной и покоем, оно, скорее всего, к покою по
смыслу и относится, составляя вместе с ним цель или причину
движения. Тогда получается новая пара противопоставлений:
"отсутствие вреда, мир и покой - как цель движения" и "музыка и
пища - как цель остановки". С другой стороны, остановка сама по
себе тоже, в некотором смысле, покой. Если считать, что ценность
остановки - в пище, музыке и покое, то дальнейшие строки должны
интерпретироваться как "пищей и музыкой Дао не является, но покой
неисчерпаемый". Но тогда оказывается, что и движение - к покою, и
остановка - ради покоя: красота баланса нарушается.
Если же считать, что цель остановки - кроме пищи, в радости - то
и ценность Дао в радости. Движемся от вреда и к покою,
останавливаемся лишь ради пищи и радости, пищи в Дао нет, но
радость - есть. Следуя примеру Дао - вечное движение, в Дао же -
радость остановки.
Натянуто, конечно - но, вероятно, не более, чем другие трактовки.
К главе 42.
"Сильные и жестокие не умирают своей смертью. Это в моем
учении главное" [2] Если социальные выводы этой главы
сформулировать как "кто подвергает насилию других, тот сам
подвергнется насилию" - то получается не только слишком
примитивно, но и вообще не верно. Каждый может привести массу
примеров, когда насилию подвергались самые безобидные люди, а
кровавые тираны мирно умирали в своей постели. Однако если
рассматривать это утверждение в контексте общефилософской посылки
о постоянном уравновешивании Инь и Ян, то кажется логичным, что
чем больше кто-то усиливает, например, Ян, отталкивая для этого
Инь, тем больше он испытывает Инь-притяжение и Ян-отталкивание.
Этакий принцип маятника - чем больше отклонение от точки
равновесия, тем больше возвратная сила. Чем дальше оттолкнешься,
тем сильней тебя потянет в направлении, откуда отталкивался, т.е.
толкнет с той стороны, куда стремился. Именно в этом я вижу
"отражение".
"Чему люди учат, тому учу и я."[5] В примечании к этой главе
Б. Виногродский указывает, что "в оригинале стоит местоимение
первого лица, но по нашему мнению данный текст не является
личностным и в нем нет самоназывания". Я с этой точкой зрения
согласна: фраза "чему другие меня учат, тому и я буду учить" не
отражает личную позицию автора, а, скорее, иллюстрирует его
мнение о порядках, господствующих в обществе (тот самый "принцип
маятника") - так же, как, например, поговорка "ты начальник - я
дурак" никогда не выражает чье-то личное о себе мнение, а
является пародийной формулировкой принципов общественных
отношений.
К главе 49.
Эта глава распадается на 3 части. Первая часть:
"Совершенномудрый не имеет постоянного сердца. Его сердце состоит
из сердец народа."[1] Разные переводы этой фразы более-менее
согласуются, с незначительными вариациями. (При этом Б.
Виногродский даже ссылается в примечании на юнговскую концепцию
"коллективного бессознательного")
Вторая часть: "Добрым я делаю добро и недобрым также желаю
добра. Это и есть добродетель, порождаемая дэ. Искренним я верю,
и неискренним также верю. Это и есть искренность, вытекающая из
дэ."[4] Эта часть также не вызывает особых разногласий.
Третью часть я, для просвещения читателя, приведу во всех
имевшихся у меня 8-и различных вариантах. Англоязычные варианты
приведу в возможно более дословном переводе.
[1]: "Совершенномудрый живет в мире спокойно и в своем сердце
собирает мнения народа. Он смотрит на народ, как на своих детей."
[3]: "Мудрый живет в Поднебесной, льстецы, чьи сердца подобны
сточной канаве, также живут здесь; и все люди имеют глаза и уши,
чтобы видеть и слышать, но только мудрый внимает всему, как
дитя."
[5]: "Человек мудрости в пространстве Нисхождения Небес
воспринимает-впитывает, осуществляя Нисхождение Небес в
завихрении своего сердца-сознания. Сто родов всегда направляют
внимание в свои уши и глаза. Человек мудрости всегда ограждается
от этого"
[6]: "Постигший живет Поднебесною. Сердца лебезящих пред власть
имущими Ее замутняют. Постигший относится к ним как к детям."
[7]: "Когда мудрость живет среди людей, она гармонизируется с
ними и скрывает от них свой ум. Мудрый относится к ним как к
своим маленьким детям".
[8]: "Мудрый, будучи "вне", беспристрастен к миру, не делит и не
судит. Но люди везде высоко ценят его глаза и уши, т.к. он видит
и слышит так, как это делают маленькие дети."
[9]: "Мудрый в социальном мире как изгнанник. Действуя для мира,
он только замутняет (запутывает) свой сердце-ум. Мудрые - "дети"
сами."
[10]: "Мудрый живет в гармонии с миром, и его разум - это мировой
разум. Поэтому он заботится о мирах других, как мать о своих
детях."
[11]: "Он скромен и пуглив, чем вводит в заблуждение (запутывает)
других людей. Они смотрят на него, как могли бы смотреть на
ребенка, и иногда слушают его слова."
Здорово, да? Пусть кто-нибудь попробует сказать, что мой
вариант не "в пределах погрешности" :-)! Тем не менее, попытаюсь
изложить ход своих рассуждений.
Несмотря на разнобой, отдельные элементы повторяются в разных
переводах. В частности, в нескольких переводах повторяется, хоть
и в разных контекстах, образ "запутывания", "замутнения",
"загрязнения" : у [3] льстецы имеют сердца "как сточная канава",
у [6] сердца льстецов замутняют Поднебесную, у [9] мудрый путает
себя, работая для мира, и у [11] мудрый запутывает других своим
поведением. Одновременно можно провести параллель между
переводами [1] и [5] - у [5] термином "Нисхождение Небес"
переводится то же, что другие переводят как "мир", "Поднебесная"
или "народ" - таким образом в обоих переводах мудрый собирает в
своем сердце (еще и с "завихрением") что-то со всей Поднебесной.
Эти все идеи имеют нечто общее: при всей противоположности,
сердце мудреца, в котором он "собирает мнения народа", и сердце
льстеца "как сточная канава" объединяет смутный образ этакого
вихревого стока, всасывающей воронки - и все прочие "замутнения"
и "запутывания" можно свести к тому же.
Таким образом, беря только элементы, которые попадаются более
двух раз, получим, как минимум, сердце (разум) мудреца,
Поднебесную, вихревой сток, глаза и уши (или смотреть и слушать)
и ребенка. Очевидно, что этого недостаточно, чтобы сделать
какой-то обоснованный вывод, необходимо привлечь дополнительные
соображения. Однако я сознательно старалась избегать
использования любой информации, внешней по отношению к тексту -
поэтому остается только обратиться к другим главам.
Редкостный разброс трактовок сразу напомнил мне главу 13, в
которой была такая же петрушка - как ни странно, и по содержанию
эти главы схожи. В главе 13 речь тоже идет о мудреце, который
отождествляет себя с миром, в результате чего и не ждет от мира
пакостей. С другой стороны весь пассаж "на добро добром, и на зло
- добром" явно противоречит главе 42, где приводятся
противоположные примеры: как ты к миру, так и мир к тебе. Но
глава 42 согласуется с первой частью главы 13, где говорится об
опасности противопоставления себя миру. Таким образом, можно
предположить, что в главах 42 и 49 в более развернутой форме
повторяется та же мысль, что и в 13-ой главе в целом: тот, кто
находится в оппозиции к миру, получает от него "ответные удары",
в отличии от того, кто все любит и принимает, "не делит и не
судит". При этом заключение главы 13 говорит об ответном доверии
к такому мудрецу со стороны мира (что также согласуется в главой
23), а глава 49 говорит о возможности его личного духовного
совершенствования.
Как же достигается это совершенствование? В главе 28 мудрому
настойчиво рекомендовалось стать "руслом ручья" или "ущельем",
которое я тогда посчитала возможным интерпретировать как ложбину
между "пиками" полярных качеств - точку их диалектического
объединения и перехода друг в друга. Теперь, в дополнение к
"руслу ручья" (которое, по моим впечатлениям, также попортило
немало крови переводчикам) появился еще более яркий образ
"сточной канавы", которой должно стать сердце мудреца, признавая
и принимая от мира все, не отделяя зла от добра. Но не просто
"собирая мнения народа", а творчески перерабатывая все
многообразие качеств и точек зрения в добродетель Дэ. Принимая
равно добро и зло - совершенствуюсь в доброте, доверяя равно
правде и лжи - совершенствуюсь в доверии.
Вспомните, например, отношение Вавилова к Лысенко - он все
понимал, но не считал для себя возможным отказывать в праве на
существование какой-либо точке зрения. Несмотря ни на что, он не
только не мог отвечать ударом на удар, но и до последнего
старался с уважением относиться к чужому мнению и искать в нем
рациональное зерно, которое способствовало бы общему развитию.
Конкретно Вавилову это вышло боком - боюсь, что и Лао Цзы
приходилось в жизни несладко - но, тем не менее, последний
сформулировал этот прицип в своем трактате как сознательную
жизненную позицию. Ничего не отвергать, все уважать и принимать,
чтобы на стыке противоположностей зародилось нечто новое,
ценность более высокого порядка - декларация интеллигентности.
Что же касается ребенка - в представлении, что "мудрый относится
к людям как к своим детям" мне видится оттенок этакого менторства
со стороны "мудрого", стремления учить других жить. С другой
стороны, мысль, что мудрый смотрит и слушает как ребенок (или
должен стремиться к этому) встречалась неоднократно (например,
гл. 10, 20, 28), поэтому эта трактовка кажется мне более
правдоподобной.
К главе 50.
Честно признаться, эта глава поставила меня в тупик. Не то,
чтобы у переводчиков были большие разногласия - разногласий как
раз нет, но остается совершенно неясным критерий, по которому
счастливчик, не боящийся тигра и носорога, отличается от других.
Большинство переводчиков определяет его как "умеющий овладеть
жизнью", "знающий как способствовать жизни" и в таком духе. Есть
варианты (немногочисленные), где в этом месте упоминается
"живущий по пути Дао" или "открыт восприятию истинного". И есть
один совсем экзотический вариант: "внимающий совершенствованию
накопления порождающего" [5] - я не сомневаюсь, что автор вложил
в это выражение какой-то смысл, но для меня он остался темен.
Я остановилась на нейтральном варианте "постижения жизни", но
вынуждена признать, что для меня эта фраза не несет в данном
случае никакого конкретного содержания - я, увы, не знаю рецепта,
как озадачить тигра с носорогом, поэтому не могу просветить на
этот счет читателя.
К главе 61.
Начало этой главы не вызывает у переводчиков разногласий, но
в серединке есть разночтения.
Большинство переводчиков полагают, что как большое
государство, уступая малому, может "получить" малое, так и малое,
уступая большому, может "получить" большое. Соответственно, вывод
- для того, чтобы победить (или завоевать расположение), надо или
намеренно поставить себя "ниже" или быть "ниже" по природе своей.
Однако два переводчика ([3] и [10]) посчитали, что большое
государство, уступая, поглотит маленькое, а маленькое, уступая,
все равно будет поглощено. Таким образом, "можно быть уступчивым
и тем взять верх, а можно быть уступчивым и проиграть"[3].
В этих двух, казалось бы, противоречащих друг другу
вариантах, есть общее: в любом случае, кто бы кого ни "получил",
в результате получается одна большая страна - "низовье реки, сток
Поднебесной". Разумно предположить, что именно этот результат и
представляется Лао Цзы положительным итогом уступчивости,
проявленной любой из сторон конфликта.
В последней части главы разногласий еще больше. Некоторые
переводчики ([1], [2], [4], [6], [7]) считают, что основная цель
большого государства - накормить всех людей, а основная цель
маленького - служить людям, при этом оба они получат то, к чему
стремятся. (Честно говоря, для такого разумного человека, как Лао
Цзы, эта точка зрения представляется мне маловероятной :-)). А.
Кувшинов, напротив, считает, что "большая держава не слишком
стремится к тому, чтобы еще и заботиться о людях, а малая держава
не слишком стремится к тому, чтобы самой служить людям" [3]
Третий вариант, которого более или менее придерживаются
переводчики [5] и [8]-[11], гласит, что главная забота большого
государства - увеличить численность населения, а забота
маленького - найти для своего населения работу или ресурсы. Так
как "оба они получают то, чего хотят", очевидно, в результате
объединения - последняя версия кажется мне самой логичной.
К главе 62.
Наиболее популярная трактовка этой главы содержит примерно
следующее рассуждение: "Дао - сокровище для хороших людей и
прибежище для нехороших. ... Можно ли совсем отвергнуть плохих
людей? ... В древности ценили Дао,... потому что преступления
прощались." В наиболее крайнем выражении, эта мысль вовсе
сформулирована в терминах греха, покинутых грешников и отпущения
- тем, кто раскаялся, или тем, кто "нашел Дао", или просто так.
([1],[2],[5],[8],[10])
Мне кажется, что весь этот набор понятий крайне не характерен
для Лао Цзы: в русле представлений об относительности понятий
добра и зла и их диалектическом единстве - что такое грех? Эта
трактовка, скорее, представляет собой результат мощного влияния
христианского мировоззрения переводчиков.
К счастью, имеется некоторый люфт. В частности, Дао - не
только защита (или поддержка) для недобрых, но и "то, что
поддерживают недобрые"[12]. (Кстати, это часто встречающийся
случай, когда разные переводчики по-разному определяют объект и
субъект действия - видимо, с этим в древнекитайском были
проблемы). Опять же, не только "Можно ли покинуть нехороших", но
и "можно ли избавиться от несовершенного в человеке"[5] или "как
человечье не-благое отринуть?"[6]. Насчет же "прощения" имеется
весь спектр, вплоть до "беспощадно карая, избавляется от вредного
и нечистого"[3] :-).
С другой стороны, весьма существенно различаются трактовки
строк о красивых словах и благородных поступках - от "Можно
произносить красивые речи. Можно являть пример добродетели. Но
можно ли совсем отвергнуть недобрых людей?"[2] до "Благородные
слова - всегда на продажу. Благородные манеры - истасканная
личина. Но почему следует отбрасывать плохое в человеке?"[8].
Если во втором случае "благородные слова и манеры" приводятся
именно как примеры лицемерия, и вопрос, можно ли отбросить это
плохое, еще звучит как-то логично - то в первом случае логика не
ясна. Хотя рынок присутствует почти во всех переводах - как
минимум, в смысле, что красивые речи получают высокую цену.
Насчет благородных поступков, половина переводчиков считает, что
они вызывают почтение или им многие следуют - тогда как другая
половина полагает, что это средство приобретения репутации,
возможно, ложной. Другими словами, поступки тоже получают высокую
оценку, независимо, ложную или нет.
Поэтому я посчитала возможной и укладывающейся в текст
трактовку: "Чтобы оценить хорошие речи и хорошие поступки, можно
ли отказаться от плохого в человеке?"
К главе 63.
"Лень двигает прогресс всегда вперед."
Ужасно, ужасно чесались руки вставить эту цитату из старой
студенческой песенки последней строчкой главы :-))
Совесть не позволила :-(
К главе 65.
Чаще встречается точка зрения, что здесь Лао Цзы возражал
против образования и знаний вообще, однако я опиралась на
трактовку Р.Б.Блэкни ([8]), которая хоть и противоречит
общепризнанному мнению, зато согласуется с главой 36 и, в
некоторой степени, с главой 17.
К главе 71.
Впервые цитата из этой главы мне встретилась в книге Ф. Капры
"Дао физики":
"На Западе интуитивный, религиозный тип познания нередко
считался менее ценным, чем рациональный, научный тип познания, в
то время как на Востоке было распространено противоположное
мнение. Следующие заявления двух великих мыслителей Запада и
Востока по поводу познания выражают два типичных подхода. В
Греции Сократ произнес: "Я знаю, что я ничего не знаю". В Китае
прозвучали слова Лао-цзы: "Лучшее знание - это незнание о том,
что ты что-то знаешь"."
Однако, при ближайшем рассмотрении, все оказалось не так
просто: насчет того, что именно является "лучшим знанием"
("великим достижением", "благородством духа" и т.п.), а что
"болезнью" ("заблуждением", "трудностью" и пр. - в общем,
минусом), мнения переводчиков разделились.
В частности, "плюс" - это:
1) "имея знания, делать вид, что не знаешь" ([1],[2],[4],[14]),
2) "знать о своем незнании" ([12],[7],[5],[11],[10],[8],[15]),
3) "зная, думать, что не знаешь" ([9],[13],[Капра]),
4) "постигать неизведанное" ([3])
5) "ведаю, не ведая, Высшее" ([6]).
При этом, считают, что "минус" - это:
1) "не имея знаний, делать вид, что знаешь" ([1],[2],[4],[14]),
2) "не знать о том, что знаешь" ([12],[5]),
3) "не зная, думать, что знаешь" ([9],[7],[13],[8],[4],[15]),
4) "не знать очевидного" ("игнорировать мудрость") ([3],[11]),
5) "не ведаю, ведая, Страдание" ([6]).
Есть еще комментарий Ван Би (III век н.э.): "Больны, когда не
знают, что на знания лучше не полагаться" - это близко к варианту
3 (не знать об ограниченности знаний).
Легко заметить, что предложение Капры ("незнание о своем
знании") встречается в обоих множествах, хотя и там и там в
меньшинстве. Большинство переводчиков полагают, что Лао Цзы был
как раз согласен с Сократом и считал, что осознавать
ограниченность своих знаний - это хорошо, а переоценивать свои
знания - плохо. Кроме того, также в отличии от мнения Капры, у
меня не сложилось впечатления, что Лао Цзы так уж не уважал
логику и рациональное познание - диалектичность мышления отнюдь
его рациональности не отрицает. Поэтому, при всем моем глубоком
уважении к Ф.Капре, в этом вопросе я не решаюсь с ним
согласиться.
Что касается "болезни", то в комментарии Семененко
отмечается, что эта глава целиком построена на игре слов, а
именно, на множестве значений одного и того же иероглифа "бин" -
"болезнь, болеть, беспокоиться, горевать, мучиться, досадовать,
трудность, вред, недостаток, уставать, изнеможение..." Несмотря
на эту светлую идею, и сам Семененко, и почти все другие
переводчики переводят этот иероглиф каким-то одним словом - если
уж "болезнь", то везде болезнь, а если уж "трудность", так везде
трудность, - тогда как суть игры слов именно в использовании
разных значений. В результате получается текст типа: "Ведь только
боление болезнью дает не боление. Человек мудрости не болеет -
через боление своей болезнью". Слова есть - игры нет.
Красивое исключение - версия П.Мереля: "Кто осознает свои
ограничения - здоров. Кто не осознает своих ограничений - болен.
Мудрый осознает эту болезнь как ограничение и так получает
иммунитет"[10]. Вряд ли слова точны - но игра определенно
присутствует :-).
К главе 80.
Общепризнанное мнение - что в этой главе изложен социальный
идеал автора: маленькое патриархальное государство,
придерживающееся древних обычаев, никаких тебе знаний и
стремлений, никаких путешествий и контактов с соседями, никакого
прогресса.
Эта точка зрения не кажется мне абсолютно очевидной. В главе
61 прямо говорится о преимуществах как раз большой страны. Во
многих главах автор рассуждает об основаниях власти и методах
управления, как опытный государственник и очень здравый политик.
Упоминаемые в главах 36, 65, 72 управленческие технологии,
классические принципы военной стратегии в главах 68 и 69,
рассуждение о смертной казни в главе 74 и многое другое - все это
совершенно не применимо в маленьком государстве и не нужно в
патриархальном обществе. Лао Цзы писал для своей страны, для
большой многолюдной империи - и вряд ли был настолько наивен,
чтобы всерьез предлагать дробление государства и регресс как
руководство к действию.
С другой стороны, в главах 3, 19, 57 - знания, производство
хороших вещей, умножение законов приводятся как причины всяческих
бедствий. Но везде - в рамках противопоставления: образование
влечет опасные новшества, усложнение законов увеличивает
преступность и т.п. Так сказать, древний вариант известного
афоризма "Хотели как лучше...". В главе 58 этот вывод делается
явно: "Все правильное неизбежно станет извращаться, Все доброе
обречено в проклятье превращаться ..." Исходя из этой логики,
возвращение к узелковому письму вряд ли поможет, по крайней мере,
надолго - какой вообще может быть "социальный идеал" для
человека, считающего диалектическое взаимопревращение
противоположностей основным законом мира?
Ключом к пониманию этой главы мне кажется известная легенда о
создании "Дао дэ цзына": в преклонном возрасте Лао Цзы решил
покинуть провинцию Чжоу и отправился на запад, а проезжая через
границу, по просьбе начальника пограничной заставы, написал
трактат из 5 тысяч иероглифов о своем учении... В 80-ой главе
трижды (если не четырежды) говорится о нежелании жителей
мифической страны путешествовать: они не ездят далеко из страха
смерти, не пользуются своими лодками и телегами, не общаются даже
с ближайшими соседями и до старости и смерти никуда не уходят и
не возвращаются. И Лао Цзы написал это в качестве "идеала", сел
на черного буйвола и поехал на запад? Я, честно говоря, не знаю,
где именно находится провинция Чжоу, но, судя по многочисленным
предположениям, что он направлялся в Индию, на запад от
пресловутой заставы начиналась пустыня...
Вообще-то в тексте еще один раз говорится о нелюбви к
путешествиям - в главе 47: "Чтоб мир познать, не надо далеко
ходить" - но там речь идет о познании и вся глава, скорее, имеет
отношение к какой-нибудь дискуссии о преимуществах умозрительного
познания перед эмпирическим - т.е. совсем из другой оперы. Зато в
главе 20 автор с болью пишет о вечном бродяжничестве, об
отсутствии надежного дома, отсутствии понимания и человеческого
тепла. Многие главы обнажают глубокое разочарование социальной
действительностью и направлением ее развития (46, 53, 75),
непониманием со стороны окружающих (70). Страна, о
совершенствовании которой он так много думал, народ, которому он
безуспешно пытался передать открывшиеся ему истины - не поняли
его и не приняли. Глубокий старик, разочарованный и усталый,
отправляется "на запад", навстречу одиночеству и смерти, записав
на пограничной заставе краткое изложение своего учения - и в
конце текста, как оправдание и объяснение своему уходу, описывает
мифическую маленькую страну с доброжелательными милыми людьми, с
которыми он мог бы прожить всю жизнь, никуда не уходя и не
возвращаясь.
Мне кажется, это - не "социальный идеал". Это - горький
прощальный упрек.
© Ю. Полежаева, 2000 г.
|
|
