Р.Сафрански. Хайдеггер: германский мастер и его время
Р.Сафрански. Хайдеггер: германский мастер и его время
Сафрански Р.
21 Хайдеггер: германский мастер и его время / Пер. с нем. Т. А.
Баскаковой при участии В. А. Брун-Цехового; Вступ. статья В. В. Бибихина. --
2-е изд. -- М.: Молодая гвардия, 2005. -- 614[10] с: ил. -- (Жизнь замечат.
людей: Сер. биогр.; Вып. 956).
OCR: Ихтик (г.Уфа). ihtik.lib.ru
Книга Рюдигера Сафрански посвящена жизни и творчеству Мартина
Хайдеггера (1889--1976), философа, оказавшего огромное влияние на развитие
философии XX века; человека, после войны лишенного права преподавания и
всеми оставленного; немца, пытавшегося определить судьбы западноевропейской
метафизики и найти объяснение тому, что происходило на его глазах с
Германией и миром.
ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ
Серия биографий
Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким
ВЫПУСК 1156 (956)
УДК 14(092)
ББК 87.3
С 21
Перевод Т. А. БАСКАКОВОЙ при участии В. А. БРУН-ЦЕХОВОГО
Вступительная статья В. В. БИБИХИНА
Издание второе
Настоящий перевод осуществлен по изданию:
Rudiger Safransky. Ein Meister aus Deutschland: Heidegger und seine
Zeit. Frankfurt-am-Main, Fischer Taschenbuch Verlag, 1998.
Carl Hanser Verlag, Munchen - Vien, 1994
Баскакова Т. А., перевод, 2005
Бибихин В. В., вступительная статья, 2002
Издательство АО "Молодая гвардия", художественное оформление, 2005
Номер страницы следует за страницей -- (прим. сканировщика)
Знак "###" в тексте обозначает нераспознанные древнегреческие символы
-- (прим. сканировщика)
В. В. Бибихин. Сила мысли ........................... 5
Предисловие ..................................... 19
Глава первая ..................................... 22
Глава вторая...................................... 39
Глава третья...................................... 72
Глава четвертая ................................... 91
Глава пятая ...................................... 111
Глава шестая ..................................... 133
Глава седьмая..................................... 156
Глава восьмая..................................... 180
Глава девятая..................................... 205
Глава десятая..................................... 240
Глава одиннадцатая ................................ 263
Глава двенадцатая.................................. 279
Глава тринадцатая ................................. 310
Глава четырнадцатая................................ 338
Глава пятнадцатая ................................. 358
Глава шестнадцатая ................................ 372
Глава семнадцатая ................................. 390
Глава восемнадцатая................................ 410
Глава девятнадцатая ................................ 422
Глава двадцатая ................................... 439
Глава двадцать первая............................... 465
Глава двадцать вторая............................... 487
Глава двадцать третья............................... 511
Глава двадцать четвертая............................. 535
Глава двадцать пятая................................ 561
Хроника жизни и творчества Мартина Хайдеггера .......... 570
Указатель цитат из работ на иностранных языках........... 572
Указатель упоминаемых работ Хайдеггера ................ 590
Предметный указатель .............................. 592
Именной указатель................................. 596
Сокращения названий хайдеггеровских работ.............. 602
Библиография .................................... 604
Дополнительная литература........................... 611
Штокхаузен назвал аккуратное взрезание умелыми самоубийцами 11 сентября
2001 двух высочайших в мире манхеттенских башен, человеческих муравейников,
при помощи двух больших пассажирских самолетов, наполненных людьми,
совершенным произведением искусства. С отвлеченной высоты он прав. А те
башни, надежные самолеты и деловитые люди в них и в башнях? Небоскребы со
всем что в них, боинги и столичные люди были давно уже созданием
европейско-американской цивилизации, небывалой в истории человечества. Их
драгоценность ощущается еще больше сейчас, когда мы с ними навсегда
расстались. Достоинство нашей современной культуры станет со всей остротой
ясно, когда обваливаться, как каменный Будда в Афганистане, начнет все. Тот
величайший в мире Будда был, кстати, тоже неповторимым произведением
искусства.
Бесподобные боевые машины, умные ракеты, взрезающие теперь в отместку
за разрушение планетарной столицы и ради восстановления справедливости
каменный Афганистан, первоклассные операторы этих чудес техники, летчики и
моряки -- тоже совершенные создания искусства. Восхищает дружная работа
слившихся с машинами, захваченных участием в слаженной операции команд.
Фантастическая электроника, которой они пользуются, интереснее современного
художества, как заметил четверть века назад Эжен Ионеско.
Леденит воображение и отчаянный восторг самоубийц, их отданность
сумасшедшей мечте, холодная ярость далекого расчета.
Нечеловеческий размах этих жестов цивилизации, умной воли к
изобретению, творчеству и разрушению, отнимает слова и велит думать,
вспоминать. Мы растеряны, опоздали. Уверенно продолжать сейчас свои
руководящие речи будут только те, кому не жалко тонких вещей. Почти все наши
слова и действия заранее обречены на неуспех. Тех, кто своей смертью вырвал
живой кусок из современного мира, уже нигде нет. Неудачей будет всякая
объявленная удача военно-полицейской охоты за призраками. Нехорошо, если,
иллюзорно утешенный, мир почувствует себя тогда вправе заснуть еще на годы.
Продолжится слепой захват вещей, осязаемых и мнимых -- в погоне за чем, в
надежде на что?
Жизнь человечества разошлась с бытием, увлекшись погоней за сущим.
Поэтому тайный судья в нас все меньше находит себе места в мире и миру места
в себе. Он разлучается с собственным телом. Рядом с его голой
самоубийственной правдой теряют заманчивость краски популярной публицистики
и находчивого журнализма. Языки заплетаются, невольно ощущая, насколько мало
стали нужны речи. Единственно важно сейчас только терпение тех, кто хочет и
ищет согласия жизни со спасением. Их негромкие голоса слышны в инстинкте
многих на Западе и на Востоке не мстить. Чего-то ждать можно теперь только
от тех, кто не спешит судить и надеется на мудрость тайны. Только Бог еще
может нас спасти, как сказал на подъеме германского экономического чуда
Мартин Хайдеггер.
Мудрость неприступна. Осваиваем не мы ее, а она нас, если мы согласимся
пойти в ее школу. Лежащая перед нами биография философа никак не претендует
быть введением в его мысль. Не только изложение, даже чтение его текстов
вовсе не обязательно приблизит его к нам. Сейчас десятки тысяч людей во всем
мире, студентов и исследователей, изучают выдающегося мыслителя XX века.
Литература о нем давно стала необозримой. Его тексты у нас есть, их много в
приближающемся к ста томам Полном собрании сочинений. Среди вороха текстов
мы рискуем промахнуться мимо, сделав шаг, настолько далекий от его мысли,
насколько возможно. Акт принятия к сведению и оценки больше и непоправимее
отдаляет от философа, чем если бы мы им не занимались, его высказываний не
знали и не упоминали о них никогда. Сообщение о философии, все равно какое
оно, обманывает уже подразумеваемым обещанием, будто философия относится к
вещам, о которых можно сообщить. Смысл ее в передаче всегда почему-то
оказывается дерзкий или плоский. Нас информируют о философах странно.
Чего главного обычно не хватает людям, которые, казалось бы, проявили
хорошую любознательность, решив среди прочего ознакомиться с очередным
авторитетом? Свободная мысль, которая сделала его великим, никогда не
подчинялась расписанию, всегда верила только захватывающей глубине вещей. И
мы тоже должны были бы увлечься самими вещами, их смыслом. Только тогда мы в
меру своей правдивости неожиданно приблизились бы к философу -- забыв о нем
в увлечении делом. Когда мы, не отдав себя делу мира, которым он был занят,
переводим взгляд с вещей, к которым он шел, и начинаем смотреть на его
личность, то мы уже не с ним. Так попытка заняться Хайдеггером может закрыть
его от нас.
Он предупреждал в позднем докладе "Время и бытие" [1] об иллюзии
словесной понятности философского произведения. "Если бы нам сейчас показали
в оригинале две картины Пауля Клее, созданные им в год его смерти, акварель
Святая из окна и, темперой на дерюге, Смерть и огонь, мы могли бы долго
простоять перед ними и -- расстаться со всякой претензией на
непосредственное понимание. Если бы сейчас, и именно самим поэтом Георгом
Траклем, нам было прочитано его стихотворение Семипеснь смерти, нам
захотелось бы слушать его часто, но мы расстались бы со всякой претензией на
непосредственное понимание. Если бы Вернер Гейзенберг пожелал сейчас
изложить нам фрагмент своей физико-теоретической мысли на пути к искомой им
формуле мира, то в хорошем случае двое или трое из слушателей, пожалуй,
смогли бы следовать за ним, но мы, остальные, беспрекословно расстались бы
со всякой претензией на непосредственное понимание. Иначе подходят к мысли,
которую называют философией. Она якобы преподносит понимание мира, а то и
прямо руководство к блаженной жизни. А ведь такая мысль, может быть,
оказалась сегодня в ситуации, требующей размышлений, которые далеко отстоят
от всяких полезных жизненных ориентировок. Возможно, стала нужна мысль,
призванная задуматься об основаниях в том числе и живописи, и поэзии, и
физико-математической теории. Нам пришлось бы тогда расстаться с претензией
на непосредственное понимание и этой мысли тоже. Мы обязаны были бы тем не
менее все равно к ней прислушаться".
1 Прочитан 31 января 1962 г. в актовом зале Фрайбургского университета,
впервые опубликован во Франции (L'endurance de la pensee, Paris, 1968, p.
12--71), на русском: Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М.,
1993. С. 391--406.
Мысль, вытащенная наружу из своей глубины, мертвеет. "Люди подходят к
мысли с негодной для нее меркой. Мерить ею -- все равно что пытаться понять
природу и способности рыбы судя по тому, сколько времени она в состоянии
прожить на суше. Давно уже, слишком давно мысль сидит на сухой отмели" [1].
Напрасно было бы ожидать встречи с ней, читая даже самого умелого
беллетриста. Раскрытая нами биография хороша тем, что называет, упоминает
почти все борозды, взрытые в науке, обществе, политике упрямым самодумом.
Какие он там посеял семена, мы из жизнеописания не узнаем. Держа в уме
первый эпиграф к нему, взятый из Ханны Арендт, читатель должен
заблаговременно оставить место и для совсем других книг о том же человеке.
1 Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. С. 193.
В своих курсах об Аристотеле, Канте, Ницше, Гельдерлине философ, чья
жизнь постепенно развертывается перед нами, никогда не брал на себя смелость
с птичьего полета обозревать их, как привычно позволяет себе публицист.
Раскрашивание событий, усиление акцентов, выход в общедоступную политику,
скандал и суд необходимы популярному автору, чтобы окликнуть человека на
улице, заставить его обернуться. Перевод, со своей стороны, всегда невольно
акцентирует как раз наиболее броские места.
Биограф предлагает стандартные ключи к своему предмету, пригодные для
привычной интеллектуальной беседы. Эти ключи отпирают всегда слишком много.
Предлагаемые нам характеристики неповторимой мыслительной постройки
неизбежно будут слишком обобщенными. Нет, Хайдеггер не первый и не
единственный, для кого благочестие мысли измерялось способностью спрашивать;
почти только тем, что задавал собеседникам вопросы, ограничил себя уже
Сократ. Не один Хайдеггер назвал то, о чем спрашивал жизнь, бытием; так
называл полноту существования Аристотель в античности и другие до и после
него. Если верить биографу, то специфически Хайдеггер, но по сути дела все
истинные мыслители открывали безбожному миру перспективу верующего опыта. И,
конечно, не вернуть или подарить жизни тайну -- никто ее у нас не отнимал и
каждого она неотступно сопровождает, -- а достойно вынести близость с тайной
было мечтой мыслителя. Не ему лишь удалось проложить путь мысли, близкой
самим вещам; вернуться к ним призвал его учитель Гуссерль.
Переходы от богатого жизнеописания, в далекой культурной и политической
перспективе, к сомнительным предположениям о том, как основопонятия
мыслителя происходили из непосредственного жизненного опыта, не относятся к
удачным биографическим приемам. Разница между трудягами интернатовцами при
монастырской школе, в среде которых рос прилежный и усидчивый Мартин, и
умниками из обеспеченных семей -- тут старательное усердие, там вольница и
развлечения, -- конечно запала в памяти мальчика, как впечатляет и нас. Но
объяснять прямо этой схемой происхождение и тем более "карьеру" важных
хайдеггеровских терминов подлинность (собственность) и неподлинность
(несобственность) мы бы не рискнули.
Страсть, ужас, боль, жизненный порыв, восторг вошли с неподорванной
полнотой в мысль Хайдеггера и создали ее жар. Но выверенная, размеренная
хайдеггеровская речь была не простым выплескиванием этого огня. Редкому
золоту было дано пройти его испытание. Что многолетняя работа мысли не
разрушила, а наоборот, очистила и усилила непосредственное чувство открытого
человеческого существа, обострила сумасшедшие экстазы и высветила бездну
тоски, кажется невероятным. Но не в сохранении ли детства среди испытаний
подвиг мыслителя. За силой философского слова слишком легко предположить не
натуру, а искусство, если не хуже, словесную игру.
Повторяем, все эти провалы неизбежны. Литератор и публицист может
рассчитывать на проникновение в суть философского дела не больше, чем в
математический формализм, когда предметом биографа становится жизнь
математика. То, что от повседневности к творчеству плавного перехода нет,
замечено давно. Собственно фактических упреков к обстоятельной, интересной,
с увлечением прочитываемой книге, если пройти мимо ее философских экскурсов,
мало. Так, неверно, будто Хайдеггер все-таки посетил в 1935 году Париж в
порядке подготовки к Международному философскому конгрессу: впервые он
приехал во французскую столицу к ученикам Жана Бофре лишь после войны,
удивляясь самому себе, как гласили его первые слова на вокзале. Свидетели
говорят о поведении Хайдеггера в двенадцатилетие Третьего рейха не так
однозначно, как прочтет читатель лежащей перед нами книги: есть воспоминания
о его вызывающей независимости, об отказе от римского приветствия, о том,
что в военные годы окружение Хайдеггера во Фрайбурге было единственной
средой, где люди позволяли себе открытую критику режима [1]. Чтобы снять
Хайдеггера с преподавания и отправить на окопные работы в 1944 году, в
месяцы последних судорог режима, все-таки недостаточно было только
медицинского свидетельства о годности профессора к физическому труду:
сыграло роль и разделение всего преподавательского состава на три класса
важности и отнесение лично Хайдеггера к наименее нужной для рейха группе.
1 Aubenque Pierre. Encore Heidegger et le nazisme // Le debat, n. 48,
1988, p. 117.
К сожалению, когда биограф чувствует необходимость поднять интерес к
книге, политика и скандал подвертываются ему под руку для поддержания
желанной остроты. Автор признается, что читает все-таки между строк, когда
приписывает довоенному Хайдеггеру рискованный проект подчинения Франции
духовному водительству Германии для объединения усилий в борьбе против
североамериканского и русского варварства. Аналогичным признанием, что
свидетельств тому нет, логично было бы сопроводить и догадку биографа о
будто бы продолжавшемся у Хайдеггера еще и в 1939 году согласии с политикой
тогдашнего правительства. В стол себе как раз в том году одинокий философ
писал другое -- об обреченности "тотального мировоззрения", которое
подменило творчество мероприятиями и полноту жизни -- гигантизмом махинаций
(К делу философии. О событии, ї 14).
Догадки, которыми довольно часто вынужден пользоваться всякий биограф
для проникновения в душу исследуемого персонажа, тем более мыслителя, -- не
лучший способ реконструкции, особенно когда остается еще масса не освоенных,
впервые только публикуемых текстов философа, его корреспонденции и мемуарных
материалов. Конъектура, согласно которой полученное от властей в последний
момент разрешение ехать на философский конгресс 1937 года Хайдеггер не
принял от обиды на то, что не он, а партийный идеолог был назначен
руководителем делегации, плохо вяжется с беспримерной неприязнью мыслителя к
любого рода конференциям, в которых он за всю свою жизнь участвовал меньше,
чем иной современный аспирант. Еще хуже, когда на предположении о тщательно
утаенной политической коричневости Хайдеггера выстраивается второе
предположение, о подпольном тоталитаризме его мысли. Субъект, до такой
степени скрывавший свое лицо, не заслуживал бы много внимания. Хайдеггер
умел видеть за тем, что было названо национал-социалистической революцией
1933 года, переворот всего германского бытия. Подобно тому всероссийское
революционное движение 1904--1918 годов было в своей всенародной основе
сдвигом, обещавшим перемену России, а возможно, и всего мира. Как в России
1917, 1991 годов, так в Германии 1933, 1948 годов на политическую сцену
поспешили выйти активисты, взявшие инициативу в свои руки. Они сорвали
медленно назревавшее событие, не дав ему развернуться в его истине.
Рано, уже к концу того же 1933 года, почувствовав непоправимость срыва,
Хайдеггер ушел в обдуманное молчание. В отличие от Ясперса, отвернувшегося
не только от политики, но и от ее невидимой глубины, Хайдеггер связал себя
долгом вынести в слово поворот исторического бытия. Благодаря в первую
очередь ему и таким как он Германия в жуткое двенадцатилетие своего безумия
осталась народом мыслителей и поэтов. Идеологическая чушь, которую несли
тогда властные предатели своей страны, перепечатывается и переводится у нас
теперь только как курьез, но ни одной буквы из написанного им в те годы
Хайдеггеру не пришлось впоследствии зачеркнуть. Записи 1939 года были
встречены при их первой публикации через полвека [1] как откровение. Перевод
во Франции всех политических выступлений, сделанных Хайдеггером в месяцы его
ректората [2], помог тем, кто защищал его от обвинений в жажде власти.
1 Heidegger Martin. Beitrage zur Philosophie (vom Ereignis). Frankfurt
a/M: Klostermann 1989.
2 Heidegger Martin. Ecrits politiques. 1933 -- 1966. Paris: Gallimard
1995.
Кто понял, что невротические активисты привнесли от себя к подспудному
народному движению только провокацию и скандал, что колебание исторической
почвы создается не сотней авантюристов, тот поверит, что чуткий ум был
больше захвачен вулканическими процессами в мире, чем клоунадой политиков.
Да, он был заворожен мощью, только не партии национального единства, а
исторической судьбы. Кто понял, что бурю в океане создают не корабли, тому
естественно задуматься о вещах, которые сильнее человека. Хайдеггер
действительно воспринял как великое событие германский порыв начала 1930-х
годов. Да, его тоном тогда или еще раньше того, уже в "Бытии и времени" 1926
года, была та же или еще большая решимость, чем какой требовали политические
образования. Он звал к собранности, дисциплине, служению. Шевельнулся титан,
и вначале вовсе не было очевидно, что он слеп и глух. Выступление Хайдеггера
в 1933 году не было случайным. Он чувствовал в мысли ту же власть, не
меньшую мощь, чем в политических страстях. Он старался увидеть, как должно
пойти национальное движение, чтобы не изменить духовному призванию страны.
Политическое прочтение философии теми, для кого все возвышенное не
больше чем мечта, говорит больше об их собственном нетерпении, чем о
властных амбициях мыслителя. Он звал, просил: оставьте расцветающее дерево в
покое. Оставьте миру быть тайным согласием, не спешите перекрасить его
своими воззрениями. По-новому звучащий голос влился непривычным потоком в
болото академической философии. Заработала привычная машина ассимиляции,
обеззараживания. Еще при жизни Хайдеггера способы избавиться от него назвал
недовольный этим процессом Жак Деррида: "Заставить поверить, что в
Хайдеггере нет ничего кроме германской идеологии периода между двумя
войнами: редукция, симптоматичная для определенного рода чтения [...]
инсинуировать, будто Хайдеггер сдержан в отношении психоанализа лишь потому,
что это еврейская поделка (что призвано навести на мысль, что через
атмосферическое заражение -- элемент анализа не хуже других -- всякий, кто
слишком внимательно вчитывается в Хайдеггера, попадает в этом аспекте под
подозрение) [...] Тут есть явное завихрение, само себя взвинчивающее,
завороженная проекция, принимающая с каждый разом все более клеветнический
оборот. Я прислушиваюсь к речам этого рода вот уже довольно долго, с более
или менее пристальным вниманием. И соблюдая известное молчание. Не следует
им злоупотреблять" [1]. Впрочем, не лучше ли для мыслителя, когда вокруг
него не прекращается скандал. С подозрительной мыслью будут обращаться по
крайней мере осторожнее.
1 Деррида Ж. Позиции. Киев, 1996. С. 99--100.
Хайдеггер словно не заметил такого широкого движения XX века как
психоанализ. Адорно назвал его за то провинциалом от философии. Вспомним
однако, что основатель психоанализа, открыв однажды книгу Ницше, увидел там
столько пересекающегося со своей мыслью, что тоже не стал его читать, желая
остаться оригинальным. В том, что Фрейд назвал бессознательным, философия
издавна дышала как рыба в воде. Разлив психоанализа в XX веке означал лишь,
что в культурном мире стало меньше той глубины, где мысль могла бы вернуться
в свою естественную среду. Ее природное движение стало казаться уходом от
злобы дня.
Спрашивают, какое право имеет Хайдеггер говорить об отрешенности, когда
вся планета была в огне. Весной 1945 года в горах над занятым французскими
оккупационными войсками Фрайбургом Хайдеггер читает в близком кругу Канта,
средневековую схоластику, Гельдерлина и снова Гельдерлина. Голодная тишина,
нищие праздники с угощением от приглашенных крестьян. Все сосредоточено на
ду-
ховном. "Мы стали бедными, чтобы быть богатыми". В обдуманно мерной
речи видят властный жест, в уходе от злобы дня измену. Распространяющаяся во
всем мире слава отщепенца кажется недоразумением. Власти, академики,
журналисты начинают свое долгое расследование. Если мыслитель не тайный
враг, то возможно шарлатан. Не подняло ли здесь голову демоническое начало.
Не следует ли разоблачить его, чтобы яд словесной ворожбы не заражал
грядущие столетия.
Слава о Хайдеггере разошлась, сначала по всей университетской Германии,
еще прежде того, как окончательно оформилась его мысль, и даже независимо от
знакомства с ней. С самого начала, как впрочем и до сих пор, он умел задеть
многих без того, чтобы люди поняли, каким образом он это делает. Так лицом
ощущаешь солнечное тепло и при закрытых глазах. Первым, принявшим на себя
очарование тогда еще тридцатилетнего Хайдеггера, был старший его шестью
годами Карл Ясперс. Не осталось записи разговоров от их "жизни вместе" [1] в
дни визитов Хайдеггера в Гейдельберг. Ясперс не прочел внимательно рецензию
друга на свою "Психологию мировоззрений". В этой рецензии его позиция была
рано оценена как наблюдательская. Философия и мировоззрение -- какая скука
берет от этой темы, говорит Хайдеггер. Казалось бы, возвышаясь над частным и
случайным, философское мировоззрение обозревает все, держит перед глазами
природу, космос, глобальные проблемы, историю человечества в ее общих
чертах. Панорамное видение позволяет формулировать широкие проблемы
человеческой истории, войны и мира, Бога. От прояснения фундаментальных
проблем зависит казалось бы решение этических, социальных, даже политических
вопросов, задач создания культуры. Отчего же так скучно, разве масштабная
философия не позволяет нам выйти на широкий простор?
1 Хайдеггер Мартин /Ясперс Карл. Переписка. 1920-1963. М, 2001. С. 79.
Нет, к строгой мысли распределение, чему быть чем, что чем считать и
как понимать что, отношения не имеет. Манипуляции в просторном поле
представлений несовместимы с той конкретностью, благодаря которой науки
остаются науками, а мысль мыслью. Занявшись мировоззренческим упорядочением,
философия перестает быть собой. Тема философии и мировоззрения сразу
перестает быть скучной, когда Хайдеггер утверждает: философия к
мировоззрению отношения не имеет. "Мы стоим на перекрестке пути, где
принимается решение о жизни или смерти философии вообще, у края бездны: или
в ничто, т.е. в пустоту отвлеченной предметности, или удастся скачок в
другой мир, или точнее: вообще -- впервые -- в мир". Наблюдательское
неучастие в бытии, предупреждал Хайдеггер, ведет Ясперса к уходу от
философии.
Буря 1933 года, от которой Ясперс ушел в неприятие немецкой реальности,
положила конец необыкновенной близости этих людей. Намечавшееся было
понимание сменилось у Ясперса с годами недоумением и недоверием. Но по мере
расхождения и после фактического прекращения связи Хайдеггер, странное дело,
занимает все больше места в оставленных Ясперсом заметках о нем: с 1950 года
по конец жизни им было отправлено уже всего лишь 5 коротких писем к
Хайдеггеру, но за те же годы сложилась почти целая книга записей о нем [1],
вплоть до драматической последней, цитируемой в конце 21 главы книги
Сафранского. В непрерывном безмолвном споре с другом-врагом дело для Ясперса
идет не меньше чем о правоте всего своего жизненного пути, а это более
полувека упорного труда. Признай он успех другого -- и сомнение в себе
неизбежно. Высочайшая вершина мысли, понимает Ясперс, только одна. И он
принимает роковое для себя, но давно предопределенное решение: очарование
Хайдеггера не подлинно, его притягательность обманчива.
Слова о чарах Хайдеггера, которым невольно поддавалась Ханна Арендт
задолго после того как отошла от него, не преувеличение. Встреча
тридцатипятилетнего профессора с восемнадцатилетней студенткой стала
вспышкой, из которой вышли и поэзия хайдеггеровского "Бытия и времени", и
мысль о мире, пафос главной книги Арендт [2]. В этой ее книге, однако, ни
разу не упомянут учитель. Близость обоих ни в малейшей мере не была
взаимопониманием.
1 Jaspers Karl. Notizen zu Martin Heidegger. Munchen; Zurich: Piper
1978. S. 73 - 264.
2 Арендт Ханна. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000.
То же в случае с Сартром. Его вдохновенное "Бытие и ничто", в увлечении
которым француз забыл и о немецкой оккупации, и о своей художественной
литературе, было слепком с "Бытия и времени" вплоть до стиля и лексики, но
служило самоутверждению того самого эмансипированного сознания, из
лабиринтов которого на простор выбирался немец.
Наконец, Жан Бофре и школа французских учеников Хайдеггера. Занятая его
переводом и толкованием, в своей верности ему она безупречна, но обаяние
учителя кончается на ней. Она интереснее всего в той мере, в какой перестает
быть его комментарием.
Если Хайдеггер провалился в передаче своего дела духовно близким, если
он ожидал понимания разве что через триста лет, в Китае или России, если на
родной земле, как заметил однажды Ганс Георг Гадамер, можно надеяться на
возобновление его влияния теперь уже только через обратные переводы его книг
с других языков, то далеко расходящиеся от него круги воздействия в еще
большей мере движимы лишь непонятым теплом его присутствия. Импульсы идут от
немногих запомнившихся страниц, как опыт ужаса в "Что такое метафизика",
иногда от отдельных фраз, как наука не мыслит или язык дом бытия, но может
быть всего чаще -- от общего неясного впечатления праздника, исходящего от
этого человека.
Оно сопутствовало ему всегда. Где объявлялось выступление Хайдеггера,
там был вдвое, втрое переполненный зал, занятые подоконники, скамейки,
теснота вплоть до рискованных ситуаций, как при возобновлении лекций во
Фрайбургском университете в 1949 году, когда в толчее у одного из слушателей
оказалась сломана рука; как летом 1950 в Мюнхене; как там же в 1953.
Хайдеггер уходил в семейный круг, еще до войны отказался преподавать в
столице, почти не давал интервью, мало записывался на магнитофон и еще
меньше на кинопленку. Тем подробнее запоминали и фиксировали каждый его шаг
на людях. Жизнь была просвечена насквозь, каждый видевший этого человека
мог, описав встречу, сразу рассчитывать на публикацию, как и любая
фотография. Относящиеся к нему государственные, местные административные,
секретные архивные записи все были подняты, переписки опубликованы или
намечаются к публикации, каждое упоминание имени Хайдеггера учтено.
С годами он делался проще и спокойнее. Поздние фотографии показывают
счастливого старика с безмятежной улыбкой [1]. Человек раскрылся весь и не
унес с собой свою тайну.
1 Fedier Francois. Soixante-deux photographies de Martin Heidegger.
Paris : Gallimard 1999.
Он завершал свою жизнь с чувством сделанного дела. Многие полны
претензий к нему. Политически туп. Беспомощен. Не дает никаких конкретных
ориентировок. Как вклад в социальные искания эпохи "Письмо о гуманизме"
бесполезно. Ученые, художники, философы иногда, пусть
редко, сходят на общедоступный газетно-журнальный уровень, этот --
никогда. Есть основание для сомнений в его пригодности для социума. Только
так ли уж важно умение выйти в газетную плоскость, на экран и
распространиться по поверхности тем? не здравее ли крестьянская и мастеровая
простота? У Хайдеггера, как ни трудно в то поверить, она сохранилась
нетронутой рядом с мудростью и чарами поэтического слова.
Философия возвращает к правде. Ее подробный труд нужен не потому, что в
добавление ко всему, что воздвигнуто человечеством, она выстраивает еще и
свою систему, а потому, что мнения о мире заслонили его от нас. Они сложны и
требуют тщательного разбора. С выходом из наших представлений к миру частные
области знания, куда относятся политика и социология, мало чем могут помочь.
Требуется мудрость непохожего рода. В претензиях к хайдеггеровской, другой
мысли есть ленивое намерение ходить пока есть возможность по старой колее.
Ловя Хайдеггера на слове, винят его в солипсизме. Человеческое бытие,
присутствие, выступает у него всегда в единственном числе. С кем оно тогда
вступит в диалог? Не гуманнее ли плюрализм Левинаса или Ханны Арендт,
культивирующей общение равноправных граждан? Но индивид, вступающий в диалог
с другим индивидом, представляет собой уже продукт новоевропейского
представления о субъекте. Хайдеггеровское присутствие в отличие от субъекта
не конструкт.
Через тело, душу, род, воздух, воду, пищу, чувства, страсти мы с самого
начала, раньше чем себя замечаем, уже были вместе со всеми, во всех и во
всем, что мы видим и чего не видим. Отсюда, из этой коренной всеобщности,
вторично искать выход к другим -- значит забыть о нашей исходной
органической связи со всеми. В другом мы встретим тогда не родное, а
вымышленное существо. Чтобы вернуться к родным и ближним, надо вспомнить то,
что раньше памяти спит в нас. Только так, вернувшись к себе из вторично
выстроенных представлений, мы вернемся в мир.
Старый Хайдеггер приводит пример: когда я вспоминаю Рене Шара в Ле
Бюскла, что мне при этом дано? Сам Рене Шар! а вовсе не Бог знает какой
"образ", через который я опосредованно имею к нему отношение. Вы скажете,
Рене Шар не присутствует при этом лично? Неважно! Все равно именно он сам, а
не представление о нем, присутствует, как возможно присутствовать на
отдалении. Надо разобраться, кто внушил, подсунул нам мысль, будто мы имеем
дело не
с вещами, а с представлениями о них. Кто загнал нас в тупик сознания и
его представлений -- безысходный потому, что стоит лишь уверовать, что в
воспоминании мы имеем не самого человека и не саму вещь, а их представляемый
образ, как при встрече с ними мы тоже станем иметь лишь сумму зрительных
впечатлений, то есть опять же представление. До человека мы на таком пути
никогда не доберемся. Кто иссушил нас, заставил вещи раздвоиться на сами
вещи, до которых нам теперь уже никогда по-настоящему не добраться, и
представления, идеи, образы их?
Упоминаемый в лежащей перед нами книге Франсуа Федье, философ,
искусствовед, переводчик, у которого долголетнее общение с Хайдеггером
оставило в душе чувство непреходящей радости, заметил как-то, что люди часто
похожи в своем отношении к философии на механика, который получил в подарок
самолет или планер, но не знает и не может догадаться, что это устройство
способно летать. Умелец научился обращаться с ним и неким образом мастерски
пользуется, но именно как сухопутной машиной.
Нам еще не все известно о философии. Мы спрашиваем, что мы с ней можем
сделать. Конечно, ничего. Не может ли она что-то сделать с нами? вернуть нас
нам самим и сути вещей? В неслышной работе мысли больше силы, чем в волевых
решениях. Настающие цивилизации так же незаметно зарождаются в теле старых
культур, как новый человек в тепле матери. Если захотеть проектировать мир,
даже имея большие средства, не очень получится. Но если быть чутким к ходу
вещей...
В. В. Бибихин
Посвящается Гизеле Марии Никлаус
Я благодарю друзей,
помогавших мне своим участием,
жадным желанием больше узнать о Хайдеггере,
собственными изысканиями: Ульриха Бема,
Ханса-Петера Хемпеля, Хельмута Летена,
Сэйса Нотебоома, Петера Слотердайка,
Ульриха Ваннера.
Ураганный ветер, сквозящий через все мышление Хайдеггера, -- как и тот,
другой, что еще и сейчас, по прошествии двух тысячелетий, веет нам навстречу
со страниц платоновских сочинений, -- родом не из нашего столетия. Он
происходит из изначальной древности и оставляет после себя нечто
совершенное, нечто такое, что, как и всякое совершенство, принадлежит
изначальной древности.
Ханна Арендт
Каждая истина должна уметь благословить преходящее, как говорили
раньше, иначе она не имеет никакой цены. Мир стал таким сухим и бесплодным,
потому что по нему бродит слишком много произведенных поточным способом
мыслей, бездомных и лишенных зримого образа.
Эрхарт Кестнер
Без людей бытие оставалось бы немым; оно было бы здесь, но не было бы
правдой.
Александр Кожев
История жизни и философии Хайдеггера -- это долгая история. Она вмещает
в себя страсти и катастрофы целого столетия.
Истоки философии Хайдеггера отстоят от нас очень далеко. С Гераклитом,
Платоном, Кантом он общался так, будто они были его современниками. И сумел
настолько приблизиться к ним, что мог расслышать и облечь в слова даже то, о
чем они умолчали. У Хайдеггера мы еще застаем всю удивительную метафизику
прошлого, но застаем ее в тот момент, когда она вот-вот должна утратить дар
речи (можно сказать и иначе: в момент, когда она открывается для восприятия
чего-то другого, нового).
Страстью Хайдеггера было вопрошание, а не ответы. Сам он называл то, о
чем спрашивал и что непрерывно искал, "бытием". На протяжении всей своей
философской жизни он вновь и вновь задавал один-единственный вопрос -- о
сущности бытия. Смысл же вопроса сводился к тому, чтобы вернуть жизни ее
тайну -- тайну, которая в современную эпоху оказалась на грани исчезновения.
Хайдеггер начинал как католический философ. А потом принял вызов,
брошенный ему современностью. И разработал философию Dasein -- "присутствия"
("вот-бытия"), которое существует под пустым небом и подчинено власти
всепоглощающего времени; которое "брошено", но при этом наделено
способностью отбросить собственную жизнь. Такая философия соответствует
потребностям свободного и ответственного индивида, и она всерьез относится к
смерти. Поставить вопрос о бытии в хайдеггеровском смысле -- значит
"высветить", "поднять к свету" вот-бытие, подобно тому, как "высветляют",
поднимая из темных глубин, якорь, чтобы свободно выйти в открытое море. Но
по печальной иронии судьбы хайдеггеровский вопрос о бытии -- если говорить о
его воздействии на дальнейшую историю философии -- почти утратил эту
освобождающую силу и не столько освободил, сколько, напротив, запугал
философскую мысль, привел ее в состояние судорожного напряжения.
Когда-нибудь напряжение спадет. И тогда, может быть, мы почувствуем себя
достаточно свободными, чтобы ответить на насмешки невежд по поводу некоторых
сверх меры глубокомысленных высказываний этого философского гения.
Нас смущает, сковывает и та политическая коллизия, в которой запутался
Хайдеггер. Из философских соображений он одно время был
национал-социалистским революционером, однако его философия помогла ему
вновь вырваться из сети политических интриг. Совершенная им однажды ошибка
стала для него уроком. С тех пор в орбиту его интеллектуальных поисков вошла
и проблема особой предрасположенности духа к тому, чтобы поддаваться
соблазну воли к власти. Философский путь Хайдеггера ведет от концепции
"решимости" к метафизике "великого исторического мига" и далее к
"отрешенности" и мысли о необходимости бережного, щадящего обращения с
миром.
Мартин Хайдеггер -- германский мастер...
Он и в самом деле был "мастером" из школы мистика Мастера Экхарта. Как
никто другой умел он в наше нерелигиозное время никогда не захлопывать двери
перед религиозным опытом. И нашел способ, как сделать, чтобы мысль неизменно
оставалась близка вещному миру, но при этом не погрязала в банальностях.
В нем действительно было очень много "германского" -- не меньше, чем в
Адриане Леверкюне Томаса Манна. История жизни и мышления Хайдеггера -- это
еще одна история о Фаусте. В ней отразилось все то, достойное любви,
околдовывающее и увлекающее в бездонную пропасть, что характерно для
специфически германского пути в философии, которому суждено было стать
событием общеевропейской значимости. И, наконец: думая о совершенных
Хайдеггером политических ошибках, нельзя не признать, что ему, несомненно,
были присущи черты и того "германского мастера", о котором идет речь в
стихотворении Пауля Целана [1].
Поэтому имя Мартина Хайдеггера воспринимается как символ самой
волнующей главы в истории германского духа двадцатого столетия. Значит,
необходимо рассказать об этом человеке -- каким он был и в добре, и в зле, и
по ту сторону добра и зла.
1 В стихотворении Целана "Фуга смерти" евреи, которые роют для себя
коллективную могилу, воспринимают наблюдающего за ними из окна
немца-интеллектуала так: "Черное млеко рассвета мы пьем тебя ночью / мы пьем
тебя в поддень смерть это мастер германский / мы пьем тебя утром и на ночь
мы пьем тебя пьем / смерть это мастер германский его глаз голубой /
свинцовой пулей настигнет тебя он и точно настигнет / человек живет в доме
твой волос златой Маргарита / он травит на нас кобелей он дарит нам в ветре
могилу / мечтая играет со змеями смерть это мастер германский..." (последняя
строфа; пер. А. Глазовой). Здесь и далее все подстрочные примечания сделаны
Т. Баскаковой.
"Брошенность". Небо над Мескирхом. Раскол местного масштаба. "Ключевая
роль". Мальчишки-звонари. "Единственному в своем роде брату".
"Вот-вот-вот-бытие". Родители. Под опекой Церкви. Констанц. Миряне и прочие.
Во фрайбургской семинарии. Почти иезуит.
В 1928 году Мартин Хайдеггер, в то время уже прославленный философ,
писал бывшему префекту католической семинарии-интерната в Констанце, в
которой он когда-то учился: "Быть может, убедительнее и настойчивее всего
философия показывает, как неразрывно связана с человеческой природой
склонность к начинаниям. Ведь, в конце концов, "философствовать" означает не
что иное, как "быть начинателем"".
Хайдеггеровская хвала начинанию многозначна. Он хотел быть Мастером
Начала. В начальных истоках греческой философии искал уже ставшее прошлым
будущее, а в настоящем хотел обнаружить тот источник в самой сердцевине
жизни, из которого не иссякая бьет струя философской мысли. Он считал, что
все дело в настроении. И критиковал философию, претендующую на то, что она
начинается с мысли. В действительности, говорил Хайдеггер, философия
начинается с настроения -- с удивления, страха, озабоченности, любопытства
или радости.
По Хайдеггеру, именно настроение связывает жизнь с мышлением, но, как
ни странно, он всегда был категорически против, когда эту связь между жизнью
и мышлением пытались выявить на примере его собственного творчества. Однажды
он начал лекцию об Аристотеле с лапидарной фразы: "Он родился, работал и
умер". Хайдеггер хотел, чтобы и о нем самом говорили так же: его величайшая
мечта состояла в том, чтобы жить ради философии и, возможно, даже полностью
раствориться в своей философии. Это тоже имеет отношение к его настроениям,
к тому, что он -- может быть, слишком быстро -- обнаруживал в том, что его
непосредственно окружало, некую назойливость и потому стремился к
сокровенному. Назойливой может быть сама жизнь. Настроение Хайдеггера
диктует ему, например, такие слова: "Сущее, присутствие брошено, не от себя
самого введено в свое вот" (Бытие и время, 284), и: "Бытие... приоткрывается
как забота" (там же, 182), -- ибо: "Решало ли присутствие само свободно о
том, и будет ли оно когда способно решать о том, хочет оно или нет войти в
"присутствие"?" (там же, 228).
Хайдеггер любил изъясняться в высоком стиле, поэтому мы никогда в
точности не узнаем, говорит ли он здесь о западной цивилизации или о самом
себе, идет ли речь о бытии вообще или о его собственном бытии. Но если
верно, что философию рождает не мысль, а настроение, то было бы неправильно
полагать, будто мысли всегда обретаются -- и вступают в схватку с другими
мыслями -- лишь на высокогорном плато духовной традиции. Конечно, Хайдеггер
следовал конкретным традициям -- но основания для выбора той или иной
традиции определялись его жизнью. И очевидно, что те же основания не
позволяли ему рассматривать свой приход в мир как дар свыше или
многообещающее начало. Он оценивал это событие как низвержение в пропасть --
такая оценка диктовалась его настроением.
Однако мир, в котором он ощущал себя брошенным, -- это не мир Мескирха
конца прошлого столетия, того городка, где Мартин Хайдеггер родился 26
сентября 1889 года, где провел свое детство и куда всегда охотно
возвращался. Брошенным он почувствовал себя лишь тогда, когда был выброшен
из этого родного мира, защищавшего его от посягательств современности. Не
стоит забывать, что с рождением человека его приход в мир еще не
заканчивается. В любой человеческой жизни приходится несколько раз как бы
заново рождаться, и может случиться, что родившийся человек по-настоящему, в
полноценном смысле, так никогда и не придет в мир. Но мы пока говорим именно
о "первом" рождении Мартина Хайдеггера.
Его отец, Фридрих Хайдеггер, был ремесленником-бочаром и, кроме того,
причетником в мескирхской католической церкви Святого Мартина. Он умер в
1924 году. Ему довелось пережить разрыв сына с католицизмом, но не суждено
было стать свидетелем прорыва к вершинам философии, который тот осуществил.
Мать скончалась в 1927-м. На ее смертное ложе Мартин Хайдеггер положил
рабочий экземпляр своей только что вышедшей книги "Бытие и время".
Мать была родом из соседнего селения Геггинген. Когда налетает холодный
ветер с высокогорных плато Швабской Юры, в Мескирхе говорят: "Потянуло из
Геггингена..." На протяжении нескольких поколений там жили предки матери,
владевшие крепким хозяйством под названием "Лохбауэрнхоф". Основатель рода,
Якоб Кемпф, в 1662 году получил эту крестьянскую усадьбу в ленное
пользование от цистерцианского монастыря Вальд около Пфуллендорфа. Деду
Хайдеггера удалось в 1838 году выкупить ее за 3800 гульденов, но в духовном
смысле он и его семья так и остались под покровительством монастырской
церкви.
Предки со стороны отца были мелкими землевладельцами и ремесленниками.
В Мескирх они переселились в XVIII веке, из Австрии. Мескирхские краеведы
выяснили, что Хайдеггеры имели тесные родственные связи с семьями Мегерле и
Крейцеров. Из семьи Мегерле происходил самый знаменитый проповедник XVII
века, Абрахам а Санкта-Клара [1], из другой семьи -- композитор Конрадин
Крейцер [2]. Хайдеггеры состояли в отдаленном родстве и с Конрадом Гребером,
духовным наставником Мартина в констанцской семинарии, который позднее стал
архиепископом Фрайбургским.
Мескирх -- небольшой городок, расположенный между Боденским озером,
Швабской Юрой и верхним течением Дуная, в небогатой, а в прошлом и просто
бедной местности на границе исторических областей расселения алеманнов и
швабов. Алеманнам свойственны медлительность, практичность,
рассудительность. Швабы по своей натуре более жизнерадостны, открыты,
мечтательны. Первые склонны к сарказму, вторые -- к пафосу. Мартин Хайдеггер
воспринял кое-что и от тех, и от других, а своими "святыми заступниками"
считал алеманна Иоганна Петера Хебеля [3] и шваба
1 Абрахам а Санкта-Клара -- под этим именем прославился проповедник и
сатирик Ганс Ульрих Мегерле (1644--1709), августин-ский монах, бывший с 1677
г. придворным проповедником в Вене.
2 Конрадин Крейцер (1780--1849) -- композитор и капельмейстер, уроженец
Мескирха; работал во Фрайбурге, Вене, Донауэшинге-не, Кельне, Риге. Автор
тридцати опер и многочисленных инструментальных композиций.
3 Иоганн Петер Хебель (1760--1826) -- немецкий писатель, создатель
жанра короткого юмористического рассказа, автор сборника "Алеманнские стихи"
(1803) и книги "Сокровища рейнского домашнего друга".
Фридриха Гельдерлина [1]. По его мнению, оба они несли на себе
отпечаток тех местностей, из которых происходили, и в то же время по своим
устремлениям были людьми большого мира. Таким видел себя и Хайдеггер: он
хотел "раскрываться навстречу широте небес, а вместе корениться в
непроглядной темени земли" ("Проселок").
1 Иоганн Кристиан Фридрих Гельдерлин (1770--1843) -- немецкий поэт,
автор лирического романа "Гиперион, или Отшельник в Греции" (1797--1799),
трагедии "Смерть Эмпедокла" (1798--1799) и других произведений.
В лекциях 1942 года Хайдеггер интерпретировал гельдерлиновский гимн
Дунаю "Истр". В рукописном тексте лекций есть пометка, отсутствующая в
печатном варианте: "Может быть, Гельдерлину, поэту, суждено было стать
определяющей судьбой... для некоего мыслителя, дед которого родился -- в то
самое время, когда создавался гимн "Истр"... -- ... в овчарне одной
крестьянской усадьбы в долине Верхнего Дуная, недалеко от берега реки, под
скалами".
Что это -- попытка создать миф о самом себе? Во всяком случае,
стремление представить свое происхождение таким образом, чтобы им можно было
бы гордиться. Отблеск славы Гельдерлина падает на стены Донаухауса у
подножия замка Вильденштейн в окрестностях Мескирха... Здесь в XVIII веке
жили Хайдеггеры. Дом все еще стоит, и его нынешние обитатели рассказывают,
что "профессор в берете" время от времени заглядывал к ним.
Поблизости от Донаухауса и замка Вильденштейн находится Бойрон с его
бенедиктинским монастырем, некогда принадлежавшим августинцам. Этот
по-монашески тихий мир с его большой библиотекой, хлевами и амбарами
притягивал Мартина Хайдеггера даже тогда, когда философ отдалился от Церкви.
В двадцатые годы Хайдеггер несколько раз приезжал сюда на университетские
каникулы и жил неделю-другую в монастырской келье. Между 1945 и 1949 годами,
когда его отстранили от преподавания, монастырь Бойрон оставался
единственным местом, где он мог выступать публично.
В конце XIX века Мескирх насчитывал 2000 жителей, большей частью
крестьян и ремесленников. В городке были и кое-какие промышленные заведения:
пивоварня, катушечная фабрика, молочный завод. В Мескирхе имелись также
должностные присутственные места, ремесленные училища, телеграф, вокзал,
почтамт второго класса, суд низшей инстанции, правления кооперативов,
конторы управляющих поместьями и замком. Мескирх находится в Бадене, и этот
факт в немалой степени обусловливал духовную атмосферу городка.
В Бадене с начала XIX века существовала сильная либеральная традиция. В
1815 году здесь была принята конституция, узаконившая парламентское
правление, а в 1831-м отменена цензура печати. Баден стал оплотом революции
1848 года. В апреле упомянутого года в Констанце, находящемся недалеко от
Мескирха, Геккер [1] и Струве [2] призвали народ к вооруженному восстанию.
Отряды революционных войск собрались у Донауэшингена, но были разбиты. Год
спустя революционеры ненадолго захватили власть, великий герцог бежал в
Эльзас, и только с помощью прусских войск удалось восстановить старый
порядок. Поэтому отношение к Пруссии было в Бадене далеко не дружественным,
и после 1871 года понятие "имперский подданный" сохраняло для здешних
жителей неприятный "прусский" привкус. Правда, в конце концов баденский
либерализм все-таки примирился с империей: не в последнюю очередь потому,
что нашел себе нового противника -- Католическую Церковь.
1 Фридрих Франц Карл Геккер (1811--1881) -- адвокат, в 1842--1847 гг.
один из руководителей крайних левых в Баденском ландтаге, один из
руководителей республиканского восстания в Бадене в апреле 1848 г. После
поражения восстания эмигрировал в Швейцарию, потом в США. Участвовал в чине
полковника в Гражданской войне в США 1861 -- 1865 гг. на стороне Северных
штатов.
2 Густав фон Струве (1805--1870) -- немецкий демократ, республиканец.
Во время революции 1848--1849 гг. организатор восстаний в Бадене (в апреле и
сентябре 1848 г.). После поражения второго восстания был арестован.
Освобожденный в мае 1849 г. участниками третьего восстания, вошел во
временное революционное правительство. В 1850 г. стал одним из руководителей
немецких эмигрантских организаций в Лондоне. В 1851 г. эмигрировал в США,
участвовал в Гражданской войне 1861--1865 гг. на стороне Севера. В 1863 г.
вернулся в Европу.
С 1848 года Церковь стала искусно использовать в собственных интересах
дух либерализма, против которого прежде ожесточенно боролась. Она требовала
свободной Церкви в свободном государстве, ликвидации государственной опеки
над школами и университетами, свободного замещения приходских должностей и
свободного управления церковным имуществом. Как говорили священнослужители,
следовало больше прислушиваться к Богу, чем к людям. Конфликт достиг своего
апогея в 1854 году, когда власти арестовали фрайбургского архиепископа. Но в
итоге правительству все же пришлось пойти на уступки, потому что Церковь
оказывала очень большое влияние на сознание и
образ жизни населения, особенно в сельской местности и в маленьких
городках. Католический популизм юго-западной Германии характеризовался
церковным благочестием, но одновременно разочарованием в государстве.
Приверженность к иерархии соседствовала в нем с требованием автономности
Церкви по отношению к государственной власти. Это движение имело
антипрусскую направленность (скорее в регионалистском, нежели в
националистическом смысле), было антикапиталистическим, аграрным,
антисемитским, патриотическим -- и опиралось главным образом на низшие
социальные слои.
Конфликт между государством и Церковью вновь обострился после того, как
в 1870 году Вселенский собор в Риме принял догмат о непогрешимости Папы.
Поскольку в эпоху национализма всеобщее господство Церкви уже не могло быть
восстановлено, католический мир решил, по крайней мере, действенным образом
оградить себя от государства и секуляризованного общества.
В ответ сформировалась оппозиция -- так называемое "старокатолическое"
движение, социальные корни которого следует искать прежде всего в среде
католической образованной буржуазии южной Германии, разделявшей
национал-либеральные взгляды. Представители этих слоев не хотели становиться
слишком уж "римско-католическими", для них была важна связь между
католицизмом и национальной почвой. Кроме того, некоторые "старокатолики"
стремились к модернизации Церкви в целом: к отмене безбрачия духовенства, к
ограничению почитания святых, к самоопределению общин и выборности
священников.
Движение создало собственную церковную организацию, избрало епископа,
но численность его приверженцев оставалась небольшой. Оно никогда не
объединяло больше ста тысяч человек, хотя и пользовалось правительственной
поддержкой, особенно в Бадене. Здесь старокатолическое движение достигло
большого размаха. В семидесятые -- восьмидесятые годы Мескирх был одной из
его цитаделей. Временами чуть ли не половина горожан причисляла себя к
старокатоликам.
Конрад Гребер, последовательный приверженец римского католицизма,
нарисовал мрачную картину мескирхского "культуркампфа", на фоне которого
проходило детство Мартина: "Мы знаем по собственному горькому опыту, сколько
юношеского счастья было разрушено в те тяжелые времена, когда дети из
богатых старокатолических семей отталкивали своих более бедных
ровесников-католиков, награждали их
самих и их пастырей обидными прозвищами, избивали их и окунали в поилки
для скота у колодцев, чтобы окрестить заново. Мы знаем, к сожалению, и по
своим личным воспоминаниям, как даже учителя, придерживавшиеся
старокатолических взглядов, так сказать, отделяли агнцев от козлищ. Они
называли школьников-католиков не иначе как "черная немочь" и ощутимо давали
им почувствовать, что никто не сможет безнаказанно пойти по римскому пути. В
результате эти дети все до одного отпали от Рима, и им пришлось
присоединиться к старокатоликам, чтобы получить в Мескирхе хоть какую-то
должность. Да и много позже добиться пусть даже самого незначительного
местечка в Аблахштадте можно было только ценой изменения своих религиозных
убеждений".
Отец Хайдеггера относился к числу самых стойких. Он оставался
приверженцем римского католицизма, хотя поначалу это приносило ему одни
неприятности.
Правительство предоставило мескирхским старокатоликам право на
совместное с римскими католиками пользование городской церковью Святого
Мартина. Для римских католиков это означало осквернение храма, и они
перестали совершать в нем богослужения. В 1875 году, при действенной помощи
бойронских монахов, они перестроили старое овощехранилище неподалеку от
городской церкви, превратив его во "временную церковь". В том же здании
размещалась бочарная мастерская причетника Фридриха Хайдеггера, и там же, в
новой церкви, крестили Мартина.
Противостояние между римскими католиками и старокатоликами раскололо
городскую церковную общину на два лагеря. Старокатолики считали себя "людьми
из хорошего общества", "либералами", "модернистами". В их глазах приверженцы
Римской Церкви были ретроградами, ограниченными и отсталыми обывателями,
цеплявшимися за отжившие церковные обычаи. Когда римские католики весной или
осенью выходили в поля, чтобы священник благословил землю, старокатолики
оставались дома, а их дети забрасывали участников шествия камнями.
В ходе этих конфликтов маленький Мартин впервые испытал на собственном
опыте, как проявляется противоречие между традицией и современностью. Он
почувствовал оскорбительный аспект этой современности. Старокатолики
относились к "верхушке" общества, а сторонники Римской Церкви, хотя и
составляли большинство, не могли не ощущать своей приниженности. Но тем
сплоченнее была их община.
Когда в конце столетия численность старокатоликов резко снизилась, в
том числе и в Мескирхе, а климат взаимной нетерпимости, порожденный
"культуркампфом", смягчился, "римским католикам" вернули городскую церковь
вместе со всем ее имуществом и недвижимостью. Хайдеггеры смогли снова
вселиться в дом причетника на Церковной площади. Торжественная служба,
состоявшаяся 1 декабря 1895 года, увенчала победу над "вероотступниками". В
тот день маленький Мартин неожиданно для себя сыграл "ключевую роль".
Причетнику-старокатолику было неприятно передавать ключи от церкви своему
преемнику, и он просто сунул их сынишке причетника, игравшему на церковной
площади.
Мир детства Хайдеггера -- это маленький покосившийся дом причетника на
Церковной площади, напротив мощного здания церкви Святого Мартина. С площади
открывался вид на построенный в XVI веке замок Фюрстенбергов. Дети могли
проникать через большие парадные ворота во внутренний двор замка и дальше в
парк. За воротами на противоположном конце парка начинались поля и проселок:
"Он от ворот дворцового парка ведет в Энрид. Старые липы смотрят вослед ему
через стены парка, будь то в пасхальные дни, когда дорога светлой нитью
бежит мимо покрывающихся свежей зеленью нив и пробуждающихся лугов, будь то
ближе к Рождеству, когда в метель она пропадает из виду за первым же холмом"
(Проселок).
"Причетниковым детям" -- Мартину и его младшему брату Фрицу [1] --
приходилось помогать отцу в церкви. Они исполняли работу церковных служек,
собирали цветы для украшения храма и должны были звонить в колокола. Как
вспоминал Хайдеггер в очерке "О тайне башни со звоном", всего имелось семь
колоколов -- каждый со своим именем, с собственным звучанием. В каждый надо
было бить в определенное время. В "Четырехчасовой" звонили в четыре часа
пополудни, так называемым "страшным" звоном, который должен бьы заставить в
страхе вскочить с постели всех, кто заспался. "Трехчасовик", помимо того,
что отмечал третий час, оповещал о смерти. Колокол "Дитятя" созывал на уроки
закона Божия и на чтение розария, "Двенадцатый" сигнализировал об окончании
утренних занятий в школе. Был еще колокол, по которому ударял молот часового
механизма. Но самым красивым голосом обладал "Большой"; в него звонили в
канун великих праздников и ранним утром в дни их начала.
1 Фриц Хайдеггер (1894--1980) всю жизнь провел в Мескирхе, где работал
банковским служащим; после смерти Мартина Хайдеггера он расшифровал многие
его рукописи и сам всегда проявлял большой интерес к философии и теологии.
Перед Пасхой, с Чистого четверга до Страстной субботы, колокола
молчали, а затем в дело вступали трещотки. Вращением рукоятки приводились в
движение несколько молоточков, ударявших по твердому дереву. В каждом углу
башни стояло по такой трещотке, и маленькие звонари должны были попеременно
крутить их ручки, чтобы сухой треск разносился по всем четырем сторонам
света. Но самым прекрасным праздником было Рождество. В полчетвертого утра
соседские мальчики, которым предстояло звонить в колокола, приходили в дом
причетника и садились за накрытый его женой стол: их уже ждало печенье и
кофе с молоком. После этого завтрака юные звонари зажигали в прихожей фонари
и шли в снежной зимней ночи к церкви, а потом поднимались по темной лестнице
колокольни к колоколам с их холодными веревками и обледенелыми языками.
"Таинственный лад, соединявший и сопрягавший в целое последовательность
церковных праздников, вигилий, времен года, утренних, дневных и вечерних
часов каждого дня, так что единый звон проникал и пронизывал юные сердца,
сны и мечты, молитвы и игры, -- он, этот лад, видимо, и скрывает в себе одну
из самых чарующих, самых целительных и неисповедимых тайн башни со
звоном..." (О тайне башни со звоном).
Такой была жизнь под сенью Церкви в маленьком провинциальном городке в
начале нынешнего столетия. В "Проселке" Хайдеггер вспоминает, как играл в
бассейне у школы с самодельными корабликами: "Грезы странствий еще
скрывались в том едва ли замечавшемся сиянии, которое покрывало тогда все
окружающее. Глаза и руки матери были всему границей и пределом... И
путешествиям-забавам еще ничего не было ведомо о тех странствиях и
блужданиях, когда человек оставляет в недосягаемой дали позади себя любые
берега..."
Отблеск этого в свое время "едва ли замечавшегося сияния" падает на все
воспоминания Хайдеггера о его мескирхском детстве, и речь идет не просто о
его личных ощущениях во время игры -- ведь и у брата философа, Фрица,
остались сходные впечатления о тех же годах: "Большинство из нас, какие бы
шалости мы ни совершали, наслаждалось благом вечной беззаботности, благом,
которое с той поры нам уже никогда более не довелось испытать". Фриц всю
жизнь оставался там, где провел свое детство, он работал в кредитном банке
Мескирха и умер в том же городке.
Жители Мескирха считали Фрица Хайдеггера "оригиналом". Он пользовался
здесь такой популярностью, что его брат Мартин, даже став всемирно известным
философом, для местных жителей продолжал быть всего лишь "братом Фрица".
Фриц Хайдеггер заикался, но, как рассказывают мескирхцы, только когда
рассуждал о "сурьезных" вещах: тогда слова начинали "застревать у него в
горле" и, например, хайдеггеровское "вот-бытие" превращалось в
"вот-вот-вот-бытие". Фриц, однако, всегда говорил без запинки, когда
представлялась возможность посмеяться над кем-то, -- например, в тех
знаменитых речах, с которыми он выступал в канун Великого поста. В подобных
случаях его ничто не могло смутить, и в гитлеровские времена он затевал
споры даже с местными нацистскими бонзами, справедливо полагая, что ему как
всеобщему любимцу все сойдет с рук. В университете Фриц не учился. Этот
странный банковский служащий иногда называл себя "осветителем". Для своего
брата он лично перепечатал на машинке 30 тысяч страниц рукописного текста и
во время войны хранил их в банковском сейфе. Он говорил, что их смогут
по-настоящему понять только в XXI веке, когда "на Луне уже давно будет
существовать построенный американцами гигантский супермаркет". Фриц, по его
словам, помогал Мартину при сверке и редактировании этих текстов. Ему не
нравилось, если в одном предложении были выражены сразу две мысли. "Ты
должен их разделить, -- говорил он брату. -- Ибо через узкую дверь пройти
можно только по очереди". Итак, в данном конкретном случае Фриц предпочитал,
чтобы все связи были очевидными, "прозрачными", вообще же он полагал, что
ничего "прозрачного" на свете не бывает. И часто повторял такую, например,
фразу: "Люди могут меня не замечать, но они не вправе считать меня
прозрачным!" Он ценил в философии ее "дурачества" и не любил, когда философы
относились к себе с излишней серьезностью. Тот, кто сохранил вкус к
дурачествам, говаривал Фриц, никогда не пропадет в этом "вот-вот-вот-бытии";
и добавлял: "В нас, в самых потаенных уголках сердца, живет нечто, способное
выстоять в любых бедствиях. Это радость, последний остаток той изначально
присущей нам дурашливости, о которой никто из нас даже уже и не помнит".
Фриц Хайдеггер относился к себе с самоиронией, что не было свойственно его
брату Мартину. Фриц, родившийся через пять лет после Мартина, так
комментировал свое появление на свет: "Жизненная мука у одного начинается
сегодня, у другого -- завтра. У маленького червячка с Замковой улицы она
началась в Пепельную среду: прорыв куда-то, ощущение, что тебя дубасят со
всех сторон, пугающее отклонение от привычного... Чего еще ждать от
Пепельной среды?"
Мартин Хайдеггер в знак благодарности посвятил Фрицу одну из книг.
Посвящение -- "Единственному в своем роде брату" -- исполнено очаровательной
двусмысленности.
Как рассказывал Фриц Хайдеггер, их родители были верующими, но не
фанатиками и не сторонниками строгого конфессионализма. Католицизм настолько
глубоко проник в их плоть и кровь, что они не испытывали потребности
защищать свою веру или отстаивать ее, споря с другими. Тем сильнее они
недоумевали, когда их сын Мартин сошел с "праведного пути", который казался
им столь естественным.
Мать отличалась веселым нравом. По словам Фрица Хайдеггера, "она часто
говорила: жизнь устроена так чудесно, что повод для радости можно найти
всегда". Она была решительной, не скрывала, что гордится своим
происхождением из крепкой крестьянской семьи. Слыла женщиной работящей, ее
почти никогда не видели без передника и головного платка. Отец же был
человеком, углубленным в себя (он мог молчать целыми днями), незаметным,
старательным, честным. Человеком, о котором после его смерти сыновья мало
что смогли вспомнить.
Хайдеггеры жили не богато, но и не бедствовали. Судя по тому, что их
недвижимость оценивалась в 2000 марок и они платили подоходный налог в 960
марок (в 1903 году), они принадлежали к низам среднего сословия. На
пропитание им хватало, но они не могли из собственных средств оплачивать
учебу сыновей в дорогостоящих школах (а только такие школы открывали путь к
высшему образованию). Здесь-то и пришла на выручку Церковь. Это была обычная
практика помощи одаренным детям и одновременно -- пополнения кадров
священников, главным образом сельских.
Мескирхский пастор Камилло Брандхубер предложил родителям Мартина
послать их способного к учебе старшего сына, после того как он окончит
бюргерскую городскую школу [1] (гимназии в Мескирхе не было), в католическую
семинарию в Констанце -- интернат для будущих пастырей. Брандхубер бесплатно
давал своему протеже уроки латыни, и тем самым сделал для него возможным
поступление в семинарию. Префектом констанцской семинарии был Конрад Гребер.
Брандхубер и Гребер выхлопотали для Мартина стипендию от местного
благотворительного фонда. Родители гордились тем, что Церковь приняла их
сына под свою опеку. Для Мартина же началось время финансовой зависимости от
Церкви. Отныне он был обязан помнить о своем долге благодарности.
1 Так до 1918 г. назывались восьми -- десятиклассные школы.
Эта финансовая зависимость продолжалась тринадцать лет, до 1916 года.
После стипендии Вайсса, благодаря которой он учился в констанцской семинарии
(в 1903--1906 годах), Мартин получал до 1911 года стипендию Элинера (для
будущих священников), что дало ему возможность закончить два последних
класса семинарии и проучиться четыре семестра на теологическом факультете
Фрайбургского университета. Его учеба в университете с 1911 по 1916 год
финансировалась за счет стипендии Шетцлера, учрежденной для того, чтобы
ориентировать стипендиатов на сохранение философского и богословского
наследия святого Фомы Аквинского. Хайдеггер оставался зависимым от
католического мира и после того, как внутренне уже начал отходить от Церкви.
Он вынужден был приспосабливаться к обстоятельствам, стыдился этого -- и
впоследствии не простил тогдашнего своего унижения "системе католицизма".
Эта институциональная система с ее корыстной социальной политикой со
временем стала вызывать у Хайдеггера такое отвращение, что позже он даже
испытывал симпатии к нацистам -- не в последнюю очередь из-за
антиклерикальной направленности их движения.
Итак, в 1903 году Хайдеггер приехал в констанцскую семинарию-интернат и
начал вместе с другими семинаристами посещать городскую гимназию.
Мескирх оставался замкнутым католическим мирком, хотя последствия былых
конфликтов со старокатоликами еще сказывались. Но в Констанце, отстоявшем от
него всего на пятьдесят километров, современность чувствовалась уже куда
явственнее.
В Констанце, некогда имперском городе, население в конфессиональном
плане было смешанным. Богатая история города продолжала жить в памятниках
архитектуры. Еще существовали, например, тот старый купеческий дом, где в XV
веке заседал церковный собор, и другой, где ожидал суда Ян Гус. Бывший
доминиканский монастырь, в котором был заточен этот "еретик", перестроили в
гостиницу "Островной отель", вскоре превратившуюся -- благодаря своим
просторным залам -- в подлинный центр культурной жизни города. Здесь
устраивались концерты и доклады, на которые охотно приходили гимназисты.
Завсегдатаи подобных мероприятий боготворили "дух современности", рас-
суждали о Ницше и Ибсене, об атеизме, о "философии бессознательного"
Гартмана [1], о "философии как если бы" Файхингера [2] и даже о психоанализе
и толковании снов. В Констанце веял дух прогресса, город со времен Геккера,
то есть с 1848 года, оставался цитаделью баденекого либерализма. Гюнтер Ден,
учившийся в Констанцской гимназии примерно в одно время с Хайдеггером,
рассказывает в своих мемуарах о том благоговейном страхе, который
почувствовали он и его одноклассники, когда узнали, что смотритель мужских
купален участвовал в революции 1848 года и лично сражался на баррикадах.
Самая большетиражная городская газета, "Абендцайтунг", была демократической,
антиклерикальной и даже в какой-то мере антипрусской -- несмотря на то (или
именно потому), что в Констанце квартировался прусский пехотный полк и что
офицеры со всей империи охотно проводили свой отпуск в этом городе на
Боденском озере.
1 Эдуард фон Гартман (1842--1906) -- немецкий философ, в своей книге
"Философия бессознательного" (1869) стремился доказать, что бессознательное
в качестве "воли" присуще всей природе, а не только человеку; под
"бессознательным" он понимал "неосознанные влечения".
2 Ханс Файхингер (1852--1933) -- немецкий философ-идеалист, основатель
Кантовского общества (1904). В главном сочинении "Философия как если бы"
(1911) развил концепцию фикционализма, или "критического позитивизма";
считал научные и философские понятия фикциями, которые не имеют
теоретической ценности, но практически важны.
Семинария, которую также называли "Школой Святого Конрада" или попросту
"Домом Конрада", была закрыта в годы культуркампфа и вновь открылась только
в 1888 году. В прошлом она контролировалась иезуитами, но теперь перешла под
государственный надзор. Семинаристы посещали и "светскую" гимназию, в
которой царила атмосфера умеренно либерального антиконфессионального
гуманизма. Преподавателем новых языков был Пациус -- демократ,
свободомыслящий человек и пацифист, которого ученики очень любили за его
эффектные высказывания. Он, например, дразнил семинаристов, которые, как
начинающие теологи, должны были высоко ценить Аристотеля, неожиданными
репликами такого типа: "Аристотель -- да что он вообще собой представляет в
сравнении с Платоном, этим гигантом духа!" Но и протестантам тоже
доставалось. "Астрология? -- откликался на чей-нибудь вопрос Пациус. -- Как
показывают мои изыскания, этим суеверием мы обязаны Меланхтону". Учитель
немецкого и древнегреческого язы-
ков Отто Киммиг признавал в качестве священного только один текст --
пьесу Лессинга "Натан Мудрый". Влияние двух этих наставников, у которых
учился и Мартин Хайдеггер, по всей видимости, было очень значительным. Вот
что писал о них Гюнтер Ден: "Я лишь позднее осознал, что оба эти учителя
незаметно для меня самого, так сказать, вывели меня из мира христианских
идей, которого для них как бы и вовсе не существовало".
В "Доме Конрада" ученикам старались привить иммунитет против духа
свободомыслия. Их воспитывали как будущих апологетов религии, которым
предстоит вступать в дискуссии с "мирянами". Они по очереди делали доклады,
в которых должны были продемонстрировать свою подготовленность к таким
схваткам. В этих работах речь шла, например, о том, может ли человек
собственными силами прийти к гуманности и как далеко должны простираться
границы терпимости; а еще говорили о свободе и о первородном грехе или
обсуждали проблему, следует ли рассматривать гетевскую Ифигению как
языческо-христианский, христианско-немецкий либо чисто языческий образ.
Отдохнуть от подобных споров можно было только переключившись на
краеведческие темы: историю монастыря Рейхенау, нравы и обычаи в Хегау или
жизнь древнейших поселенцев на берегах Боденского озера. Иногда, в солнечные
дни, семинаристы, как и все молодые люди, совершали вылазки "на природу",
чтобы попеть и поиграть на гитарах, -- в Майнау, в графский сад в Бодмане
или на виноградники на берегу Унтерзее. Во время таких прогулок они
осваивали местный диалект, музицировали, и если их одноклассники по гимназии
любили похвастаться своими визитами к актрисам, то интернатские могли зато
рассказать о том, как они сами сыграли пьесу на библейскую тему. Ханжами, во
всяком случае, эти юноши не были: даже избрали -- а как же иначе, они ведь
жили в Бадене! -- свой представительный орган, имевший совещательный голос
при решении всех вопросов, связанных с руководством семинарией; и издавали
газету, регулярно напоминавшую, что Баден первым среди немецких земель
отменил цензуру.
Семинаристы жили под бдительным, но не очень строгим присмотром. Как бы
там ни было, Мартин Хайдеггер не поминал злом годы, проведенные в Констанце.
В 1928-м он писал Маттеусу Лангу, который в пору его ученичества был
духовным префектом младших классов: "Я с удовольствием и с благодарностью
возвращаюсь мыслями к началу моей учебы в "Доме Конрада" и все яснее сознаю,
как глубоко все мои устремления укоренены в родной почве. Я очень хорошо
помню, как сразу почувствовал доверие к Вам, тогдашнему новому префекту; это
доверие сохранилось и впоследствии, сделав для меня радостным пребывание в
семинарии".
Менее отрадные впечатления оставляло у интернатских общение со
"свободными" одноклассниками, особенно с теми, которые происходили из
привилегированных кругов. Эти сыновья адвокатов, чиновников и коммерсантов
ощущали свое превосходство над "каплунами", как они называли обитателей
"Дома Конрада". Те были большей частью выходцами из деревни и, подобно
Мартину Хайдеггеру, происходили из семей со скромным достатком, а то и
совсем бедных. Гюнтер Ден, сын директора почты, вспоминает: "Мы всегда
смотрели на "каплунов" немного свысока. Они плохо одевались и, как нам тогда
казалось, мылись тоже кое-как. Мы считали себя лучше их. Правда, это не
мешало нам основательно их эксплуатировать. От них требовалось самое
тщательное выполнение домашних заданий, и на переменках они должны были нам
помогать -- что, впрочем, они всегда делали с охотой".
В своем кругу интернатским было легче самоутверждаться, посторонние же
всегда немного подсмеивались над ними. Семинаристы не принимали участия в
некоторых развлечениях своих "светских" соучеников, потому что, с одной
стороны, не имели карманных денег, а с другой -- должны были соблюдать
определенные запреты. Они, например, оставались сторонними наблюдателями,
когда на кривых улочках города и в его пивных три дня подряд шумел
масленичный карнавал и ученики светской школы -- гимназисты -- образовывали
собственный шутовской цех. Не для них были и украшенные пестрыми вымпелами
прогулочные пароходы, увозившие в Меерсбург отпускников, которые приезжали
летом в Констанц. Вечером толпу гуляк, нетвердо державшихся на ногах, те же
пароходы доставляли назад, и эта толпа, распевая и горланя, заполняла
переулки старого города. Гимназисты в своих пестрых шапочках всегда были
среди веселившихся. На другой день на переменках они хвастались своими
приключениями и победами, пока у пансионеров интерната от их болтовни не
начинало звенеть в ушах. В пору сбора винограда повсюду в изобилии продавали
слегка опьяняющее виноградное сусло. В некоторых кафе гимназистам
разрешалось находиться до десяти вечера. Там они нередко сталкивались со
своими учителями, заходившими выпить бокал вина, -- такие встречи давали
мальчикам-подросткам шанс сблизиться с ними, поговорить по душам, завоевать
некоторую независимость; у семинаристов же подобных возможностей не было.
Семинаристы как бы принадлежали к другому миру, и им постоянно давали
это почувствовать. Им приходилось бороться против ощущения собственной
приниженности. Помогало упорство: они умели воспринимать свою исключенность
из общества как избранничество.
В этом поле напряжения между семинарией и оживленной городской жизнью
за ее стенами, между католической и буржуазно-либеральной средой у Мартина
Хайдеггера еще в школьные годы могло сформироваться представление о двух
мирах: по одну сторону -- строгий, тяжелый, упорный и медлительный мир, по
другую -- мир скоротечный, поверхностный, падкий на сиюминутные
удовольствия; в одном -- усилия, в другом -- просто хлопотливость; в одном
-- укорененность, в другом -- отсутствие опоры; обитатели одного мира не
боятся никаких трудностей, обитатели другого всегда ищут самый удобный путь;
первые привыкли мыслить глубоко, вторые легкомысленны; первые остаются верны
себе, вторые растрачивают себя впустую.
В философии Хайдеггера эта схема впоследствии найдет выражение в
противопоставлении понятий подлинность (или "собственное" бытие) и
неподлинность ("несобственное" бытиe).
Осенью 1906 года Мартин Хайдеггер оставил констанцскую семинарию и
поступил в архиепископскую семинарию-интернат Святого Георга во Фрайбурге.
Стипендия от мескирхского благотворительного фонда уже не покрывала расходов
на его содержание в интернате Констанца. Предприимчивые покровители сына
причетника, Конрад Гребер и Камилло Брандхубер, нашли другой источник
финансирования -- стипендию Элинера. Она была учреждена в XVI веке Кристофом
Элинером, теологом из Мескирха, и предназначалась для оказания помощи
молодым людям из этого города, интересующимся теологией. Условием ее
предоставления была учеба в семинарии Фрайбурга и затем во Фрайбургском
университете.
Перевод из Констанца во Фрайбург расценивался как поощрение. Мартин
расстался с Констанцем, не питая к нему никаких неприязненных чувств, и
навсегда сохранил о "Доме Конрада" самые теплые воспоминания. В последующие
годы он будет приезжать сюда на встречи своих бывших соучеников. К семинарии
же во Фрайбурге он никогда не испытывал подобной привязанности. Хайдеггер
проведет в этом городе чуть ли не всю свою жизнь, и ему поневоле придется
научиться сохранять между собой и своим окружением
некоторую дистанцию. Именно здесь произойдет окончательный разрыв
Хайдеггера с католицизмом, влияние которого во Фрайбурге особенно ощутимо:
кафедральный собор, построенный в стиле зрелой готики, доминирует над
городом, отбрасывая густые тени. Подобно мощному кораблю, застыл он у
подножия шварцвальдских гор, но кажется, будто вот-вот стронется с места и
двинется к выходу из бухты.
Вплоть до Второй мировой войны старый город с его домами, тесно
сгрудившимися вокруг собора, сохранялся почти полностью. Многочисленные
переулки разбегались, словно лучи звезды, от Соборной площади, и некоторые
из них были обрамлены узкими каналами. Интернат для учеников семинарии
находился поблизости от резиденции архиепископа.
Когда молодой Мартин Хайдеггер приехал во Фрайбург, город выглядел
почти таким же, каким за сто лет до того его увидел -- и описал в письме к
Гете -- Сюльпис Буассере: "Я мог бы сочинить для тебя о Фрайбурге целую
книгу: это лучший из городов, где все старое сохраняется с большой любовью.
Он очень красиво расположен, в каждом его переулке имеются кристально чистый
ручеек и старинный фонтан... вокруг разбиты виноградники, и все стены,
когда-то бывшие военными укреплениями, ныне увиты виноградной лозой".
Во фрайбургской семинарии Мартин учился с усердием. Он был умен,
честолюбив, и в то время еще мечтал о церковной карьере: намеревался после
окончания учебы вступить в орден иезуитов. Его учителя поддерживали эти
планы. Ректор семинарии писал в 1909 году в характеристике на выпускника
Хайдеггера: "Его одаренность, прилежание и нравственные качества заслуживают
хорошей оценки. Он уже достиг определенной зрелости характера, в учебе также
проявил самостоятельность и даже, пожалуй, чересчур много -- в ущерб другим
предметам -- занимался немецкой литературой, обнаруживая большую
начитанность. Он уверен в своем выборе теологического поприща, питает
склонность к орденской жизни и, вероятно, заявит о своем желании вступить в
Общество Иисуса".
В отличие от некоторых своих одноклассников молодой Мартин Хайдеггер не
увлекался "современными" духовными тенденциями. Молодые авторы --
приверженцы натурализма, символизма или стиля модерн -- тогда еще не входили
в круг его чтения. Его духовные упражнения носили более строгий характер. О
своих тогдашних интересах Хайдеггер пишет в краткой автобиографической
справке, составленной им в 1915 году, в момент защиты докторской диссерта-
ции: "Когда в старших классах преподавание математики от обычного
решения задач свернуло, скорее, в теоретическое русло, мое простое
пристрастие к этой дисциплине превратилось в действительный глубокий
интерес, который распространился и на физику. К этому прибавились и стимулы
от уроков религии, побудившие меня расширить круг чтения по биологическому
учению о развитии. В выпускном классе главным образом занятия по Платону...
побудили меня более осознанно, хотя еще без необходимой теоретической
строгости, обратиться к философским проблемам".
Интересно, что именно занятия по религии пробудили у Хайдеггера интерес
к биологическому учению о развитии, в то время особенно враждебному по
отношению к религии. Вероятно, это учение манило его в опасные сферы духа,
где вера, сложившаяся в Мескирхе, должна была столкнуться с серьезными
испытаниями. Но молодой человек не боялся подобных интеллектуальных
приключений, ибо еще чувствовал под своими ногами твердую опору -- фундамент
веры. 30 сентября 1909 года Мартин Хайдеггер стал послушником ордена
иезуитов в монастыре Тизис близ Фельдкирха (Форарльберг). Но уже через две
недели, по истечении испытательного срока, покинул монастырь. Видимо,
Хайдеггер -- как предполагает Хуго Отт -- стал жаловаться на сильные боли в
сердце и потому был отослан домой по состоянию здоровья. Два года спустя те
же боли возобновились и вынудили его прервать подготовку к священническому
служению. Может быть, так случилось потому, что само сердце Хайдеггера
восстало против планов его разума...
В рядах антимодернистов. Абрахам а Санкта-Клара. "Потусторонняя
ценность жизни". Небесная логика. Хайдеггер открывает для себя Брентано и
Гуссерля. Философское наследие XIX века. "Осушение болота немецкого
идеализма". Философия "как если бы". Сфера культурных ценностей как
прибежище. "Значимость" и денежные знаки.
Поначалу Мартин Хайдеггер не хотел отступать от своих планов: после
неудачи с иезуитским орденом он поступил на теологический факультет
Фрайбургского университета. Такое решение могло объясняться, среди прочего,
и финансовыми причинами. Родители были не в состоянии оплачивать его
обучение, а стипендия Элинера, которую он получал со времени учебы во
фрайбургской семинарии, предназначалась для тех, кто собирался получить
теологическое образование.
В зимний семестр 1909 года Хайдеггер приступил к изучению теологии. В
"Автобиографии" 1915 года он пишет: "Обязательные лекции меня мало
удовлетворяли, поэтому я занялся самостоятельным штудированием пособий по
схоластике. Они помогли мне в какой-то степени овладеть формальной логикой,
но в плане философии не дали того, чего я искал".
Только одного фрайбургского теолога Хайдеггер особо выделял и
впоследствии всегда называл своим учителем: Карла Брега. Уже в выпускном
классе семинарии Хайдеггер внимательно прочитал работу Брега "О бытии.
Набросок онтологии" (1896) и благодаря ей познакомился с некоторыми
основополагающими понятиями онтологической традиции. Именно Брег впервые
пробудил у него интерес к Гегелю и Шеллингу. Во время совместных с Брегом
прогулок Хайдеггер испытал на себе воздействие свойственного его учителю
"убедительного способа" ("Мой путь в феноменологию", Z, 82) мышления. Брег,
как рассказывал Хайдеггер пятьдесят лет спустя, умел сделать идеи живой
актуальностью.
Карл Брег был теологом-антимодернистом.
Со времени появления в 1907 году энциклики "Pascendi dominici gregis"
[1], объявлявшей войну "модернизму", -- в разделе "De falsis doctrinis
modernistarum" [2] -- понятия "модернизм" и "антимодернизм" стали, так
сказать, боевыми штандартами противоборствующих сторон в духовной битве,
которая бушевала и в католическом мире, и за его пределами. Антимодернисты
защищали вовсе не одни только церковные догматы (скажем, идею "непорочного
зачатия") и принципы церковной иерархии (например, принцип непогрешимости
Папы). Но их противники охотно заостряли внимание именно на этих аспектах и,
соответственно, не желали видеть в антимодернизме ничего иного, кроме
опасного или смехотворного заговора мракобесов против ориентированного на
науку духа времени, против Просвещения, гуманизма и каких бы то ни было
представлений о прогрессе.
1 "Выпасание Господнего стада" (лат.).
2 "О ложной доктрине модернистов" (лат).
Однако можно было быть антимодернистом и не становясь обскурантом, как
показывает пример Карла Брега -- человека острого ума, который обнаружил
ускользающие от рефлексии предпосылки веры в различных разновидностях
современного научного сознания. Он хотел пробудить от "догматического
полусна" всех тех, кто считал себя неверующим и лишенным предпосылок к
обретению веры. И у так называемых агностиков, говорил Брег, есть своя вера,
пусть и очень примитивная, доморощенная: вера в прогресс, в науку, в
биологическую эволюцию, которая якобы принесет нам благо, в экономические и
исторические законы... Модернизм, по его словам, "в своем ослеплении не
видит ничего, кроме собственного "я" и того, что служит этому "я"", а
автономия субъекта превратилась в построенную самим этим субъектом тюрьму.
Брег критиковал современную цивилизацию за то, что она утратила
благоговейный трепет перед неисчерпаемой тайной реальности, частью которой
мы являемся и которая нас объемлет. Если человек самонадеянно ставит себя в
центр мироздания, то в конце концов он не сможет относиться к истине иначе
как прагматически, то есть будет считать "истинным" лишь то, что идет нам на
пользу и помогает достичь практического успеха. Брег же полагал:
"Историческая истина, как и любая другая -- здесь, у нас, победоноснее всех
сияет математическая истина, самая строгая из форм вечной истины, --
существует прежде субъективного "я" и помимо него... Такими, какими их видит
"я" разума, полагая, что они в совокупности своей разумны, вещи в
действительности не являются... и никакой Кант... не изменит закона,
повелевающего человеку ориентироваться на вещи".
На самом деле Брег хотел вернуться к Канту -- но только не отказываясь
от идей Гегеля, который возражал своему слишком осторожному предшественнику,
указывая на то, что страх впасть в заблуждение тоже есть заблуждение. Брег
призывал пересекать трансцендентальные границы. Разве точно известно,
спрашивал он, что именно мы открываем мир? Разве не может быть так, что это
мир открывает себя нам? Не познаем ли мы только потому, что познают нас? Мы
способны думать о Боге, а что если мы сами суть мысли Бога? Иногда Брег
самым грубым образом пытался разбить комнату с зеркальными стенами, в
которой, по его мнению, заточен современный человек. Он открыто выступал в
защиту реализма пред-модернистского толка, реализма одновременно духовного и
эмпирического. Обосновывая свою позицию, он утверждал, что, поскольку мы
знаем о границах, мы уже их преодолели. Уже потому, что мы познаем познание
и чувственно воспринимаем чувственное восприятие, мы вращаемся в
пространстве абсолютной реальности. Мы должны, говорил Брег, освободиться от
абсолютизма субъекта, чтобы свободно воспринимать реальности Абсолюта.
На этом поле боя, где шла борьба между сторонниками и противниками
модернизма, и состоялось первое публицистическое выступление молодого
Мартина Хайдеггера. К тому времени он уже был членом "Союза Грааля" --
крайне-антимодернистской группы внутри католического молодежного движения,
духовный лидер которой, уроженец Вены Рихард фон Кралик, ратовал за
восстановление чистой католической веры и римско-католической мировой
державы -- Священной Римской империи германской нации. Правда, центром новой
империи должна была стать держава Габсбургов, а не Пруссия. То есть речь
шла, помимо всего прочего, и о новой концепции политического устройства
Центральной Европы. В этих кругах грезили о романтическом Средневековье,
воспетом Новалисом, и о штифтеровском "мягком законе" [1] бережно хранимых
истоков. Но одновременно были готовы со всей жесткостью защищать эту
традицию от посягательств со стороны современности и от свойственных новой
эпохе соблазнов. Возможность выступить в роли такого защитника представилась
молодому Мартину Хайдеггеру в связи с торжествами по поводу открытия
памятника Абрахаму а Санкта-Клара, которые состоялись в августе 1910 года в
Креенхайнштетгене, небольшой сельской общине в окрестностях Мескирха.
1 Адальберт Штифтер (1805--1868) -- австрийский писатель и художник,
объяснял свою концепцию "мягкого закона" так: "Завершенную жизнь, полную
праведности, простоты, усмирения самого себя, взвешенности ума,
действенности в своем кругу, восхищения красотой, в сочетании со светлой,
спокойной смертью я считаю великой... Мы ищем увидеть тот мягкий закон,
который правит человеческим родом. Это... закон праведности, закон
нравственности, закон, который хочет, чтобы каждый стоял перед другим
замеченный, уважаемый, необиженный, чтобы мог идти своим высшим человеческим
жизненным путем, добывая себе любовь и удивление своих собратьев, чтобы был
оберегаем как сокровище, как и каждый человек -- сокровище для всех других
людей. Этот закон положен повсюду, где люди живут с людьми, и он дает о себе
знать, когда люди действуют против людей" (A. Stifter. Das sanfte Gesetz.
Drei Erzahlungen. В., 1942. S. 32--33; пер. В. В. Бибихина, цит. по:
Хайдеггер М. Время и бытие. С. 426).
Местный патриотизм мескирхцев всегда зиждился, среди прочего, на
почитании памяти знаменитого придворного проповедника Абрахама а
Санкта-Клара, который родился в 1644 году в Креенхайнштетгене и умер в
1709-м в Вене. Статьи о нем периодически появлялись в местной печати, и по
круглым юбилейным датам в его честь устраивались скромные торжества. Однако
в начале нынешнего столетия к этой приятной патриотической традиции
примешалась дисгармоничная полемико-идеологическая нота. Южно-германские
"антимодернисты" возвели Абрахама а Санкта-Клара в ранг своего кумира и
стали ссылаться на него в полемике против католиков-либералов. У этого
прославленного монаха-августинца нетрудно было отыскать весьма резкие
высказывания по поводу извращенной городской жизни с ее стремлением к пустым
удовольствиям, осуждение духовного высокомерия, не желающего склониться
перед явленным миру учением Церкви, наконец, выпады против расточительства
богатых, с одной стороны, и против пресловутой алчности "евреев-ростовщиков"
-- с другой. Этот проповедник всегда принимал сторону "маленьких" и бедных
людей, с гордостью говорил о своем низком происхождении. Одно из его часто
цитируемых высказываний звучало так: "Не у каждого, кто родился под
соломенной крышей, в голове солома". Абрахаму а Санкта-Клара были
свойственны интерес к социальным проблемам, близость к простонародью,
прямодушие, доходящее до резкости, благочестие, напрочь лишенное ханжества,
преданность своей малой Родине и антисемитизм -- смесь как нельзя более
подходящая для того, чтобы ее использовали в своих пропагандистских целях
антимодернисты.
Открытие памятника 16 августа 1910 года стало большим народным
праздником. Мартин Хайдеггер приехал на него из Мескирха.
Деревню украсили цветами, транспаранты с изречениями проповедника были
вывешены из окон и протянуты над единственной улицей. Праздничное шествие
тронулось в путь. Впереди -- герольды на конях, в исторических костюмах
времен Абрахама а Санкта-Клара; за ними -- монахи из Бойрона, духовенство и
представители местной власти, школьники с пестрыми флажками, девушки с
венками на головах, крестьяне в традиционных костюмах. Играл оркестр,
произносились речи, ученики бюргерской городской школы Мескирха
декламировали стихи и афоризмы Абрахама а Санкта-Клара.
Это событие подробно освещалось в статье, которую Мартин Хайдеггер
написал для выходившего в Мюнхене консервативно-католического журнала
"Альгемайне рунд-шау". Впоследствии Герман Хайдеггер [1] счел этот текст
достойным того, чтобы включить его в полное собрание сочинений философа.
1 Герман Хайдеггер (род. 1920) -- сын Мартина Хайдеггера.
"Атмосфера естественности, здорового веселья, порой с оттенком
некоторой грубоватости, придала этому событию отпечаток неповторимого
своеобразия. Непритязательная деревня Креенхайнштеттен, с ее упорными,
упрямыми, чудаковатыми жителями, раскинулась как бы в полусне на дне
глубокой котловины. Даже здешняя колокольня -- оригинал. В отличие от других
колоколен, ее собратьев, она не смотрит свободно, свысока, на окружающий
мир, но, стесняясь своей неуклюжести, прячется меж черно-красными крышами...
Торжества по случаю открытия памятника были очень простыми, чистыми и
искренними" (D, 1).
Нельзя забывать, что к тому времени, когда Мартин Хайдеггер писал эти
строки, он уже успел надышаться воздухом большого города -- сначала в
Констанце, а потом, с 1906 года, во Фрайбурге. И знал, что отличает его,
провинциала, от тех, кто самоуверенно и ловко вращается в городской среде,
одевается по моде, умеет порассуждать о вопросах современной литературы,
искусства и философии. И прекрасно видел разницу между собственным миром,
миром Мескирха и Креенхайнштеттена, с одной стороны, и "внешним" миром -- с
другой (в осознании этой разницы уже угадывается его позднейшая идея о
различии между "подлинностью" и "неподлинностью"). Поэтому строки об
открытии памятника могут быть прочитаны и как своего рода автопортрет.
Хайдеггер называет колокольню оригиналом, но это определение вполне подходит
и к нему самому. Другие люди смотрят на окружающий мир свободно, свысока,
тогда как его, уроженца маленького городка, ощущение собственной неуклюжести
пригибает к земле, к родной почве, которая его взрастила -- сделала таким же
упорным, упрямым, чудаковатым, какими бывают все ее дети. Он хотел бы
походить на тамошних крестьян -- но одновременно и на Абрахама а
Санкта-Клара. В личности Абрахама привлекает свойственное простому народу
"телесное и душевное здоровье". Этот проповедник производил на людей
глубокое впечатление благодаря таким своим качествам, как "сила духа,
напоминающая о временах становления католицизма, преданность вере и любовь к
Богу". Но он был знаком и с самыми утонченными явлениями духовной культуры
своего времени, он овладел этой культурой, не позволив ей овладеть им.
Именно потому, как полагал Хайдеггер, он и мог "безбоязненно нападать на
любое представление о жизни, которое было слишком приземленным и
переоценивало ее посюсторонний аспект". Абрахам а Санкта-Клара знал, о чем
говорил. Он не принадлежал к числу тех, кто ругает виноградные грозди только
по той причине, что не может до них дотянуться.
В той же статье молодой Хайдеггер выступил против декаданса, который
считал отличительной чертой Нового времени. В чем смысл этих упреков? Он
говорил об удушающей атмосфере современной эпохи -- эпохи "внешней культуры,
непомерно ускоренного темпа жизни, разрушающего основы стремления к новизне,
мимолетных соблазнов", для которой характерно "безрассудное перепрыгивание
через глубинное духовное содержание жизни и искусства" (D, 3).
Перед нами образец расхожих клише критики культуры с консервативных
позиций. Так думали и говорили не только в "Союзе Грааля". Подобные
высказывания против поверхностности, погони за внешними эффектами,
ускоренного темпа жизни и необузданного стремления ко всему новому можно
найти, например, в работах Лангбена и Лагарда [1]. Но обращает на себя
внимание тот факт, что у молодого Мартина Хайдеггера совершенно отсутствует
антисемитизм, очень распространенный в то время у сторонников такого рода
взглядов. Это тем более примечательно, что финансирование памятника в
Креенхайнштеттене обеспечил не кто иной, как венский бургомистр Карл Люгер,
пользовавшийся популярностью именно из-за своих антисемитских взглядов.
Удивляет и та уверенность, с которой Хайдеггер в своей статье говорит о
"потусторонней ценности жизни", по отношению к коей все перечисленные им
феномены современной эпохи являются, по его мнению, предательством. Как это
следует понимать, он объяснил в других статьях (недавно вновь найденных и
исследованных Виктором Фариасом [2]), которые были написаны в 1910--1912
годах для ежемесячного журнала "Академикер" -- органа католического Союза
выпускников высших учебных заведений.
В мартовском номере за 1910 год Хайдеггер опубликовал рецензию на
автобиографическую книгу датского писателя и эссеиста Йоханнеса Йоргенсена
[3], которая называлась "Ложь и правда жизни". В ней путь духовного развития
от дарвинизма к католицизму изображался как путь от отчаяния к защищенности,
от гордости к смирению, от распущенности к живой свободе. Для молодого
Мартина Хайдеггера это был образцовый и потому поучительный путь, ибо автор
книги, пройдя через все безумства и соблазны модерна, в конце концов обрел
покой и спасение в церковной вере, то есть
1 Пауль Антон де Лагард (1827--1891) -- выдающийся немецкий ориенталист
широкого профиля, автор ряда публицистических работ об отношениях между
германским государством и Церковью.
2 Виктор Фариас --автор книги "Хайдеггер и национал-социализм" (1987).
3 Йенс Йоханнес Йоргенсен (р. 1866) -- датский поэт, прозаик и
журналист, в 1893--1895 гг. обратился к католицизму; его книга "Ложь и
правда жизни" впервые была опубликована в 1896 г. на немецком языке.
вернулся к осознанию "потусторонней ценности жизни". Человек избавился
от великой иллюзии модерна, которая побуждает "я" к "непрерывному
саморазвертыванию", и продемонстрировал на собственном теле и собственной
жизни, что тот, кто делает ставку только на себя, ставит свое дело на ничто
[1]. "В наши дни много говорят о "личности"... Личность художника выходит на
первый план. Много приходится слышать об интересных людях. Денди О. Уайльд,
гениальный пьяница П. Верлен, великий бродяга М. Горький, сверхчеловек Ницше
-- таковы интереснейшие люди. И если кто-то из них в снисшедший час
благодати осознает великую ложь своей цыганской жизни, разбивает алтарь
ложных богов и становится христианином, то его называют "пошлым",
"отвратительным"" [2].
1 "Я поставил мое дело на ничто" -- фраза из книги "Единственный и его
собственность" (1845), главного произведения Макса Штирнера (1806--1856),
немецкого философа-младогегельянца, идеолога анархизма.
2 Философия Мартина Хайдеггера и современность. М.: Наука, 1991. С. 7
(пер. Н. В. Мотрошиловой).
В 1930 году Мартин Хайдеггер скажет в своем знаменитом докладе "О
сущности истины": "Свобода сделает нас истинными". В юношеских же статьях он
держится прямо противоположного: истина нас освободит. И эта истина не есть
нечто, чего человек мог бы достичь, полагаясь на себя, добыть из себя
самого. Ее обретают только в живом сообществе верующих с его традициями.
Только в рамках такого сообщества возможно "высокое счастье обладания
истиной", недостижимое для положившихся на себя. Молодой Хайдеггер следует
здесь религиозному реализму своего учителя Карла Брега.
Протестантско-пиетистское благочестие чувства пока еще представляется ему
слишком субъективным. В рецензии на книгу Ф. В. Ферстера "Власть и свобода.
Размышления о культурной проблеме Церкви" Хайдеггер полемизирует с
самовлюбленным погружением в переживания, с мировоззренческим
импрессионизмом, выражающим только "личные настроения", а не объективное
содержание. Стандартный аргумент в хайдеггеровской критике мировоззрений:
они ориентируются на потребности жизни. Тот же, кто стремится к истине,
поступает наоборот: он подчиняет жизнь своим прозрениям. Для молодого
Хайдеггера решающим критерием истины явно было то, что с ней трудно иметь
дело, что ее можно обрести, только владея "искусством самососредоточения и
самоотречения (Selbsterraffung und Selbstentauperung)". Истину распознают по
тому признаку, что она противится нашему желанию овладеть ею, бросает нам
вызов и изменяет нас. Только тот, кто сможет от-
влечься от самого себя, тот, кто "достигнет духовной свободы по
отношению к миру влечений, найдет истину. Ибо истина есть вызов духу
безудержного автономизма". Она проясняет, но она не сама собой ясна. Тьма
индивидуального сознания должна склониться перед "религиозно-нравственным
авторитетом. Уже один тот -- гнетущий -- факт, что большинство людей,
полагаясь на себя, не находят истину и даже не хотят ее найти, а, напротив,
пригвождают к кресту, лишает индивидуалистическую этику всяких перспектив".
Следовало бы обратить внимание на эти доводы, потому что Хайдеггер
будет их держаться. Вызов и неудобство останутся для него критериями истины,
но позже именно стремление обрести истину под сенью веры будет расцениваться
им как "удобный" путь и, следовательно, как предательство по отношению к
истине. А тем тяжелым и строгим, на что человек должен пойти, Хайдеггер
будет считать свободу, ранее вызывавшую у него подозрения, которая стойко
выносит свою метафизическую бесприютность и не дает прикрыть себя прочно
сбитыми истинами религиозного реализма.
Инвективы Хайдеггера против "культа личности" отчасти окрашены
затаенным чувством обиды: он не мог не знать, что сам был лишен того
внешнего обаяния яркой индивидуальности, за которое охотно порицал других.
Этот будущий теолог, находившийся на содержании у Церкви, выделялся в кругу
гимназистов и студентов университета, которые в основном происходили из
зажиточных буржуазных семей, только своей неуклюжестью. Во всех сферах, не
связанных с философией, он всегда чувствовал себя неуверенно. К нему будто
намертво пристал "запах маленького человека". Так будет и потом. Еще в
двадцатые годы некоторые коллеги и студенты в Марбурге, не знавшие
Хайдеггера в лицо, принимали его, человека, который к тому времени уже
снискал славу "тайного короля философии" [1], за истопника или управляющего
хозяйственной частью. Ничего интересного -- в том плане, как он это описывал
в своей статье, -- в нем самом пока не было. Еще не найдя для себя роли,
которая производила бы выгодное впечатление, он страшился тех общественных
подмостков, где более всего ценились быстродействующие эффекты. Впечатляющие
выходки молодых ницшеанцев, собиравшихся в городских кафе, Хайдеггер
презрительно называл "энтузиазмом на манер Цезаря Борджиа". Все, что дается
легко, все беззаботно-спонтанное он подозревал в поверхностности. Так обычно
думает тот, кто
1 По выражению Ханны Арендт.
еще не нашел подходящей среды для реализации собственных спонтанных
побуждений и для которого поэтому "собственное "я"" других, посторонних ему
людей становится тягостным бременем. Если Хайдеггер мыслит "истину" как
нечто трудное, тяжелое, противящееся, то это есть отражение того
сопротивления, которое он ощущает со стороны внешней среды, "мирян", и
вопреки которому должен утверждать себя. Дома же эта истина веры перестает
быть обременительной и трудной. Рецензия на книгу Йоргенсена заканчивается
лирической хвалой чувству защищенности, даруемому католической родиной: "Он
(Йоргенсен. -- Р. С.) видит в старых городах затененные эркеры, знакомые
изображения Мадонны на углах домов, слышит сонное бормотание фонтанов,
внимает меланхолическим народным напевам... Над его любимыми книгами словно
витает атмосфера немецкого июньского вечера, погруженного в мечтательное
молчание. Богоискательская и нашедшая удовлетворение тоска этого человека,
который только что обрел христианскую веру, по родине, вероятно, стала
мощным ферментом его искусства".
В описанном здесь мире католическая истина -- у себя дома. Это мир,
неотличимо схожий с Мескирхом. Здесь вера еще является необходимой частью
жизненного уклада, и чтобы воспринять ее, не требуется ни
самососредоточения, ни самоотречения. Но когда человек со своей верой
попадает в чуждую среду, помочь ему могут только дисциплина и логика. В
таком случае перед любой верой разверзается пропасть. Как эту пропасть
преодолеть? Молодой Хайдеггер делает ставку на традицию и дисциплину.
Позднее он предпочтет решимость [1]. Еще позже -- отрешенность [2].
1 В лекции 1931 г. "О сущности истины" (пер. 3. Н. Зайцевой) М.
Хайдеггер определяет это понятие так: "... философия как выяснение этой
истины находится в разладе с самой собой. Ее мышление -- это спокойствие
кротости, которая не изменяет сущему в целом в его сокрытости. Ее мышление
может стать также решимостью, характеризующей строгость, которая не взрывает
укрытие, а принуждает беззащитную сущность выйти в простоту понятийного и
таким образом в ее собственную истину. В мягкой строгости и строгой мягкости
своего допущения бытия сущего как такового философия в целом становится
сомнением..." (Курсив мой. -- Т. Б.)
2 В речи "Отрешенность" (Gelassenheit, пер. А. Солодовникова),
прочитанной им на праздновании юбилея композитора Конрадина Крейцера в
Мескирхе, 30 октября 1955 г., Хайдеггер объясняет, что именно понимал под
данным термином: "Отрешенность от вещей и открытость для тайны взаимно
принадлежны. Они предоставят нам возможность обитать в мире совершенно
иначе. Они обещают нам новую основу и почву для коренения, на которой мы
сможем стоять и выстоять в мире техники, уже не опасаясь его" (Курсив мой.
-- Т. Б.).
Но в 1910 году Хайдеггер еще был уверен, что "сокровище истины",
бережно хранимое Церковью, -- это дар, а не скопленное нами имущество,
которым мы могли бы свободно распоряжаться. Вера в это сокровище истины --
не просто чувство. Религия, основанная только на внутреннем переживании, как
ее толковал Шлейермахер [1], Брегу и его ученику Мартину Хайдеггеру казалась
уступкой современному субъективизму. Они видели в вере не сентиментальное
утешение, а обращенное к человеку жесткое требование. Неудивительно, что
просвещенный мир воспринимает веру как вызов, -- она и в самом деле есть
вызов. Вера, например, требует, чтобы человек ради "истины" отказался от
такой психологики, которая предполагает максимально полное раскрытие
личности, предоставление полной свободы чувствам. Вот как говорит об этом
молодой Хайдеггер: "И если ты хочешь жить духовной жизнью, обрести высшее
блаженство, то умри, умертви в себе все низменное, пусть все твои поступки
будут проникнуты сверхъестественным милосердием -- и тогда воскреснешь" (Per
mortem ad vitam, 73).
1 Фридрих Шлейермахер (1768--1834) -- немецкий протестантский теолог и
философ, автор "Речей о религии" (1799), "Монологов" (1800) и других работ;
считал личное внутреннее переживание основой религии, которую определял как
"созерцание универсума", а позднее -- как чувство "зависимости" от
бесконечного.
Такое благочестие лишено какого бы то ни было умиления по поводу родных
мест. Оно готово по собственной воле сделать свое существование тяжелым, оно
не хочет позволить себе никакой расслабленности в духе шлейермахеровского
"чувства", не хочет и деградировать, превращаясь просто в прибежище
внутренней сущности верующего. "Дух Божий на земле" Хайдеггер в то время
намеревался искать совсем в иных сферах. Слова Брега -- "здесь, у нас,
победоноснее всех сияет математическая истина, самая строгая из форм вечной
истины" -- послужили ему ориентиром. В одной из своих статей, опубликованных
в "Академикер", Хайдеггер писал: "Строгая, ледяная логика не совместима с
чувствительной современной душой. Наше "мышление" уже не способно втискивать
себя в неизменные и вечные рамки логических принципов. Мы от них устали. Для
строго логического мышления, которое герметически отгораживает себя от
любого аффективного воздействия со стороны человеческой натуры, для всякой
по-настоящему беспристрастной научной работы потребен определенный запас
этической силы, искусство самососредоточения и самоотречения".
Здесь подразумевается та же сила, которая потребна и для
самопреодоления, саморазвития веры. Авторитаризм веры и объективность
строгой логики для Хайдеггера едины. Это просто разные виды сопричастности
вечному. Но и они тоже неразрывно связаны с чувствами, причем очень
возвышенными. Только подчиняя веру и логику строгой дисциплине, можно
удовлетворить стремление к обретению "завершенных и завершающих ответов на
конечные вопросы бытия -- вопросов, которые иногда внезапно вспыхивают, а
потом, нерешенные, в течение многих дней лежат свинцовым грузом на
истерзанной душе, не ведающей ни цели своей, ни своего пути".
Если Хайдеггер в "Автобиографии" 1915 года упоминает о том, что
"овладел формальной логикой", вскользь, как если бы речь шла всего лишь о
каком-то пропедевтическом курсе, то он явно преуменьшает действительную
значимость для него этой дисциплины. Потому что на самом деле формальная и
математическая логика были тогда в его представлении своего рода служением
Богу: логика приобщала его к вечному, в ней он находил опору, помогающую
прокладывать путь через зыбкие хляби жизни.
В 1907 году Конрад Гребер подарил своему ученику диссертацию Франца
Брентано "О множественности значений сущего у Аристотеля". В этой работе
Хайдеггер нашел то, что называл "строгой, ледяной логикой", --
интеллектуальную пищу для сильных духом, тех, кто не желает жить,
ориентируясь лишь на собственные мнения и чувства.
Примечательно, что Конрад Гребер, служитель Церкви и человек,
неукоснительно подчинявшийся церковной дисциплине, выбрал в качестве подарка
именно этот текст. Дело в том, что Франц Брентано (1838--1917) [1],
племянник писателя-романтика Клеменса Брентано [2], был философом, который
хотя и подчинял поначалу, как католический священник, философию вере, но
после "Собора непогрешимости" 1870 года вступил в конфликт со своим
начальством. В конце концов он вышел из лона Церкви, женился и из-за всего
этого был вынужден оставить место профессора в Венском университете. До 1895
года он продолжал преподавательскую деятельность, уже в качестве
приват-доцента, а затем, почти ослепнув, уехал в Венецию.
1 Основные произведения австрийского психолога и философа Ф. Брентано
-- "Психология с эмпирической точки зрения" (1879), "О происхождении
нравственного познания" (1889), "Обоснование и структура этики" (1952,
опубликовано посмертно). Главным вкладом Брентано в развитие философии стало
учение о психическом феномене: он показал, что сущностью психического
феномена является "интенция", то есть направленность на предмет.
2 Клеменс Брентано (1778--1842) -- составитель (вместе с Л. А. Арнимом)
сборника немецких народных сказок и песен "Волшебный рог мальчика", автор
баллад, рассказов и сказок в народном духе, а также романа "Годви" (1800).
Брентано был учителем Гуссерля и одним из основоположников
феноменологии. Ему не давал покоя вопрос о способе бытия Божия. Если Бог
существует, то что, собственно, означает это "существует"? Бог -- только
представление, сформировавшееся в нашем уме? Или Он существует вне нашего
сознания, в мире, как воплощение последнего, то есть как его высшее бытие? В
ходе тончайшего анализа Брентано обнаружил, что имеется нечто третье между
субъективными представлениями и вещами как "в себе покоящимся бытием"
(An-sich der Dinge): а именно, "интенциональные объекты". По мнению
Брентано, представления не являются чем-то исключительно внутренним
(Inwendiges), a всегда суть представления "о чем-то". Они -- результат
осознания чего-то существующего, что "есть" или, точнее, что дается и
представляется нам. Эти внутренние "интенциональные объекты" суть нечто, а
это значит: их нельзя растворить в чисто субъективных актах, посредством
которых мы вступаем в отношения с ними. Так Брентано выделяет целый
самостоятельный мир сущего, который занимает промежуточное положение в
обычной схеме "субъект -- объект". В этом мире "интенциональных объектов"
Брентано локализует и наше отношение к Богу. Здесь "пребывает" Бог. Наше
представление о Боге не поддается проверке на реальных объектах нашего
опыта, но оно и не опирается на абстрактные общие понятия, такие, как
"высшее благо", "высшее сущее" и прочее. Брентано исследует понятия бытия в
трудах Аристотеля, чтобы показать: Бог, в Которого верят, не является тем
Богом, Которого мы хотим обрести на пути абстрагирования, вывести из полноты
сущего. Вслед за Аристотелем Брентано демонстрирует, что такой полноты,
"целого", строго говоря, не существует. Существуют лишь отдельные вещи. Не
существует протяженности самой по себе -- существуют лишь вещи, обладающие
протяженностью. Существует не любовь, а лишь многочисленные отдельные
"события любви". Брентано предостерегает от ошибочных попыток приписывать
вещам-понятиям субстанциональность. Субстанция -- не в общих понятиях, а в
отдельных конкретных вещах. Вещам присуща "интенсивная бесконечность",
поскольку они связаны друг с другом бесконечным множеством отношений, -- и
потому их можно рассматривать (давать им определения) с бесконечно многих
точек зрения. Мир неисчерпаем, но он раскрывается только в деталях и в
многообразных градациях видов бытия. Франц Брентано мыслит Бога пребывающим
в деталях.
Вслед за Аристотелем Брентано измеряет пространство мыслимого,
благодаря чему вера, которая для Брентано сохраняет свою силу, оказывается
защищенной от попыток подвергнуть ее неприменимому в данной сфере
логическому анализу. Вера покоится на ином фундаменте, нежели логические
доводы, однако, как показывает диссертация Брентано, в принципе возможно
точно описать, что, собственно, представляет собой акт веры -- в отличие,
например, от суждений, представлений или восприятия. В этой работе очерчены
контуры феноменологической программы исследований на ближайшие годы.
Чтение диссертации Брентано оказалось для Мартина Хайдеггера тяжелым
упражнением. Он рассказывает, как мучился с этой работой в Мескирхе, во
время каникул: "Когда загадки теснили друг друга и не было выхода из тупика,
тогда на подмогу приходил идущий полем проселок". Молодой человек садился с
книжкой на скамью под дубом, и многие проблемы, которые прежде казались
неразрешимыми, становились для него простыми. "... широта всего, что выросло
и вызрело в своем пребывании возле дороги, подает мир. В немотствовании ее
речей... Бог впервые становится Богом" (Проселок).
Через Франца Брентано Хайдеггер пришел к Эдмунду Гуссерлю [1], чьи
"Логические исследования", вышедшие как раз на рубеже веков, стали для него
постоянным чтением, предметом личного культа.
1 Эдмунд Гуссерль (1859--1938) -- австрийский философ, математик,
основатель феноменологии; работал в Германии. Его двухтомная работа
"Логические исследования" вышла в свет в 1900--1901 гг.
Два года хранил он у себя в комнате эту книгу, выданную в
университетской библиотеке, где до поры до времени никто не спрашивал о том,
чем именно сей труд мог пробудить в нем такую сильную и вместе с тем
эксклюзивную страсть. Даже пятьдесят лет спустя он не мог без волнения
думать об этой книге: "Труд Гуссерля так захватил меня, что я в последующие
годы вновь и вновь возвращался к нему... Волшебство, которое исходило от
этой книги, распространялось даже на внешний вид ее страниц и титульного
листа..." (Z, 81).
У Гуссерля Хайдеггер нашел энергичную защиту логики (значимости
принятых в ней постулатов) от попыток доказать с позиций психологии ее
относительный характер. В статье 1912 года Хайдеггер так определил суть этой
проблемы: "Для того чтобы осознать всю абсурдность и теоретическую
бесплодность психологизма, главное -- уметь проводить различие между
психическим актом и логическим содержанием, между реальным мыслительным
процессом, протекающим во времени, и идеальным вневременным тождественно
единым смыслом, короче говоря, различие между тем, что "есть" и тем, что
"имеет какое-то значение (gilt)"" (GA I, 22).
Проведя различие межу "психическим актом" и "логическим содержанием",
Гуссерль в начале нашего века разрубил гордиев узел спора о психологизме.
Правда, сделано это было настолько изящно, что лишь очень немногие -- но
молодой Хайдеггер был в их числе -- поняли суть происшедшего. На
поверхностный взгляд речь шла о сугубо философской проблеме, в
действительности же спор касался противоречивых тенденций и конфликтов всей
нашей эпохи.
К 1900 году философия находилась в бедственном положении. Естественные
науки в союзе с позитивизмом, эмпиризмом и сенсуализмом, можно сказать,
перекрыли ей дыхание.
Ощущение триумфа наук опиралось на точные знания о природе и ее
техническое освоение человеком. Организованные опытные наблюдения,
эксперименты, формирование гипотез, проверка результатов, индуктивные методы
-- такими стали компоненты логики научного исследования. Люди отвыкли
задавать себе старый и почтенный философский вопрос "Что это?". Как
известно, он уводит в необозримые дали, а поскольку человек уже перестал
воспринимать себя как часть бесконечного, он был не прочь избавиться и от
"необозримого". Тем современным ученым, которые уже считали себя
"функционерами" исследовательского процесса, гораздо более многообещающим
казался вопрос "Как это функционирует?". При таком подходе можно было
получить некий осязаемый результат -- чтобы потом заставить вещи (а может
быть, и людей) функционировать в соответствии с концепцией исследователя.
Но ведь и рассудок, с помощью которого мы "запускаем" весь этот
процесс, тоже является частью природы. Значит, его нужно, как полагали самые
честолюбивые, исследовать посредством той же методики, которая применяется
для изучения "внешней" природы. Поэтому в конце прошлого века возникла -- в
тесной связи с такими науками, как физиология и химия мозга, -- новая, если
можно так выразиться, "естественная наука" о психических феноменах --
экспериментальная психология.
Главный принцип этого нового исследовательского подхода состоит в том,
чтобы разыгрывать из себя идиотов и поступать так, будто мы вообще ничего не
знаем о психических феноменах, будто их должно и можно наблюдать только
извне, пользуясь позитивистскими и эмпирическими методами. Желательно
объяснять, а не понимать эти феномены, выявлять в них закономерности, а не
смысл. Ведь понимание делает нас "сообщниками" объекта нашего исследования.
А это мешает нам четко отделить его от себя. Сторонникам опытно-научного
подхода в психологии (как и в других областях знания) требуется
"стерильно-чистый" объект, причем анализируют они не "смысл", а "механизмы"
психических феноменов: законы превращения физиологических раздражителей в
представления, регулярные ассоциативные структуры в комплексах представлений
и, наконец, сами законы мышления, то есть "логику".
Рассматриваемая под таким углом зрения, "логика" предстает как
естественный феномен психики. Именно в этом и заключается "проблема
психологизма". Ведь естествоиспытатели, исследующие психические феномены,
делают из "логики", этого свода правил мышления, естественный закон
мышления, упуская из виду, что логика эмпирически описывает вовсе не то, как
мы мыслим, а то, как мы должны мыслить, если хотим выработать суждения,
претендующие на истину (к чему, собственно, и стремится любая наука).
Анализируя же мышление как естественный психический феномен, наука попадает
в щекотливое и противоречивое положение. Наука исследует мышление как
закономерно протекающий процесс, но если бы она обратила внимание на саму
себя, то сразу бы обнаружила, что ее собственное мышление вовсе не является
закономерно протекающим процессом. Это мышление не определяется законами, а
ориентируется на определенные правила.
Да и в широкой сфере "мыслимого" логика выступает не как естественный
закон, но как нечто, что значимо лишь постольку, поскольку мы сами придаем
ему значимость.
Как известно, понятие "закон" имеет двоякий смысл: с одной стороны,
"законом" называется то, что регулярно и в силу необходимости происходит
именно так, как происходит; с другой -- регулирующий механизм,
предписывающий некоему процессу определенный ход. В первом случае речь идет
о законах бытия, во втором -- о законах долженствования. В одном случае
законы описывают то, что есть, во втором -- предписывают нечто.
Гуссерль в своих исследованиях стремился к тому, чтобы освободить
логику от натурализма и вновь привлечь внимание к ее нормативному, а значит,
духовному характеру. Конечно, логическая работа совершается и в человеческой
психике, но она есть одно из нормативных порождений психики, а вовсе не
естественный закон психической деятельности.
Однако за этим разъяснением сразу же встает другая проблема: каково
соотношение между психическим актом и его результатом, между генезисом мысли
и значимостью ее содержания.
Когда мы считаем: "Два плюс два равно четырем", -- это есть психический
акт, но утверждение "два плюс два равно четырем" сохраняет свою значимость и
в том случае, если никакого психического акта не совершается. Результат
счета претендует на некую значимость, независимо от того, в какой голове
"прокрутилась" упомянутая мысль. Тот, кто занимается подсчетом или
производит еще какие-то логические операции, на время становится
сопричастным -- не побоимся того, что это звучит в духе Платона, -- к
транссубъективному царству духа. Имеющиеся в этом царстве сферы уже
накопленных значений и смыслов при совершении мыслительных актов (которые
могут быть описаны как психические процессы) актуализируются и используются.
Однако формулировка, согласно которой логика не является естественным
законом мышления, а относится к идеальной сфере значимого, двусмысленна, ибо
может быть понята так, что "значимости" суть результат некоей прагматической
договоренности. Между тем мы, к примеру, не договаривались о логике
силлогистических умозаключений и не объявляли ее "правильной" -- она
является правильной. "Все люди смертны. -- Сократ человек. -- Следовательно,
Сократ смертен", -- очевидно, что такой способ построения умозаключений
правилен; он обладает значимостью. Однако сказанное отнюдь не означает, что
построенные таким способом суждения эмпирически всегда оказываются
правильными. Будут ли они правильными или нет, зависит от того, правильны ли
посылки ("Все люди смертны"...). Мы можем, строя правильные по форме
умозаключения, плодить сколь угодно много ошибочных суждений (скажем, если
бы в качестве посылки мы выбрали фразу "Все люди -- чиновники", то пришли