Лазарь Лагин. Старик Хоттабыч
Книгу можно купить в : Biblion.Ru 37р.
Оцените этот текст:








   В книге "Тысяча и одна ночь" есть "Сказка о рыбаке". Вытянул
рыбак из моря свои сети, а в них -- медный сосуд, а в сосуде --
могучий  чародей,  джинн.  Он  был заточен в нем без малого две
тысячи лет. Этот джинн поклялся осчастливить того, кто выпустит
его на волю: обогатить, открыть все  сокровища  земли,  сделать
могущественнейшим  из  султанов и сверх всего выролнить еще три
его желания.
   Или, например, "Волшебная лампа Аладина". Казалось бы, ничем
не примечательная старая лампа, можно сказать -- просто  утиль.
Но  стоило  только  потереть  ее  --  и  вдруг  неведомо откуда
возникал джинн и выполнял любые, самые невероятные  желания  ее
владельца.  Вам  угодны  редчайшие  яства  и пития? Пожалуйста.
Сундуки, по  самые  края  наполненные  золотом  и  драгоценными
камнями?  Готово.  Роскошный  дворец? Сию же минуту. Превратить
вашего недруга в зверя или гада? С превеликим удовольствием.
   Предоставить такому чародею по  собственному  вкусу  одарить
своего   повелителя   --  и  снова  посыпались  бы  все  те  же
драгоценные сундуки, все  те  же  султанские  дворцы  в  личное
пользование.
   По  понятию джиннов из старинных волшебных сказок и тех, чьи
желания они в этих сказках выполняли, это и было  самое  полное
человеческое счастье, о котором только и можно было мечтать.
   Сотни  и  сотни  лет  прошло  с  тех  пор,  как впервые были
рассказаны эти сказки, но представления  о  счастье  долго  еще
связывались,  а в капиталистических странах у многих людей и по
сей день еще связываются с сундуками, битком набитыми золотом и
бриллиантами, с властью над другими людьми.
   Ах, как мечтают те люди хоть о  самом  завалящем  джинне  из
старинной  сказки,  который явился бы к ним со своими дворцами,
сокровищами! Конечно, думают они, любой  джинн,  проведший  две
тысячи  лет  в  заточении,  поневоле  отстал  бы  от  жизни.  И
возможно, что дворец, который он преподнесет в  подарок,  будет
не  совсем  благоустроен  с точки зрения современных достижений
техники. Ведь архитектура со времен калифа Гарун аль Рашида так
шагнула  вперед!  Появились  ванные  комнаты,  лифты,  большие,
светлые  окна, паровое отопление, электрическое освещение... Да
ладно уж, стоит ли придираться! Пусть дарит такие дворцы, какие
ему заблагорассудится. Были  бы  только  сундуки  с  золотом  и
бриллиантами,  а  остальное  приложится:  и  почет, и власть, и
яства, и блаженная, праздная жизнь  богатого  "цивилизованного"
бездельника,  презирающего  всех  тех,  кто живет плодами своих
трудов. От такого джинна можно и любое огорчение стерпеть. И не
беда, если он не знает многих правил современного  общежития  и
светских  манер  и если он иногда и поставит тебя в скандальное
положение. Чародею, швыряющемуся сундуками  с  драгоценностями,
эти люди все простят.
   Ну, а что, если бы такой джинн да вдруг попал в нашу страну,
где совсем другие представления о счастье и справедливости, где
власть богачей давно и навсегда уничтожена и где только честный
труд приносит человеку счастье, почет и славу?
   Я  старался  вообразить,  что  получилось бы, если бы джинна
спас  из  заточения  в  сосуде  самый  обыкновенный   советский
мальчик,    такой,    каких   миллионы   в   нашей   счастливой
социалистической стране.
   И вдруг я, представьте себе, узнаю, что  Волька  Костыльков,
тот самый, который жил раньше у нас в Трехпрудном переулке, ну,
.тот  самый  Волька Костыльков, который в прошлом году в лагере
лучше всех нырял... Впрочем, давайте я вам лучше  все  расскажу
по порядку.







   В  семь  часов  тридцать  две  минуты утра веселый солнечный
зайчик проскользнул сквозь дырку в шторе и  устроился  на  носу
ученика  шестого  класса  Вольки  Костылькова.  Волька чихнул и
проснулся.
   Как раз в  это  время  из  соседней  комнаты  донесся  голос
матери:
   --  Нечего спешить, Алеша. Пусть ребенок еще немножко поспит
-- сегодня у него экзамены.
   Волька досадливо поморщился.
   Когда это мама перестанет наконец называть его ребенком!
   -- Ну что за чепуха! -- ответил  за  перегородкой  отец.  --
Парню скоро тринадцать лет. Пускай встает и помогает складывать
вещи...  У  него  уже  скоро  борода  расти  начнет,  а ты все:
ребенок, ребенок...
   Складывать вещи! Как он мог это забыть!
   Волька сбросил с себя одеяло  и  стал  торопливо  натягивать
штаны. Как он мог забыть! Такой день!
   Семья  Костыльковых  переезжала  сегодня на новую квартиру в
новеньком шестиэтажном доме. Еще  накануне  вечером  почти  все
вещи   были  запакованы.  Мама  с  бабушкой  уложили  посуду  в
ванночку, в  которой  когдато,  давным-давно,  купали  младенца
Вольку.  Отец, засучив рукава и по-сапожницки набрав полный рот
гвоздей, заколачивал ящики с книгами,
   Потом все спорили, где складывать вещи, чтобы  удобнее  было
их  выносить  утром.  Потом пили чай попоходному, за столом без
скатерти. Потом решили,  что  утро  вечера  мудренее,  и  легли
спать.
   Одним  словом,  уму  непостижимо, как это он мог забыть, что
они сегодня утром переезжают на новую квартиру.
   Не успели напиться чаю, как с грохотом  ввалились  грузчики.
Первым  делом  они  широко  распахнули  обе  половинки  двери и
зычными голосами спросили:
   -- Можно начинать?
   -- Пожалуйста, -- ответили одновременно  мать  и  бабушка  и
страшно засуетились.
   Волька  торжественно  вынес  на  улицу к крытому трехтонному
грузовику диванные валики и спинку.
   -- Переезжаете? -- спросил у него соседский мальчишка.
   -- Переезжаем, -- небрежно ответил  Волька  с  таким  видом,
словно  он  переезжал  с квартиры на квартиру каждую неделю и в
этом не было для него ничего удивительного.
   Подошел дворник Степаныч, глубокомысленно свернул цигарку  и
неожиданно  завел  с  Волькой  солидный  разговор, как равный с
равным. У мальчика от гордости  и  счастья  слегка  закружилась
голова. Он набрался духу и пригласил Степаныча в гости на новую
квартиру.  Дворник  сказал:  "С  нашим  удовольствием". Словом,
налаживалась серьезная  и  положительная  беседа  двух  мужчин,
когда вдруг из квартиры раздался голос матери:
   -- Волька! Волька!.. Ну куда девался этот несносный ребенок?
   Волька   помчался   в   опустевшую,   непривычно  просторную
квартиру, в которой сиротливо валялись обрывки старых  газет  и
грязные пузырьки из-под лекарств.
   --  Наконец-то!  --  сказала  мать.  -- Бери свой знаменитый
аквариум и срочно влезай в машину. Будешь там сидеть на  диване
и  держать  аквариум  в руках. Больше девать его некуда. Только
смотри не расплескай воду на диван...
   Непонятно, почему родители так нервничают, когда  переезжают
на новую квартиру.







   В конце концов Волька устроился неплохо.
   Внутри машины царил таинственный и прохладный полумрак. Если
зажмурить  глаза,  можно  было  вообразить,  будто  едешь не по
Трехпрудному переулку, в  котором  прожил  всю  свою  жизнь,  а
где-то  в  далеких  сибирских  просторах,  где тебе предстоит в
суровых  боях  с  природой  возводить  новый  гигант  советской
индустрни.  И,  конечно, в первых рядах отличников этой стройки
будет Волька Костыльков. Он первый  соскочит  с  машины,  когда
караван  грузовиков  прибудет  к  месту  назначения.  Он первый
раскинет свою палатку и предоставит ее  заболевшим  в  пути,  а
сам, перекидываясь шуточками с товарищами по стройке, останется
греться  у  костра,  который  он  же быстро и умело разведет. А
когда в трескучие морозы или свирепые бураны  кое-кто  вздумает
сдавать  темпы, ему будут говорить: "Стыдитесь, товарищ! Берите
пример с показательной бригады Владимира Костылькова..."
   За диваном возвышался ставший вдруг удивительно интересным и
необычайным перевернутый вверх ногами обеденный стол. На  столе
дребезжало  ведро,  наполненное  разными  склянками.  У боковой
стенки  кузова  тускло  поблескивала  никелированная   кровать.
Старая  бочка,  в  которой  бабушка  квасила  на  зиму капусту,
неожиданно приобрела столь таинственный  и  торжественный  вид,
что Волька нисколечко не удивился бы, если бы узнал, что именно
в  ней  проживал когда-то философ Диоген, тот самый, который из
древней греческой истории.
   Сквозь дырки в  брезентовых  стенках  пробивались  тоненькие
столбики солнечных лучей. Волька прильнул к одной из них. Перед
ним,  словно  на  киноэкране,  стремительно пробегали веселые и
шумные улицы, тихие и тенистые переулки, просторные площади, по
которым во всех  четырех  направлениях  двигались  в  два  ряда
пешеходы.  За  пешеходами,  поблескивая просторными зеркальными
витринами, возвышались неторопливо  убегавшие  назад  магазины,
наполненные  товарами,  продавцами и озабоченными покупателями;
школы и дворы при  школах,  уже  пестревшие  белыми  блузами  и
красными  галстуками  наиболее нетерпеливых школьников, которым
не сиделось дома  в  день  экзаменов;  театры,  клубы,  заводы,
красные  громады  строящихся  зданий,  огражденные  от прохожих
высокими  дощатыми  заборами  и   узенькими,   в   три   доски,
деревянными  тротуарами. Вот мимо Волькиного грузовика медленно
проплыло  приземистое,  с  круглым,  кирпичного  цвета  куполом
заветное   здание   цирка.   На   его  стенах  не  было  теперь
обольстительных реклам с  ярко-желтыми  львами  и  красавицами,
изящно  стоящими  на одной ножке на спинах неописуемо роскошных
лошадей. По случаю летнего времени цирк перешел в Парк культуры
и отдыха, в огромный брезентовый шатер цирка  Шапито.  Недалеко
от   опустевшего  цирка  грузовик  обогнал  голубой  автобус  с
экскурсантами. Десятка три карапузов, держась по двое за  руки,
шли  по  тротуару  и солидно пели звонким, но нестройным хором:
"Не нужен нам берег турецкий!.." Наверно, это детский  сад  шел
гулять на бульвар... И снова убегали от Вольки школы, булочные,
магазины, клубы, заводы, кинотеатры, библиотеки, новостройки...
   Но   вот   наконец   грузовик,  устало  фырча  и  отдуваясь,
остановился  у  нарядного  подъезда  нового  Волькиного   дома.
Грузчики ловко и быстро перетащили вещи в квартиру и уехали.
   Отец, кое-как распаковав ящики с самыми необходимыми вещами,
сказал:
   -- Остальное доделаем после работы.
   И ушел на завод.
   Мама  с бабушкой принялись распаковывать кухонную и столовую
посуду, а Волька решил сбегать тем временем  на  реку.  Правда,
отец   предупредил,  чтобы  Волька  не  смел  без  него  ходить
купаться, потому что тут  страшно  глубоко,  но  Волька  быстро
нашел для себя оправдание:
   "Мне  необходимо  выкупаться,  чтобы была свежая голова. Как
это я могу явиться на экзамены с несвежей головой!"
   Просто  удивительно,  как  Волька  умел  всегда  придумывать
оправдание, когда собирался делать то, что ему запрещали!
   Это  большое  удобство,  когда река недалеко от дома. Волька
сказал маме, что пойдет на берег готовиться по географии. И  он
действительно  собирался  минут  десять  полистать учебник. Но,
прибежав на реку, он, не медля ни минуты, разделся и бросился в
воду. Шел одиннадцатый час, и  на  берегу  не  было  ни  одного
человека.  Это было хорошо и плохо. Хорошо -- потому, что никто
не мог ему помешать всласть выкупаться. Плохо  --  потому,  что
некому  было восторгаться, как красиво и легко Волька плавает и
в особенности как он замечательно ныряет.
   Волька  наплавался  и  нанырялся  до  того,  что   буквально
посинел. Тогда он понял, что хватит, совсем было вылез из воды,
но  передумал  и  решил напоследок еще разок нырнуть в ласковую
прозрачную воду, до дна пронизанную ярким полуденным солнцем.
   И вот в тот самый миг, когда Волька уже собирался  подняться
на  поверхность,  его  рука вдруг нащупала на дне реки какой-то
продолговатый предмет. Волька схватил его и вынырнул  у  самого
берега.  В  его  руках  был  скользкий, замшелый глиняный сосуд
необычной формы. Больше всего он походил, пожалуй,  на  древнюю
амфору.  Его  горлышко  было наглухо замазано зеленым смолистым
веществом,  на  котором   было   выдавлено   нечто,   отдаленно
напоминавшее печать.
   Волька  прикинул  сосуд  на вес. Сосуд был тяжелый, и Волька
обмер.
   Клад! Клад со старинными вещами, имеющими  огромное  научное
значение!.. Вот это здорово!
   Быстренько  одевшись,  он  помчался  домой, чтобы в укромном
уголке распечатать сосуд.
   Пока он добежал до дому, в его голове уже  успела  сложиться
заметка,  которая  завтра обязательно появится во всех газетах.
Он даже придумал для нее название: "Пионер помог науке".
   "Вчера в Н-е  отделение  милиции  явился  пионер  Костыльков
Владимир  и  вручил  дежурному клад из редких старинных золотых
вещей, найденный им на дне реки, на очень глубоком месте.  Клад
передан   милицией   в  Исторический  музей.  По  сведениям  из
достоверных  источников,  Костыльков  Владимир  --   прекрасный
ныряльщик".
   Проскользнув  мимо  кухни,  где  мама  готовила обед, Полька
юркнул в комнату с такой быстротой, что  чуть  не  сломал  себе
ногу:  он  споткнулся о люстру, которую еще не успели повесить.
Это  была  знаменитая  бабушкина  люстра.  Когда-то,   еще   до
революции,  ее  собственноручно  переделал  покойный дедушка из
висячей керосиновой лампы. Это была память о дедушке, и бабушка
ни за что в жизни с ней бы не рассталась. А так как вешать ее в
столовой было не так уж красиво, то предполагалось повесить  ее
как  раз  в  той комнате, куда сейчас и забрался Волька. На сей
предмет был уже вколочен в потолок большущий железный крюк.
   Потирая ушибленную коленку, Волька  запер  за  собой  дверь,
вытащил  из  кармана  перочинный  ножик  и,  дрожа от волнения,
соскреб печать с горлышка сосуда.
   В то же мгновение вся комната наполнилась едким черным дымом
и что-то вроде бесшумного взрыва большой силы подбросило Вольку
к потолку, где он и повис, зацепившись  штанами  за  тот  самый
крюк, на который предполагалось повесить бабушкину люстру.







   Пока  Волька,  раскачиваясь  на крюке, пытался разобраться в
том, что произошло, дым понемножку рассеялся,  и  Волька  вдруг
обнаружил,  что в комнате, кроме него, находится еще одно живое
существо. Это был тощий и смуглый старик с бородой по  пояс,  в
роскошной   чалме,  тонком  белом  шерстяном  кафтане,  обильно
расшитом золотом и серебром, белоснежных шелковых  шароварах  и
нежно-розовых сафьяновых туфлях с высоко загнутыми носками.
   --  Апчхи!  --  оглушительно чихнул неизвестный старик и пал
ниц. -- Приветствую тебя, о прекрасный и мудрый отрок!
   -- Вы... вы... вы  из  домоуправления?  --  выпалил  Волька,
озадаченно вытаращив на него глаза.
   --  О нет, мой юный повелитель, -- отвечал старик, оставаясь
в  том  же  положении  и  немилосердно  чихая.  --  Я   не   из
домоуправления.  Я  вот  из  этого  сосуда. -- Тут он указал на
загадочный сосуд, из которого еще  вился  тоненький  дымок.  --
Знай  же,  о  благословеннейший  из прекрасных, что я могучий и
прославленный во всех странах света  джинн  Гассан  Абдуррахман
ибн  Хоттаб,  или,  по-вашему, Гассан Абдуррахман Хоттабович. И
случилась со мной -- апчхи! -- удивительная  история,  которая,
будь   она   написана  иглами  в  уголках  глаз,  послужила  бы
назиданием для  поучающихся.  Я,  несчастный  джинн,  ослушался
Сулеймана  ибн Дауда -- мир с ними обоими! -- я и брат мой Омар
Юсуф Хоттабович. И Сулейман прислал  своего  визиря  Асафа  ибн
Барахию, и тот доставил нас насильно. И Сулейман ибн Дауд-мир с
ними обоими! -- приказал принести два сосуда: один медный, а --
другой  глиняный,  и  заточил  меня  в глиняном сосуде, а брата
моего, Омара Хоттабовича, -- в медном. Он запечатал оба сосуда,
оттиснув на них величайшее из имен аллаха, а потом отдал приказ
джиннам, и они понесли нас и бросили брата моего в море, а меня
в реку, из которой  ты,  о  благословенный  спаситель  мой,  --
апчхи,  апчхи!  --  извлек  меня.  Да  продлятся дни твои, о...
Прости меня, я был бы  несказанно  счастлив  узнать  твое  имя,
прелестнейший отрок.
   --  Меня  зовут  Волька,  --  ответил  наш  герой, продолжая
медленно раскачиваться под потолком.
   -- А имя счастливого отца твоего, да будет  он  благословлен
во   веки  веков?  Как  твоя  почтенная  матушка  зовет  твоего
благородного батюшку -- мир с ними обоими?
   -- Она зовет его Алеша, то есть Алексей...
   -- Так знай же, о превосходнейший из отроков, звезда  сердца
моего,  Волька  ибн Алеша, что я буду впредь выполнять все, что
ты мне прикажешь, ибо ты  спас  меня  из  страшного  заточения.
Апчхи!..
   --  Почему вы так чихаете? -- осведомился Волька, словно все
остальное было ему совершенно ясно.
   --  Несколько  тысячелетий,  проведенных  в   сырости,   без
благодатного  солнечного света, в холодном сосуде, покоящемся в
глубинах  вод,  наградили  меня,  недостойного  твоего   слугу,
утомительным  насморком.  Апчхи!..  Апчхи!..  Но  все это сущая
чепуха и недостойно твоего драгоценнейшего внимания.  Повелевай
мной,  о  юный господин! -- с жаром заключил Гассан Абдуррахман
ибн Хоттаб, задрав вверх голову,  но  продолжая  оставаться  на
коленях.
   --  Прежде всего поднимитесь, пожалуйста, с колен, -- сказал
Волька.
   -- Твое слово  для  меня  закон,  --  послушно  ответствовал
старик и встал на ноги. -- Я жду твоих дальнейших повелений.
   -- А теперь, -- неуверенно промолвил Волька, -- если это вас
не затруднит...  будьте добры... конечно, если вас это не очень
затруднит... Одним словом, мне бы очень хотелось  очутиться  на
полу.
   В   тот   же  миг  он  оказался  внизу,  рядом  со  стариком
Хоттабычем, как мы будем в дальнейшем  для  краткости  величать
нашего  нового  знакомого.  Первом  делом  Волька  схватился за
штаны. Штаны были совершенно целы.
   Начинались чудеса.







   -- Повелевай мною! -- продолжал Хоттабыч,  глядя  на  Вольку
преданными  глазами.  --  Нет  ли  у тебя какого-нибудь горя, о
Волька ибн Алеша? Скажи, и я помогу тебе.  Не  гложет  ли  тебя
тоска?
   --  Гложет,  -- застенчиво отвечал иолька. -- у меня сегодня
экзамен по географии.
   -- Экзамен по географии? -- вскричал старик  и  торжественно
поднял  свои  иссохшие волосатые руки. -- Экзамен по географии?
Знай же, о изумительнейший из изумительных, что тебе неслыханно
повезло, ибо я больше кого-либо из джиннов  богат  знаниями  по
географии,  --  я,  твой  верный  слуга  Гассан Абдуррахман ибн
Хоттаб. Мы пойдем с тобой в школу, да  будут  благословенны  ее
фундамент  и  крыша! Я буду тебе незримо подсказывать ответы на
все вопросы, которые будут тебе заданы, и ты прославишься среди
учеников  своей  школы  и  среди  учеников  всех  школ   твоего
великолепного города.
   -- Спасибо, Гассан Хоттабыч, -- тяжко-тяжко вздохнул Волька.
-- Спасибо, только никаких подсказок мне не надо. Мы -- пионеры
-- принципиально  против подсказок. Мы против них организованно
боремся.
   Ну откуда было старому  джинну,  проведшему  столько  лет  в
заточении,   знать  ученое  слово  "принципиально"?  Но  вздох,
которым  его  юный  спаситель  сопроводил  свои  слова,  полные
печального  благородства,  утвердили Хоттабыча в убеждении, что
помощь его нужна Вольке ибн Алеше больше, чем когда  бы  то  ни
было.
   --   Ты  меня  очень  огорчаешь  своим  отказом,  --  сказал
Хоттабыч. -- И ведь, главное, учти:  никто  моей  подсказки  не
заметит.
   --   Ну  да!  --  горько  усмехнулся  Волька.  --  У  Сергея
Семеновича такой тонкий слух, спасу нет!
   -- Теперь ты меня не только  огорчаешь,  но  и  обижаешь,  о
Волька  ибн  Алеша. Если Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб говорит,
что никто не заметит, значит так оно и будет.
   -- Никто-никто? -- переспросил для верности Волька.
   --  Никто-никто.  То,  что  я  буду   иметь   счастье   тебе
подсказать,  пойдет  из  моих  почтительных  уст  прямо  в твои
высокочтимые уши.
   -- Просто не знаю, что мне с вами делать,  Гассан  Хоттабыч,
-- притворно вздохнул Волька. -- Ужасно не хочется огорчать вас
отказом...  Ладно,  так  и  быть!..  География  --  это тебе не
математика и не русский язык. По математике или русскому  я  бы
ни  за  что  не  согласился  на самую малюсенькую подсказку. Но
поскольку география все-таки не самый  главный  предмет...  Ну,
тогда пошли побыстрее!.. Только... -- Тут он окинул критическим
взором необычное одеяние старика. -- М-м-м-да-а-а... Как бы это
вам переодеться, Гассан Хоттабыч?
   --  Разве  мои одежды не услаждают твой взор, о достойнейший
из Волек?-- огорчился Хоттабыч.
   -- Услаждают, безусловно услаждают, -- дипломатично  ответил
Волька, -- но вы одеты... как бы это сказать... У нас несколько
другая мода... Ваш костюм слишком уж будет бросаться в глаза...
   Через минуту из дома, в котором с сегодняшнего дня проживала
семья  Костыльковых,  вышел  Волька,  держа под руку Хоттабыча.
Старик был великолепен  и  новой  парусиновой  пиджачной  паре,
украинской  вышитой сорочке и твердой соломенной шляпе канотье.
Единственное,  что  он  не  согласился  сменить,  была   обувь.
Сославшись  на  мозоли  трехтысячелетней давности, он остался в
своих розовых туфлях с загнутыми носками, которые в свое  время
свели  бы,  вероятно,  с  ума самого большого модника при дворе
калифа Гаруна аль Рашида.
   И  вот  Волька  с  преобразившимся  Хоттабычем  почти  бегом
приблизились  к  подъезду  245-й  мужской средней школы. Старик
кокетливо посмотрелся в стеклянную  дверь,  как  в  зеркало,  и
остался собой доволен.
   Пожилой  швейцар,  солидно  читавший газету, с удовольствием
отложил ее, завидев Вольку и его спутника.  Ему  было  жарко  и
хотелось поговорить.
   Перескакивая сразу через несколько ступенек, Волька помчался
вверх по лестнице. В коридорах было тихо и пустынно -- верный и
печальный  признак,  что  экзамены  уже  начались и что Волька,
следовательно, опоздал!
   -- А вы, гражданин, куда? -- благожелательно спросил швейцар
Хоттабыча, последовавшего было за своим юным другом.
   -- Ему к  директору  нужно!  --  крикнул  сверху  Волька  за
Хоттабыча.
   --   Извините,  гражданин,  директор  занят.  Он  сейчас  ва
экзаменах. Зайдите, пожалуйста, ближе к вечеру.
   Хоттабыч сердито насупил брови:
   -- Если мне будет позволено, о почтенный старец, я предпочел
бы подождать его здесь. -- Затем он крикнул Вольке: -- Спеши  к
себе  в  класс, о Волька ибн Алеша, я верю, ты потрясешь своими
знаниями учителей своих и товарищей своих!
   -- Вы ему,  гражданин,  дедушкой  приходитесь  или  как?  --
попытался швейцар завязать разговор.
   Но  Хоттабыч,  пожевав  губами,  промолчал.  Он  считал ниже
своего достоинства беседу с привратником.
   -- Разрешите предложить вам  кипяченой  воды,  --  продолжал
между тем швейцар. -- Жара сегодня -- не приведи господь.
   Налив  из графина полный стакан, он повернулся, чтобы подать
его неразговорчивому незнакомцу, и с ужасом убедился,  что  тот
пропал   неизвестно  куда,  словно  сквозь  паркет  провалился.
Потрясенный этим невероятным  обстоятельством,  швейцар  залпом
опрокинул  в  себя воду, предназначенную для Хоттабыча, налил и
осушил второй стакан, третий и остановился только тогда,  когда
в  графине  не  осталось ни единой капли. Тогда он откинулся на
спинку стула и стал в изнеможении обмахиваться газетой.
   А в это время на втором этаже,  как  раз  над  швейцаром,  в
шестом  классе "Б", происходила не менее волнующая сцена. Перед
классной доской, увешанной географическими картами, за  столом,
по-парадному  покрытым  сукном, разместились учителя во главе с
директором школы Павлом  Васильевичем.  Перед  ними  сидели  на
партах чинные, торжественно подтянутые ученики. В классе стояла
такая  тишина,  что  слышно было, как где-то под самым потолком
монотонно гудит одинокая муха. Если бы ученики  шестого  класса
"Б"  всегда  вели  себя  так  тихо, это был бы безусловно самый
дисциплинированный класс во всей Москве.
   Нужно, однако, подчеркнуть, что тишина в классе была вызвана
не только экзаменационной обстановкой, но и тем, что выкликнули
к доске Костылькова, а его в классе не оказалось.
   --  Костыльков  Владимир!  --  повторил  директор  и  окинул
недоумевающим взглядом притихший класс.
   Стало еще тише.
   И  вдруг  из  коридора  донесся гулкий топот чьих-то бегущих
ног, и в тот самый момент, когда директор в третий и  последний
раз  провозгласил  "Костыльков Владимир!", с шумом распахнулась
дверь и запыхавшийся Волька пискнул:
   -- Я!
   -- Пожалуй к доске, -- сухо промолвил директор. --  о  твоем
опоздании мы поговорим позже.
   --  Я... я... я болен, -- пробормотал Волька первое, что ему
пришло в голову, и неуверенным шагом приблизился к столу.
   Пока он размышлял, какой бы из разложенных на столе  билетов
ему выбрать, в коридоре прямо из стены появился старик Хоттабыч
и  с  озабоченным  видом  прошел сквозь другую стену в соседний
класс.
   Наконец  Волька  решился:  взял  первый  попавшийся   билет,
медленно-медленно,   пытая   свою   судьбу,  раскрыл  его  и  с
удовольствием убедился, что ему предстоит отвечать  про  Индию.
Как  раз про Индию он знал много. Он и давно интересовался этой
страной.
   -- Ну что ж, -- сказал директор, -- докладывай.
   Начало билета Волька даже помнил слово в слово по  учебнику.
Он  раскрыл  рот  и  хотел  сказать,  что  полуостров  Индостан
напоминает по своим очертаниям треугольник, что омывается  этот
огромный   треугольник   Индийским   океаном   и  его  частями:
Аравийским морем -- на  западе  и  Бенгальским  заливом  --  на
востоке, что на этом полуострове расположены две большие страны
--  Индия и Пакистан, что населяет их добрый, миролюбивый народ
со старинной и богатой культурой, что американские и английские
империалисты все время  нарочно  стараются  поссорить  обе  эти
страны,  и так далее и тому подобное. Но в это время в соседнем
классе Хоттабыч прильнул к  стенке  и  трудолюбиво  забормотал,
приставив ко рту ладонь трубкой:
   -- Индия, о высокочтимый мой учитель...
   И  вдруг  Волька,  вопреки собственному желанию, стал пороть
совершенно несусветную чушь:
   -- Индия, о высокочтимый мой  учитель,  находится  почти  на
самом  краю земного диска и отделена от этого края безлюдными и
неизведанными пустынями, ибо на  восток  от  нее  не  живут  ни
звери,  ни  птицы.  Индия -- очень богатая страна, и богата она
золотом, которое там не копают из земли, как в других  странах,
а   неустанно,  день  и  ночь,  добывают  особые,  золотоносные
муравьи, каждый из которых величиной почти с собаку.  Они  роют
себе  жилища  под  землею  и  трижды  в сутки выносят оттуда на
поверхность золотой песок и самородки и  складывают  в  большие
кучи.  Но  горе  тем  индийцам,  которые  без  должной сноровки
попытаются похитить это золото! Муравьи  пускаются  за  ними  в
погоню, и, настигнув, убивают на месте. С севера и запада Индия
граначит  со  страной, где проживают плешивые люди. И мужчины и
женщины, и взрослые и дети -- все плешивые  в  этой  стране,  и
питаются   эти  удивительные  люди  сырой  рыбой  и  древесными
шишками. А еще ближе к ним лежит страна, в  которой  нельзя  ни
смотреть  вперед,  ни  пройти,  вследствие  того,  что.  там  в
неисчислимом множестве рассыпаны перья. Перьями  заполнены  там
воздух и земля: они-то и мешают видеть...
   --   Постой,   постой,   Костыльков!  --  улыбнулся  учитель
географии. -- Никто тебя  не  просит  рассказывать  о  взглядах
древних  на  географию  Азии.  Ты расскажи современные, научные
данные об Индии.
   Ах, как Волька был бы счастлив  изложить  свои  познания  по
этому  вопросу!  Но  что  он мог поделать, ее уже больше не был
властен над своей речью и своими  поступками!  Согласившись  на
подсказку   Хоттабыча,   он  стал  безвольной  игрушкой  в  его
доброжелательных,   но   невежественных   руках.    Он    хотел
подтвердить, что, конечно, то, что он только что сказал, ничего
общего  не  имеет  с  данными современной науки, но Хоттабыч за
стеной недоуменно пожал плечами, отрицательно мотнув головой, и
Волька здесь, перед экзаменационным столом, вынужден был  также
пожать плечами и отрицательно мотнуть головой:
   --  То,  что  я  имел  честь  сказать  тебе, о высокочтимый,
основано на самых достоверных источниках, и  на  более  научных
сведений  об  Индии,  чем  те,  которые  только  что,  с твоего
разрешения, сообщил тебе.
   -- С каких это пор ты,  Костыльков,  стал  говорить  старшим
"ты"? -- удивился учитель географии. -- И прекрати, пожалуйста,
отвечать   не   по   существу.   Ты   на   экзамене,  а  не  на
костюмированным вечере. Если ты  не  знаешь  этого  билета,  то
честнее будет так и сказать. Кстати, что ты там такое наговорил
про земной диск. Разве тебе не известно, что Земля-шар!
   Известно   ли   Вольке  Костылькову,  действительному  члену
астрономического кружка при Московском планетарии, что Земля --
шар! Да ведь это знает любой первоклассник!
   Но  Хоттабыч  за  стеной   рассмеялся,   и   Волька   только
усмехнулся:
   --  Ты изволишь шутить над твоим преданнейшим учеником! Если
бы Земля была шаром, воды стекли бы с нее вниз и люди умерли бы
от  жажды,  а  растения  засохли.  Земля,  о   достойнейший   и
благороднейший  из  преподавателей и наставников, имела и имеет
форму плоского диска и омывается со всех сторон  величественной
рекой, называемой "Океан". Земля покоится на шести слонах, а те
стоят на огромной черепахе. Вот как устроен мир, о учитель!
   Экзаменаторы   смотрели   на   Вольку  со  все  возрастающим
удивлением.  Тот  от   ужаса   и   сознания   своей   полнейшей
беспомощности покрылся холодным потом.
   Ребята  в  классе  все  еще  не могли разобраться, что такое
произошло с их товарищем, но кое-кто начинал  посмеиваться.  Уж
очень  это  забавно получилось про страну плешивых, про страну,
наполненную перьями,  про  золотоносных  муравьев  величиной  с
собаку,  про  плоскую Землю, покоящуюся на шести слонах и одной
черепахе. Что касается Жени  Богорада,  закадычного  Волькиного
приятеля   и   звеньевого   его   звена,  то  он  не  на  шутку
встревожился.  Кто-кто,  он-то  отлично  знал,  что  Волька  --
староста  астрономического  кружка и уж во всяком случае знает,
что Земля -- шар. Неужели Волька ни с того,  ни  с  сего  вдруг
решил  хулиганить,  и  где  --  на  экзаменах? Очевидно, Волько
заболел. Но чем? Что это  за  странная,  небывалая  болезнь?  И
потом,  очень обидно за звено. Все экзамены шло первым по своим
показателям, и вдруг все летит кувырком из-за  нелепых  ответов
Костылькова,   такого   дисциплинированного   и   сознательного
пионера!
   -- Ты все это  серьезно,  Костыльков?  --  спросил  учитель,
начиная сердиться.
   -- Серьезно, о учитель -- отвечал Волька.
   --  И  тебе  нечего  добавить?  Неужели  ты  полагаешь,  что
отвечаешь по существу твоего билета?
   -- Нет, не имею, -- отрицательно  покачал  головой  там,  за
стенкой, Хоттабыч.
   Н  Волька,  изнывая  от  чувства  своей  беспомощности перед
силой, толкающей его  к  провалу,  также  сделал  отрицательный
жест.
   -- Нет, не имею. Разве только, что горизонты в богатой Индии
обрамлены золотом и жемчугами.
   -- Невероятно, -- развел руками экзаменатор.
   Не  может  быть, чтобы Костыльков хотел подшутить над своими
учителями.
   Он нагнулся и шепнул на ухо директору:
   -- По-моему, мальчик не совсем здоров.
   -- Очень может быть, -- согласился директор.
   Экзаменаторы, искоса бросая быстрые взгляды па Вольку, стали
тихо совещаться. Потом  Сергей  Семенович,  учитель  географии,
прошептал:
   -- Попробуем задать ему вопрос исключительно для того, чтобы
он успокоился. Разрешите задать из прошлогоднего курса?
   Все согласились, и Сергей Семенович обратился к Вольке:
   --  Ну,  Костыльков,  успокойся,  вытри слезы, не нервничай.
Можещь ты нам рассказать для начала о том, что такое  горизонт?
Это из курса пятого класса.
   --  О  горизонте?  --  обрадовался  Волька.  --  Это, Сергей
Семенович, очень  просто:  Горизонтом  называется  воображаемая
линия...
   Но  снова за стеной закопошился Хоттабыч, и Волька снова пал
жертвой подсказки.
   -- Горизонтом, о высокочтимый учитель, -- поправился он,  --
горизонтом   я   назову   ту   грань,   где  хрустальный  купол
соприкасается с краем Земля.
   -- Час от часу не легче! Как прикажешь понимать  твои  слова
насчет  хрустального  купола небес: в буквальном или переносном
смысле слова?
   -- В буквальном, о учитель, -- подсказал из соседнего класса
Хоттабыч.
   И Вольке пришлось вслед за ним повторить:
   -- В буквальном, о учитель.
   -- В переносное! -- прошипел ему кто-то с задней скамейки.
   Но Волька снова промолвил:
   -- Конечно, в буквальном.
   -- Значит, как же? -- все еще не верил  своим  ушам  учитель
геограафии.-- Значит, небо, по-твоему, твердый купол?
   -- Твердый.
   -- И, значит, есть такое место, где Земля кончается?
   -- Есть такое место, о высокочтимый мой учитель.
   За    стеной   Хоттабыч   одобрительно   кивал   головой   и
удовлетворенно потирал свои сухие ладошки.
   В  классе  наступила  напряженная  тишина.  Самые  смешливые
ребята  перестали  улыбаться:  с  Волькой определенно творилось
неладное.
   Директор встал из-за стола, озабоченно пощупал Волькин  лоб.
Температуры не было.
   Но  Хоттабыч  за  стеной растрогался, отвесил низкий поклон,
коснулся, по восточному обычаю,  лба  и  груди  и  зашептал.  И
Волька,  понуждаемый той же недоброй силой, в точности повторил
эти движения:
   -- Благодарю тебя,  о  великодушнейший  Павел  ибн  Василий!
Благодарю  тебя за беспокойство, но оно ни к чему. Оно излишне,
ибо я, хвала аллаху, совершенно здоров.
   Это получилось на редкость нелепо и смешно.  Но  так  велика
была  уже  тревога ребят за Вольку, что ни у кого из них и тени
улыбки на лице не появилось. А директор ласково взял Вольку  за
руку, вывел из класса и погладил по поникшей голове:
   --  Ничего  Костыльков,  не  унывай...  Видимо, ты несколько
переутомился... Придешь, когда хорошенько отдохнешь, ладно?
   -- Ладно, -- сказал Волька.  --  Только,  Павел  Васильевич,
честное  пионерское,  я  нисколько,  ну  совсем  нисколечко  не
виноват!
   -- А я тебя ни в чем и не виню, -- мягко  отвечал  директор.
-- Знаешь, давай заглянем к Петру Иванычу.
   Петр  Иваныч -- школьный доктор -- минут десять выслушивал и
выстукивал Вольку, заставил его зажмурить глаза, вытянуть перед
собой руки и стоять с растопыренными пальцами, постучал по  его
ноге  ниже коленки, чертил стетоскопом линии на его голом теле.
За это время Волька окончательно пришел в себя. Щеки его  снова
покрылись румянцем, настроение поднялось.
   --  Совершенно  здоровый  мальчик,  --  сказал  Петр  Иваныч
директору. --  То  есть,  прямо  скажу:  на  редкость  здоровый
мальчик!  Надо  полагать,  сказалось  небольшое  переутомление.
Переусердствовал   перед   экзаменами...    А    так    здоров,
здо-о-о-ро-о-ов! Микула Селянинович, да и только!
   Это  не  помешало  ему  на  всякий  случай накапать в стакан
каких-то капель, и Микуле Селяниновичу пришлось  скрепя  сердце
проглотить их.
   И  тут  Вольке  пришла  в  голову шальная мысль. А что, если
именно  здесь,  в  кабинете  Петра  Иваныча,   воспользовавшись
отсутствием  Хоттабыча,  попробовать  сдать  Павлу  Васильевичу
экзамен?
   -- Павел Васильевич! -- обратился он к директору. --  Вот  и
Петр  Иваныч  говорит, что я здоров. Разрешите, я вам тут же на
все вопросы отвечу по географии. Вот вы увидите...
   -- Ни-ни-ни! -- замахал руками Петр Иваныч.  --  Ни  в  коем
случае  не  рекомендую.  Пусть лучше ребенок несколько денечков
отдохнет. География от него никуда не убежит.
   -- Что верно, то верно, --  облегченно  промолвил  директор,
довольный,  что все в конечном счете так благополучно обошлось.
-- Иди-ка ты, дружище Костыльков, до дому, до хаты  и  отдыхай.
Отдохнешь  хорошенько  --  приходи  и  сдавай. Я уверен, что ты
обязательно сдашь на пятерку... А вы как думаете, Петр Иваныч?
   -- Такой богатырь? Да он меньше чем на пять с плюсом  ни  за
что не пойдет!
   --  Да,  вот  что...  --  сказал  директор. -- А не лучше ли
будет, если кто-нибудь его проводит до дому?
   -- Что вы, что вы, Павел Васильевич? -- всполошился  Волька.
-- Я отлично сам дойду.
   Не  хватало только, чтобы провожатый столкнулся носом к носу
с этим каверзным стариком Хоттабычем!
   Волька выглядел уже совсем хорошо,  и  Павел  Васильевич  со
спокойной душой отпустил его домой.
   В  коридоре  за  Волькиной  спиной  возник  из стены сияющий
Хоттабыч,  но,  заметив  директора,  снова  исчез.  А   Волька,
простившись   с   Павлом  Васильевичем,  спустился  по  широкой
лестнице в вестибюль.
   Ему бросился навстречу швейцар.
   -- Костыльков! Тут с тобой дедушка  приходил  или  кто,  так
он...
   Но как раз в это время из стены появился старик Хоттабыч. Он
был весел, очень доволен собой и что-то напевал себе под нос.
   --  Ой!  -- тихо вскрикнул швейцар и тщетно попытался налить
себе воды из пустого графина.
   А когда он поставил графин на место и оглянулся, в вестибюле
не было ни Вольки Костылькова, ни его загадочного спутника. Они
уже вышли на улицу и завернули за угол.
   -- Заклинаю  тебя,  о  юный  мой  повелитель,  --  горделиво
обратился  Хоттабыч, нарушив довольно продолжительное молчание,
-- потряс ли ты своими  знаниями  учителей  своих  и  товарищей
своих?
   --  Потряс!  --  вздохнул Болька и с ненавистью посмотрел на
старика.
   Хоттабыч самодовольно ухмыльнулся.







   Домой идти не хотелось. На душе у Вольки было отвратительно,
и старик почуял что-то неладное. Конечно, он не подозревал, как
подвел Вольку. Но было ясно, что мальчик чем-то недоволен и что
виноват в этом, очевидно, не кто иной, как  именно  он,  Гассан
Абдуррахман  ибн  Хоттаб.  Надо  было развлечь Вольку, поскорее
рассеять его дурное настроение.
   -- Угодны ли твоему сердцу,  о  подобный  луне,  рассказы  о
приключениях   удивительных   и   необыкновенных?   --   лукаво
осведомился он у насупившегося Вольки. -- Известно ли  тебе,  к
примеру, история о трех черных петухах багдадского цирюльника и
его  хромом  сыне? А о медном верблюде с серебряным горбом? А о
водоносе Ахмете и его волшебном ведре?
   Волька сердито промолчал,  но  старик  не  смутился  этим  и
торопливо начал:
   --  Да  будет  тебе  известно,  о  прекраснейший из учащихся
мужской средней школы,  что  жил  некогда  в  Багдаде  искусный
цирюльник,  по  имени  Селим, и были у него три петуха и хромой
сын, по прозванию Бадья. И случилось так, что проходил мимо его
лавки  калиф  Гарун  аль  Рашид...   Только   знаешь   что,   о
внимательнейший  из  отроков:  не  присесть ли нам на ближайшую
скамью, дабы твои молодые ноги не устали от хождения  во  время
этой длинной и поучительной истории?
   Волька  согласился:  они  уселись на бульваре в холодке, под
сенью старой липы.
   Битых  три  с  половиной  часа  рассказывал   Хоттабыч   эту
действительно   весьма  занимательную  историю  и  закончил  ее
коварными  словами:  "Но  еще  удивительней  повесть  о  медном
верблюде  с  серебряным горбом". И тут же, не переводя дыхания,
принялся излагать ее, пока не дошел до  слов:  "Тогда  иноземец
взял  уголек  из  жаровни  и  нарисовал  им  на стене очертания
верблюда, и верблюд тот  взмахнул  хвостом,  качнул  головой  и
сошел со стены на дорожные камни..."
   Здесь   он   остановился,  чтобы  насладиться  впечатлением,
которое рассказ об оживлении рисунка произведет  на  его  юного
слушателя.  Но Хоттабыча ждало разочарование: Волька достаточно
насмотрелся в  жизни  мультипликационных  фильмов.  Зато  слова
Хоттабыча навели его на интересную мысль.
   --  Знаешь  что,  --  сказал  он,  -- давай сходим в кино. А
историю ты мне после доскажешь, после кино.
   -- Твои слова  для  меня  закон,  о  Волька  ибн  Алеша,  --
смиренно  отвечал  старик. -- Но скажи мне, сделай милость, что
ты подразумеваешь под этим непонятным словом "кино"? Не баня ли
это? Или, может быть, так у вас  называется  базар,  где  можно
погулять и побеседовать со своими друзьями и знакомыми?
   -- Ну и ну! -- поразился Волька. -- Любой ребенок знает, что
такое  кино.  Кино  -- это... -- Тут он неопределенно поводил р
воздухе рукой и добавил: -- Ну, в общем, придем -- увидишь.
   Над кассой  кинотеатра  "Сатурн"  висел  плакат:  "Детям  до
шестнадцати лет вход на вечерние сеансы воспрещен".
   --  Что  с тобой, о красивейший из красавцев? -- всполошился
Хоттабыч, заметив, что Волька снова помрачнел.
   -- А то со мной, что мы  опоздали  на  дневные  сеансы!  Уже
пускают   только  с  шестнадцати  лет...  Прямо  не  знаю,  что
делать... Домой идти не хочется...
   -- Ты не пойдешь домой! -- вскричал Хоттабыч. -- Не  пройдет
и  двух  мгновений, как нас пропустят, и мы пройдем, окруженные
уважением,   которого   ты   заслуживаешь    своими    поистине
бесчисленными  способностями!..  Только  гляну,  какие листочки
показывают посетители той суровой женщине, что стоит у входа  в
любезное твоему сердцу кино...
   "Старый  хвастунишка!"-- раздраженно подумал Волька. И вдруг
он обнаружил в правом кулаке два билета.
   --  Ну,  идем!  --  сказал  Хоттабыч,   которого   буквально
распирало от счастья. -- Идем, теперь-то они тебя пропустят.
   -- Ты уверен?
   -- Так же, как в том, что тебя ожидает великое будущее!
   Он  подтолкнул  Вольку  к  зеркалу, висевшему неподалеку. Из
зеркала на вольку, оторопело разинув  рот,  смотрел  мальчик  с
роскошной русой бородой на пышущем здоровьем веснушчатом лице.







   Торжествующий  Хоттабыч поволок Вольку по лестнице на второй
этаж, в фойе.
   Около самого входа в зрительный зал  томился  Женя  Богорад,
предмет  всеобщей  зависти  учеников  шестого  класса "Б". Этот
баловень  судьбы   приходился   родным   племянником   старшему
администратору  кинотеатра  "Сатурн", поэтому его пропускали на
вечерние сеансы. Ему бы по этому случаю жить да  радоваться,  а
он,   представьте  себе,  невыносимо  страдал.  Он  страдал  от
одиночества. Ему до зарезу нужен был собеседник, с  которым  он
мог  бы  обсудить поразительное поведение Вольки Костылькова на
сегодняшних экзаменах по географии. И, как назло, -- ни  одного
знакомого!
   Тогда  он решил сойти вниз. Авось там кого-нибудь пошлет ему
судьба. На лестничной площадке его чуть не сшиб с ног старик  в
канотье   и   расшитых  сафьяновых  туфлях,  который  тащил  за
руку-кого бы выдумали? --  самого  Вольку  Костылькова!  Волька
почему-то прикрывал лицо обеими руками.
   -- Волька! -- обрадовался Богорад. -- Костыльков!..
   Но,   в   отличии  от  Жени,  Волька,  очевидно,  ничуть  не
обрадовался этой встрече. Больше того: он сделал вид, будто  не
узнал  своего  лучшего приятеля, и метнулся в самую гущу толпы,
слушавшей оркестр.
   -- Ну и не надо! -- обиделся Женя и  пошел  в  буфет  выпить
стаканчик ситро.
   Поэтому  он не видел, как вокруг странного старичка и Вольки
начал толпиться народ. Когда же он сам  попытался  протолкаться
туда,  куда,  по  неизвестной  для  него  причине,  устремилось
столько  любопытных,  его  приятеля  окружала  плотная  и   все
растущая  толпа.  Громыхая  откидными  сиденьями, люди покидали
кресла перед эстрадой, Вскоре оркестр играл уже  перед  пустыми
креслами.
   --  Что случилось? -- тщетно спрашивал Женя, отчаянно орудуя
руками. --  Если  несчастный  случай,  так  я  могу  отсюда  по
телефону     позвонить...    У    меня    здесь    дядя-старший
администратор... В чем дело?..
   Но никто толком не знал, в чем дело. И так как почти  никому
ничего  не  было  видно  и все интересовались, что же там такое
происходит, внутри тесного человеческого  кольца,  и  все  друг
друга  расспрашивали  и  обижались,  не получая вразумительного
ответа, то  толпа  вскоре  так  разгалделась,  что  даже  стала
заглушать  звук оркестра, хотя все музыканты старались по этому
случаю играть как можно громче.
   Тогда на шум прибежал Женин дядя, взгромоздился  на  стул  и
крикнул:
   --  Пожалуйста,  разойдитесь, граждане!.. Что вы, бородатого
ребенка не видели, что ли?
   Лишь только эти слова донеслись до буфета, все бросили  пить
чай и прохладительные напитки и кинулись смотреть на бородатого
ребенка.
   --  Волька! -- заорал на все фойе Женя, отчаявшись пробиться
внутрь заветного кольца. -- Я ничего не вижу!.. А ты  видишь?..
Он здорово бородатый?..
   --  Ой,  батюшки!  --  чуть  не  взвыл  от тоски злополучный
Волька. -- Только и не хватало, чтобы он...
   -- Несчастный мальчик! -- сочувственно завздыхали окружающие
его любопытные. -- Такое уродство!.. Неужели медицина бессильна
помочь?..
   Сначала Хоттабыч неправильно  расценивал  внимание,  которое
уделяли  его  юному  другу.  Ему  поначалу показалось, что люди
сгрудились, чтобы выразить свое уважение Вольке. Потом это  его
начало сердить.
   --  Разойдитесь,  почтеннейшие!  -- рявкнул он, перекрывая и
гул толпы и звуки оркестра. -- Разойдитесь,  или  я  сотворю  с
вами нечто страшное!..
   Какая-то школьница с перепугу ударилась в слезы. Но взрослых
Хоттабыч  только  рассмешил.  Ну,  в самом деле, чего страшного
можно было  ожидать  от  этого  забавного  старичка  в  нелепых
розовых  туфлях? Стоит только ткнуть его покрепче пальцем, и он
рассыплется.
   Нет, никто не принял  всерьез  угрозу  Хоттабыча.  А  старик
привык, чтобы его слова приводили людей в трепет. Сейчас он уже
был  оскорблен  и  за  Вольку  и  за себя и все больше и больше
наливался яростью. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы  в
эту  самую  минуту  не  прозвенел  звонок.  Распахнулись  двери
зрительного зала, и все пошли занимать свои места.  Женя  хотел
было  воспользоваться  этим  и  хоть  одним  глазком глянуть на
небывалое чудо. Но та же самая толпа, которая раньше мешала ему
пробиться, сейчас стиснула его со всех  сторон  и,  помимо  его
воли, потащила с собой зрительный зал.
   Едва  он успел добежать до первого ряда и усесться, как свет
погас.
   -- Фу! -- облегченно вздохнул Женя. -- Чуть  не  опоздал.  А
бородатого мальчика я еще перехвачу, когда кончится сеанс...
   Тем  не менее он все же взволнованно ерзал на стуле, пытаясь
разглядеть где-то позади себя это поразительное чудо природы.
   -- Мальчик, брось елозить!..  Мешаешь!  --  рассердился  его
сосед справа. -- Сиди спокойно!
   Но,  к  великому  его  удивлению,  беспокойного мальчика уже
рядом с ним не оказалось.
   -- "Пересел! -- с завистью подумал недавний Женин сосед.  --
Конечно,  мало радости сидеть в первом ряду. Одна порча глаз...
Мальчишке что?  Пересел  на  чужое  место.  В  крайнем  случае,
прогонят, так мальчику не стыдно..."
   Последними, когда в зрительном зале было уже темно, покинули
фойе Вольку с Хоттабычем.
   По  правде говоря, Волька сначала так расстроился, что решил
уйти из кино, не посмотрев картины. Но тут взмолился Хоттабыч.
   -- Если тебе столь неугодна борода, которой я тебя украсил в
твоих же интересах, то я тебя освобожу от нее, лишь  только  мы
усядемся  на  наши  места.  Это  мне ничего не стоит. Пойдем же
туда, куда пошли все остальные, ибо мне не терпится узнать, что
такое  кино.  Сколь  прекрасно  оно  должно  быть,  если   даже
умудренные  опытом  мужи  посещают  его  в  столь изнурительный
летний зной!
   И действительно, только они уселись  на  свободные  места  в
шестом ряду, как Хоттабыч щелкнул пальцами левой руки.
   Но  вопреки  его  обещаниям,  ничего  с Волькиной бородой не
произошло.
   -- Что же ты мешкаешь? -- спросил Волька. -- А еще хвастал!
   -- Я не хвастал, о прекраснейший из учащихся шестого  класса
"Б".  Я,  к  счастью,  вовремя передумал. Если у тебя не станет
бороды, тебя выгонят из любезного твоему сердцу кино.
   Как вскоре выяснилось, старик слукавил.
   Но Волька этого еще не знал. Он сказал:
   -- Ничего, отсюда уже не выгонят.
   Хоттабыч сделал вид, будто не слышал этих слов.
   Волька повторил, и Хоттабыч снова прикинулся глухим.
   Тогда Волька повысил голос:
   -- Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб!
   -- Слушаю, о юный мой повелитель,  --  покорно  ответствовал
старик.
   -- Нельзя ли потише? -- сказал кто-то из соседей.
   Волька  продолжал  шепотом, нагнувшись к самому уху печально
поникшего Хоттабыча:
   -- Сделай так, чтобы немедленно не стало у меня этой  глупой
бороды.
   --  Нисколько она не глупая! -- прошептал в ответ старик. --
Это в высшей степени почтенная и благообразная борода.
   -- Сию же секунду! Слышишь, сию же секунду!
   -- Слушаю и повинуюсь, -- снова промолвил Хоттабыч и  что-то
зашептал, сосредоточенно прищелкивая пальцами.
   Растительность на Волькином лице оставалась без изменения.
   -- Ну? -- сказал Волька нетерпеливо.
   --  Еще один миг, о благословеннейший Волька ибн Алеша... --
отозвался старик, продолжая нервно шептать и щелкать.
   Но борода и не думала исчезать с Волькиного лица.
   -- Посмотри, посмотри, кто там  сидит  в  девятом  ряду!  --
прошептал  вдруг Волька, забыв на время о своей беде. В девятом
ряду сидели  два  человека,  ничем,  по  мнению  Хоттабыча,  не
примечательные.
   --  Это  совершенно  чудесные  актеры!  --  с жаром объяснил
Волька и назвал две фамилии, известные любому нашему  читателю.
Хоттабычу они, конечно, ничего не говорили,
   --  Ты  хочешь  сказать,  что оки лицедеи? -- снисходительно
улыбнулся старик. -- Они пляшут на канате?
   -- Они играют в кино! Это известнейшие киноактеры,  вот  кто
они!
   -- Так почему же они не играют? Почему они сидят сложа руки?
-- с  осуждением  осведомился  Хоттабыч.  --  Это, видно, очень
нерадивые лицедеи, и мне больно, что ты  их  столь  необдуманно
хвалишь, о кино моего сердца.
   --  Что  ты!  -- рассмеялся Волька. -- Киноактеры никогда не
играют в кинотеатрах. Киноактеры играют в киностудиях.
   -- Значит, мы сейчас будем лицезреть игру не киноактеров,  а
каких-нибудь других лицедеев?
   --   Нет,   именно  киноактеров.  Понимаешь,  они  играют  в
киностудиях, а мы смотрим их игру в кинотеатрах. По-моему,  это
понятно любому младенцу.
   --  Ты  болтаешь,  прости  меня.  что-то  несуразное,  --  с
осуждением сказал Хоттабыч. -- Но я не сержусь на тебя, ибо  не
усматриваю  в  твоих  словах преднамеренного. желания подшутить
над твоим покорнейшим слугой. Это на тебя, видимо, влияет жара,
царящая в этом помещении.  Увы,  я  не  вижу  ни  одного  окна,
которое можно было бы растворить, чтобы освежить воздух.
   Волька понял, что за те несколько минут, которые остались до
начала  сеанса,  ему  никак  не  растолковать  старику,  в  чем
сущность работы киноактеров, и  решил  отложить  объяснения  на
потом.  Тем  более,  что  он  вспомнил  об обрушившейся на него
напасти.
   -- Хоттабыч, миленький, ну что  тебе  стоит,  ну  постарайся
поскорее!
   Старик  тяжело  вздохнул, вырвал из своей бороды один волос,
другой, третий, затем в сердцах выдернул  из  нее  сразу  целый
клок  и  стал  с  ожесточением рвать их на мелкие части, что-то
сосредоточенно  приговаривая  и  не  спуская  глаз  с   Вольки.
Растительность  на пышущей здоровьем физиономии его юного друга
не только не исчезла -- она даже не шелохнулась. Тогда Хоттабыч
принялся щелкать пальцами  в  самых  различных  сочетаниях:  то
отдельными пальцами, то всей пятерней правой руки, то левой, то
сразу  пальцами  обеих  рук,  то раз пальцами правой руки и два
раза левой, то наоборот. Но все было напрасно. И тогда Хоттабыч
вдруг принялся с треском раздирать свои одежды.
   -- Ты что, с ума сошел? -- испугался Волька. -- Что  это  ты
делаешь?
   -- О горе мне! -- прошептал в ответ Хоттабыч и стал царапать
себе   лицо.  --  О  горе  мне!..  Тысячелетия,  проведенные  в
проклятом сосуде, увы, дали  себя  знать!  Отсутствие  практики
губительно  отразилось  па моей специальности... Прости меня, о
юный мой спаситель, но  я  ничего  не  могу  поделать  с  твоей
бородой!..   О   горе,   горе   мне,   бедному  джинну  Гассану
Аодуррахману ибн Хоттабу!..
   -- Что ты там такое шепчешь? --  спросил  Волька.  --  Шепчи
отчетливей. Я ничего не могу разобрать.
   И Хоттабыч отвечал ему, тщательно раздирая на себе одежды:
   --  О  драгоценнейший из отроков, о приятнейшчй из приятных,
не обрушивай на  меня  свой  справедливый  гнев!..  Я  не  могу
избавить тебя от бороды!.. Я позабыл, как это делается!..
   --  Имейте  совесть, граждане! -- зашипели на них соседи. --
Успеете  наговориться  дома.   Ведь   вы   мешаете!..   Неужели
обращаться к билетеру?
   -- Позор на мою старую голову! -- еле слышно заскулил теперь
Хоттабыч.  --  Забыть такое простое волшебство! И кто забыл? Я,
Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, могущественный  из  джиннов,  я,
тот самый Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, с которым двадцать лет
ничего  не  мог  поделать  сам  Сулейман  ибн  Дауд, мир с ними
обоими!..
   --  Не  хнычь!  --  прошептал  Волька,  не  скрывая   своего
презрения.  --  Скажи  по-человечески, надолго ты меня наградил
этой бородой?
   -- О нет,  успокойся,  мой  добрый  повелитель!  --  отвечал
старик.  --  К  счастью,  я  околдовал  тебя малым колдовством.
Завтра к этому времени лицо у тебя снова станет гладким, как  у
новорожденного...   А   может  быть,  мне  еще  раньше  удастся
припомнить, как расколдовывается малое колдовство...
   Как раз к этому времени на экране  кончились  многочисленные
надписи,  которыми  обычно  начинается всякая картина, потом на
нем  появились,  задвигались  и   заговорили   люди.   Хоттабыч
самодовольно шепнул Вольке:
   --  Ну,  это  я  все понимаю. Это очень просто. Все эти люди
пришли сюда сквозь стену. Это я тоже умею.
   -- Ничего ты не понимаешь! --  улыбнулся  Волька  невежеству
старика. -- Кино, если хочешь знать, построено по принципу...
   Из  передних  и задних рядов зашикали, и Волькины объяснения
прервались на полуслове.
   С минуту Хоттабыч сидел  как  зачарованный.  Потом  он  стал
возбужденно ерзать, то и дело оборачиваясь назад, где в девятом
ряду,  как  помнят  наши  читатели, сидели два киноактера, и он
проделал это несколько раз, пока окончательно не убедился,  что
они одновременно сидят позади него, чинно сложив руки на груди,
и   несутся   верхом   на  быстрых  лошадях  там,  впереди,  на
единственной освещенной стене этого загадочного помещения.
   Побледневший,  с  испуганно  приподнятыми  бровями,   старик
щепнул Вольке:
   -- Посмотри назад, о бесстрашный Волька ибн Алеша!
   --  Ну да, -- сказал Волька, -- это киноактеры. Они играют в
этой картине главные роли и пришли посмотреть, нравится ли нам,
зрителям, их игра.
   -- Мне не нравится!  --  быстро  сообщил  Хоттабыч.  Мне  не
нравится,  когда люди раздваиваются. Даже я не умею в одно и то
же время сидеть сложа руки на стуле и скакать на стремительной,
ветру подобной лошади. Это даже Сулейман ибн Дауд -- мир с ними
обоими! -- не умел делать. И мне поэтому страшно.
   -- Все в порядке, -- покровительственно  усмехнулся  Волька.
--  Посмотри  на  остальных  зрителей. Видишь, никто не боится.
Потом я тебе объясню, в чем дело.
   Вдруг могучий паровозный  гудок  прорезал  тишину.  Хоттабыч
схватил Вольку за руку.
   -- О царственный Волька! -- прошептал он, обливаясь холодным
потом.   --   Я  узнаю  этот  голос.  Это  голос  царя  джиннов
Джирджиса!.. Бежим, пока не поздно!
   -- Ну что за чушь! Сиди спокойно!.. Ничто нам не угрожает.
   -- Слушаю  и  повинуюсь,  --  покорно  пролепетал  Хоттабыч,
продолжая дрожать.
   Но  ровно  через  секунду, когда на экране помчался прямо на
зрителей  громко  гудящий  паровоз,  пронзительный  крик  ужаса
раздался в зрительном зале.
   --  Бежим!..  Бежим!..  --  вопил не своим голосом Хоттабыч,
улепетывая из зала.
   Уже у самого  выхода  он  вспомнил  о  Вольке,  в  несколько
прыжков вернулся за ним, схватил за локоть и потащил к дверям:
   -- Бежим, о Волька ибн Алеша! Бежим, пока не поздно!..
   -- Граждане... -- начал билетер, преграждая им дорогу.
   Но сразу вслед за этим он вдруг совершил в воздухе красивую,
очень   длинную   дугу  и  очутился  на  эстраде,  перед  самым
экраном...
   -- Чего ты кричал? Чего  ты  развел  эту  дикую  панику?  --
сердито спросил уже на улице Волька у Хоттабыча.
   И тот ответил:
   --  Как  же  мне  было  не  кричать, когда над тобой нависла
страшнейшая  из  возможных  опасностей!  Прямо  на  нас  несся,
изрыгая  огонь  и  смерть, великий шайтан Джирджис ибн Реджмус,
внук тетки Икриша!
   -- Какой там Джирджис! Какая тетка? Самый обычный паровоз!
   -- Не собирается ли мой юный повелитель учить старого  джина
Гассан   Абдуррахмана   ибн   Хоттаба,  что  такое  шайтан?  --
язвительно осведомился Хоттабыч.
   И Волька понял: объяснять ему, что такое кино  и  что  такое
паровоз, -- дело не пяти минут и даже не часа.
   Отдышавшись, Хоттабыч смиренно спросил:
   --  Чего  бы  тебе  хотелось сейчас, о драгоценнейший зрачок
моего глаза?
   -- Будто не знаешь? Избавиться от бороды!
   -- Увы, -- сокрушенно ответствовал старик, -- я еще бессилен
выполнить это твое желание. Но  нет  ли  у  тебя  какого-нибудь
желания? Скажи, и я его в тот же миг исполню.
   -- Побриться!.. И как можно скорее!
   Спустя несколько минут они были в парикмахерской.
   Еще   минут   через   десять  усталый  мастер  высунулся  из
распахнутых дверей мужского зала и крикнул:
   -- Очередь!
   Тогда из  укромного  уголка  подле  самой  вешалки  вышел  и
торопливо  уселся  в  кресле  мальчик  с  лицом,  закутанным  в
драгоценную шелковую ткань.
   -- Прикажете постричь? -- спросил парикмахер,  имея  в  виду
прическу мальчика.
   --  Побрейте меня! -- ответил ему сдавленным голосом мальчик
и снял шаль, закрывавшую его лицо по самые глаза.







   Хорошо,  что  Волька  не  был  брюнетом.  У  Жени  Богорада,
например,  щеки  после бритья стали бы отсвечивать синевой. А у
Вольки,  когда  он  вышел  из  парикмахерской,  щеки  ничем  не
отличались от щек всех сверстников.
   Шел  уже  восьмой  час,  но  еще  было совсем светло и очень
жарко.
   -- Нет ли в вашем благословенном городе лавки,  где  продают
шербет  или  подобные  шербету  прохладительные  напитки,  дабы
смогли мы утолить нашу жажду? -- спросил Хоттабыч.
   -- А ведь верно! -- подхватил Волька. --  Хорошо  бы  сейчас
холодненького лимонаду или крюшону!
   Они   зашли   в   первый  попавшийся  павильон  фруктовых  и
минеральных вод, сели за столик и подозвали официантку.
   -- Пожалуйста, две бутылки лимонной воды, -- сказал Волька.
   Официантка кивнула головой и пошла  к  стойке,  но  Хоттабыч
сердито окликнул ее:
   -- А ну, подойди-ка поближе, недостойная прислужница! Мне не
нравится,  как  ты  ответила  на приказание моего юного друга и
повелителя.
   -- Хоттабыч, перестань, слышишь!  Перестань...  --  зашептал
было Волька.
   Но Хоттабыч ласково закрыл ему рот своей сухой ладошкой:
   --  Не  мешай  хоть мне вступиться за твое достоинство, если
сам ты, по свойственной тебе мягкости, не выбранил ее...
   -- Ты ничего не понял!.. -- не на шутку испугался Волька  за
официантку.  --  Хоттабыч,  я  же  тебе  русским языком говорю,
что...
   Но тут он вдруг с  ужасом  почувствовал,  что  лишился  дара
речи.  Он  хотел  броситься  между стариком и все еще ничего не
подозревавшей девушкой, но не мог  пошевельнуть  ни  рукой,  ни
ногой.
   Это Хоттабыч, чтобы Волька ему не мешал в том, что он считал
делом  своей  чести,  легонько  прищемил большим и указательным
пальцами левой руки мочку Волькиного правого уха  и  тем  обрек
его на молчание и полную неподвижность.
   --  Как  ты  ответила  на  приказание  моего юного друга? --
повторил он, снова обращаясь к официантке.
   -- Я вас не понимаю,  гражданин,  --  вежливо  отвечала  ему
девушка.  --  Приказания  никакого  не  было. Была просьба, и я
пошла ее выполнять. Это во-первых. А вовторых, у нас не принято
"тыкать". У нас принято обращаться к незнакомым людям на  "вы".
И  меня  удивляет,  что  вам  это неизвестно, хотя это известно
любому культурному советскому человеку.
   -- Ты что ж, учить меня хочешь? -- вскричал Хоттабыч. --  На
колени! Или я превращу тебя в пыль!..
   --  Стыдитесь, гражданин! -- вмешалась кассирша, наблюдавшая
за этой возмутительной сценой, благо посетителей, кроме  Вольки
с   Хоттабычем,  в  павильоне  не  было.  --  Разве  можно  так
хулиганить, тем более в ваши годы!
   -- На колени! -- прорычал вне себя  Хоттабыч.  --  И  ты  на
колени!  --  указал он перстом на кассиршу. -- И ты! -- крикнул
он второй официантке, спешившей на помощь своей подруге. -- Все
три немедленно на колени и молите моего юного друга,  чтобы  он
вас помиловал!
   С  этими  словами  он  вдруг  стал расти в размерах, пока не
достиг  головою  потолка.  Это  было  страшное  и  удивительное
зрелище. Кассирша и вторая официантка упали в обморок от ужаса,
но  первая  официантка,  хоть  в  побледнела,  спокойно сказала
Хоттабычу:
   -- Стыдитеся,  гражданин!  Ведите  себя,  как  полагается  в
общественном месте... И если вы порядочный гипнотизер...
   Она думала, что старик проделывал над ними опыты гипноза.
   --  На колени! -- снова проревел Хоттабыч. -- Я кому говорю,
-- на колени?!
   За три тысячи семьсот тридцать два года его  жизни  это  был
первый   случай,   когда   обыкновенные  смертные  осмеливались
ослушаться его приказаний. Хоттабычу казалось, что  это  роняет
его  в  глазах  Вольки,  а  ему  страшно хотелось, чтобы Волька
уважал его и ценил его дружбу.
   -- Падай ниц, о презренная, если тебе дорога жизнь!
   -- Об этом не  может  быть  и  речи,  --  отвечала  дрожащим
голосом   храбрая   официантка.   --   Это   за   границей,   в
капиталистических  странах,  работники  общественного   питания
вынуждены  выслушивать всякие грубости от клиентов, но у нас...
И вообще  непонятно,  чего  вы  повышаете  голос...  Если  есть
жалоба,  можете  вежливо  попросить  у кассирши жалобную книгу.
Жалобная книга выдается по первому требованию... Наш  павильон,
знаете ли, посещают самые известные гипнотизеры и иллювионисты,
но никогда ничего такого себе не позволяли. Правильно я говорю,
Катя?  --  обратилась  она  за подружкой к подруге, которая уже
успела прийти в себя.
   -- Тоже выдумал, -- отвечала Катя, всхлипнув, --  на  колени
становиться! Безобразие какое!..
   --  Вот как?! -- окончательно разошелся Хоттабыч. -- Так вот
до чего доходит ваша дерзость?! Ну что ж, вы сами того хотели!
   Привычным жестом он выдрал из своей  бороды  три  волоска  и
отнял  левую  руку  от  Волькиного  уха,  чтобы разорвать их на
мельчайшие части.
   Но стоило лишь Хоттабычу оставить Волькино ухо в покое,  как
Волька,  к  великой  досаде  старика,  вновь  обрел  дар речи и
свободу в распоряжении своим телом,  Первым  делом  он  схватил
Хоттабыча за руку:
   -- Что ты, Хоттабыч! Что ты задумал!
   --  Я  задумал  наказать  их,  о Волька. Поверишь ли, стыдно
признаться: сначала я хотел их поразить громом. Поражать  людей
громом -- ведь это по силам любому самому завалящему ифриту!..
   Тут  Волька, несмотря на серьезность положения, нашел в себе
мужество вступиться за науку.
   -- Удар грома... -- сказал он,  лихорадочно  размышляя,  как
отвести  беду,  нависшую  над  бедными девушками, -- удар грома
никого поразить не может. Поражает  людей  разряд  атмосферного
электричества -- молния. А гром не поражает. Гром -- это звук.
   --   Не  знаю,  --  сухо  отозвался  Хоттабыч,  не  желавший
опускаться до споров с неопытным юнцом. -- Не думаю,  чтобы  ты
был  прав.  Но  я  передумал.  Я  не  поражу их громом. Лучше я
превращу их в воробьев. Да, пожалуй, в воробьев.
   -- Но за что?
   -- Я  должен  наказать  их,  о  Волька,  Порок  должен  быть
наказан.
   -- Не за что наказывать! Слышишь!
   Волька  дернул  Хоттабыча  за руку. Тот уже собрался порвать
волоски: тогда было бы поздно.
   Но  волоски,  упавшие  было  на  пол,  сами  по  себе  вновь
очутились в темной шершавой ладошке Хоттабыча.
   --  Только попробуй! -- закричал Волька, заметив, что старик
снова собрался порвать волоски. --  Ах,  так!..  Тогда  и  меня
превращай  в  воробья!  Или  в жабу! Во что угодно превращай! И
вообще считай, что  на  этом  наше  знакомство  закончено!  Мне
решительно  не  нравятся  твои замашки. И все! Превращай меня в
воробья! И пусть меня сожрет первая попавшаяся кошка!
   Старик опешил:
   -- Разве ты не видишь, что я хочу это сделать, чтобы  впредь
никто  не  смел  относиться  к  тебе  без  того исключительного
почтения,  которого  ты   заслуживаешь   своими   бесчисленными
достоинствами!
   -- Не вижу и не желаю видеть!
   --  Твое  приказание  для  меня  закон,  -- смиренно отвечал
Хоттабыч,   искренне   недоумевавший   по   поводу   непонятной
снисходительности  своего юного спасителя. -- Хорошо, я не буду
превращать их в воробьев.
   -- И ни во что другое!
   -- И ни во что другое, -- покорно согласился старик и все же
взялся за волоски с явным намерением порвать их.
   -- Зачем ты  хочешь  рвать  волоски?  --  снова  всполошился
Волька.
   --  Я  превращу  в  пыль  все  товары,  и  все  столы, и все
оборудование этой презренной лавки!
   -- Ты с ума сошел! -- вконец возмутился Волька. -- Ведь  это
государственное добро, старая ты балда!
   --  Да  позволено мне будет узнать, что ты, о бриллиант моей
души, подразумеваешь под этим неизвестным мне  словом  "балда"?
-- с любопытством осведомился Хоттабыч.
   Волька покраснел, как морковка.
   -- Понимаешь ли... как тебе сказать... э-э-э... Ну, в общем,
"балда"-это что-то вроде мудреца.
   Тогда  Хоттабыч  решил запомнить это слово, чтобы при случае
блеснуть им в разговоре.
   -- Но... -- начал он.
   -- Никаких "но"! Я считаю до трех. Если ты после того, как я
скажу "три", не оставишь в покое этот павильон, можешь считать,
что мы с тобой не имеем ничего общего  и  что  между  нами  все
кончено, и что... Считаю: раз!.. два!.. т...
   Волька  не успел досказать коротенькое слово "три". Горестно
махнув рукой, старик снова принял свой обычный вид  и  сумрачно
проговорил:
   --  Пусть  будет  по-твоему,  ибо твое благоволение для меня
драгоценней зениц моих очей,
   --  То-то  же,  --  сказал  Волька.   --   Теперь   осталось
извиниться, и можно спокойно уходить.
   --  Благодарите же своего юного спасителя! -- сурово крикнул
Хоттабыч девушкам.
   Волька понял,  что  вырвать  извинение  из  уст  старика  не
удастся.
   --  Извините  нас,  пожалуйста, товарищи, -- сказал он. -- И
если  можно,  не  очень  обижайтесь  на  этого  гражданина.  Он
приезжий  и  еще  не  освоился  с  советскими порядками. Будьте
здоровы!
   -- Будьге здоровы! -- вежливо отвечали девушки.
   Они еше толком не пришли в себя. Им  было  и  удивительно  и
страшновато.  Но,  конечно,  им  и  в  голову  не могло прийти,
насколько серьезной была опасность, которой они избежали.
   Они вышли вслед за Хоттабычем и Волькой на улицу и стояли  у
дверей, глядя, как медленно удалялся этот удивительный старичок
в  старомодной  соломенной  шляпе, пока наконец, влекомый своим
юным спутником, не скрылся за поворотом.
   -- Откуда такие озорные старики берутся, ума не приложу!  --
вздохнула Катя и снова всхлипнула.
   --  Какой-нибудь  дореволюционный  гипнотизер, -- жалостливо
сказала ее храбрая подруга. -- Наверно, пенсионер.  Соскучился,
выпил,   может   быть,  лишнего...  Много  ли  такому  старичку
требуется!
   -- Да-а-а,  --  присоединилась  к  ее  мнению  кассирша,  --
старость не радость... Пойдемте, девушки, в помещение!..
   Но,  очевидно, на этом не суждено было кончиться сегодняшним
злоключениям. Лишь Волька с Хоттабычем вышли на улицу Горького,
в  глаза  им  ударил  ослепительный  свет  автомобильных   фар.
Казалось,   прямо   на  них  мчалась  оглашая  вечерний  воздух
пронзительной сиреной, большая санитарная машина.
   И тогда Хоттабыч страшно изменился в лице и громко возопил:
   -- О горе  мне,  старому  и  несчастному  джинну!  Джирджис,
могучий  и  беспощадный царь шайтанов и ифритов, не забыл нашей
старинной вражды, вот он и наслал на меня страшнейшее из  своих
чудовищ!
   С  этими  словами он стремительно отделился от тротуара, уже
где-то высоко, на уровне третьего или  четвертого  этажа,  снял
свою  соломенную  шляпу, помахал ею Вольке и медленно растаял в
воздухе, крикнув на прощанье:
   -- Я постараюсь разыскать тебя, о Волька  ибн  Алеша!  Целую
пыль под твоими ногами!.. Пока!..
   Между  нами  говоря,  Волька  даже  обрадовался исчезновению
старика. Было не до него. У Вольки подкашивались ноги при одной
мысли, что ему сейчас предстояло возвратиться домой.
   В самом  деле,  попробуйте  поставить  себя  на  его  место.
Человек   ушел  из  дому  для  того,  чтобы  сдать  экзамен  по
географии, посетить кино и к половине седьмого вечера  чинно  и
благородно   вернуться   домой   обедать.   Вместо   этого   он
возвращается домой в  десятом  часу,  позорно  провалившись  на
экзамене,  и,  что  самое  ужасное,  с  бритыми  щеками!  Это в
неполные тринадцать лет! Сколько он  ни  думал,  но  выхода  из
создавшегося  положения  ему  найти не удалось. Так ничего и не
придумав, он поплелся  в  тихий,  полный  длинных  предзакатных
теней Трехпрудный переулок.
   Он  прошел  мимо  удивленного  дворника,  вошел  в  подъезд,
поднялся на площадку второго этажа  и,  тяжко  вздохнув,  нажал
кнопку  звонка.  В  глубине  квартиры  раздались чьи-то шаги, и
незнакомый голос спросил через закрытые двери.
   "Это я", -- хотел сказать Волька и  вдруг  вспомнил,  что  с
сегодняшнего утра он уже здесь не проживает.
   Ничего  не  ответив  новому  жильцу,  он  быстро  сбежал  по
ступенькам,  с  независимым  видом  пошел  мимо   продолжавшего
удивляться  дворника и, выйдя из переулка, сел в троллейбус. Но
несчастья преследовали его в этот день. Где-то, скорее всего  в
кино,  он  потерял  кошелек,  Пришлось вылезть из троллейбуса и
пойти пешком.
   На новой квартире Вольку  встретила  бабушка,  обеспокоенная
его  долгим  отсутствием.  Отец  еще  не  вернулся с работы. Он
задержался на заседании завкома. Мама после занятий в  вечернем
университете, очевидно, зашла за ним на завод.
   У  Вольки,  несмотря  на все его усилия казаться спокойным и
счастливым, было такое мрачное лицо, что бабушка решила  первым
делом накормить его, а уж потом приступить к расспросам.
   -- Ну как, Воленька? -- нерешительно осведомилась она, когда
ее единственный внучек быстро управился с обедом.
   -- Да как тебе сказать... -- неопределенно ответви Волька и,
на ходу стаскивая с себя футболку, отправился спать.
   Бабушка  с  молчаливым  сочувствием проводила его ласковым и
печальным взглядом. Нечего было расспрашивать -- все было ясно.
   Волька, вздыхая, разделся, вытянулся на  свежей,  прохладной
простыне, но покоя не обрел.
   На   столике   около  его  кровати  блистала  многокрасочной
суперобложкой толстая книга большого формата. У  Вольки  екнуло
сердце:   так  и  есть,  та  самая,  давно  желанная  книга  по
астрономии! И на заглавном листе крупным,  с  детства  знакомым
почерком   написано:   "Высокообразованному   ученику  седьмого
класса,  действительному  члену  астрономического  кружка   при
Московском  планетарии Владимиру Алексеевичу Костылькову от его
любящей бабушки".
   Какая смешная надпись! Всегда бабушка  придумает  что-нибудь
смешное.  Но  почему  же  Вольке  совсем  не смешно, ах, как не
смешно! И ему, представьте  себе,  нисколько  не  приятно,  что
наконец-то  он  дождался этой пленительной книги, о которой так
давно  мечтал.  Тоска,  тоска  его  снедает.  В  груди  дыханье
стеснено... Нет, он так больше не может!
   --  Бабушка!  --  крикнул  он,  отвернувшись  от  книги.  --
Бабушка, можно тебя на минутку?
   -- Ну,  чего  тебе  там,  баловник?  --  будто  бы  сварливо
откликается  бабушка,  довольная, что ей можно будет еше на сон
грядущий потолковать  с  внучком.  --  Угомон  тебя  не  берет,
астроном ты этакий, полуночник!
   --  Бабушка!  --  жарко  шепчет ей Волька. -- Закрой дверь и
сядь ко мне на кровать. Мне тебе нужно  сообщить  одну  страшно
важную вещь.
   --  А  может  быть  лучше  на  утречко отложить такой важный
разговор? -- отвечает бабушка, сгорая от любопытства.
   -- Нет, сейчас, обязательно сию же минуту. Я...  Бабушка,  я
не  перешел в седьмой класс... То есть я пока еще не перешел...
Я не выдержал экзамена...
   -- Провалился? -- тихо ахает бабушка.
   --  Нет,  не  провалился...  Я  не   выдержал,   но   и   не
провалился... Я стал излагать точку зрения древних про Индию, и
про  горизонт,  и  про  всякое  такое...  Я  это  все правильно
рассказал... А научную  точку  зрения  мне  как-то  не  удалось
осветить...   Я   себя  очень  неважно  почувствовал,  и  Павел
Васильевич  мне  сказал,  чтобы  я  пришел,  когда  хорошенечко
отдохну...
   Даже  сейчас,  даже  бабушке  он не мог решиться сказать про
Хоттабыча. Да она бы и не поверила и подумала бы, чего доброго,
что он и в самом деле заболел.
   -- Я раньше хотел скрыть это, а сказать, когда уже сдам,  но
мне стало совестно... Ты понимаешь?
   --  А  что ж тут, Воленька, не понимать! -- сказала бабушка.
-- Совесть-великая вещь. Хуже нет,  как  против  совести  своей
идти... Ну, спи, спокойно, астроном мой дорогой!
   --  Ты  книжку  пока  забери,  -- дрожащим голосом предложил
Волька.
   -- И не подумаю. Куда мне ее девать? Считай, что я  тебе  ее
до поры до времени сдала на хранение... Ну, спи. Спишь?
   --  Сплю,  --  отвечал Волька, у которого с признанием точно
гора с плеч свалилась. -- И  я  тебе  обещаю,  я  тебе  честное
пионерское даю, что сдам географию на "пять"! Ты мне веришь?
   --  Конечно,  верю.  Ну  спи,  спи,  набирайся  сил... А как
родителям -- мне говорить или сам скажешь?
   -- Лучше ты.
   -- Ну, спи спокойно!
   Бабушка поцеловала Вольку, погасила свет и вышла из комнаты.
   Некоторое время Волька лежал, затаив дыхание.  Ему  хотелось
услышать,  как  бабушка  будет сообщать его родителям печальную
весть, но, так ничего и не расслышав, он заснул.







   Не  прошло  и  часа,   как   разбудил   телефонный   звонок,
раздавшийся в отцовском кабинете.
   К телефону подошел Алексей Алексеевич.
   -- Слушаю... Да, я... Кто? Здравствуйте, Павел Васильевич!..
Благодарю  вас,  ничего,  а  ваше?..  Волька?.  Волька  спит...
По-моему, вполне здоров, поужинал с исключительным аппетитом...
Да, знаю, он рассказал... Сам удивляюсь... Да, пожалуй,  другим
не   объяснишь...   Конечно,  пусть  лучше  отдохнет  несколько
времени, если вы не возражаете... Благодарю  вас  за  внимание,
Павел  Васильевич... Будьте здоровы... Тебе привет от директора
школы, -- сказал  Алексей  Алексеевич  жене.  --  Интересовался
Волькиным  здоровьем.  Говорил, чтобы не беспокоились: Волька у
них на хорошем счету. И чтобы хорошенько отдохнул.
   Снова Волька попытался услышать, о чем толковали между собой
его родители, и снова, ничего не разобрав, уснул.
   Но и на этот раз ему  удалось  поспать  не  больше  четверти
часа. Опять помешал телефон.
   --  Да,  это  я,  --  послышался  приглушенный голос Алексея
Алексеевича.  --  Да...  Здравствуйте,  Николай  Никандрович...
Что?..  Нет, нету... Да, дома, конечно дома... Пожалуйста... До
свидания, Николай Никандрович.
   -- Это кто звонил? -- донесся из кухни голос Волькиной мамы.
   -- Отец Жени Богорада. Волнуется, что Женя  до  сих  пор  не
вернулся домой. Спрашивал, не у нас ли он и дома ли Волька.
   --  В  мои  годы,  --  вмешалась  в разговор бабушка, -- так
поздно возвращались домой только гусары... Но чтобы ребенок...
   Через  полчаса  телефонный  звонок  в  третий  раз  за   эту
беспокойную ночь прервал сон Вольки Костылькова.
   На  этот раз звонила Татьяна Ивановна -- мать Жени Богорада.
Женя все еще не вернулся домой. Она  просила  узнать  о  нем  у
Вольки.
   -- Волька! -- приоткрыл Алексей Алексеевич дверь. -- Татьяна
Ивановна спрашивает, когда ты в последний раз видел Женю.
   -- Вечером в кино.
   -- А после кино?
   -- А после кино я его не видел.
   --  А  он  тебе  не  говорил, куда он собирается пойти после
кино?
   -- Нет.
   Долго, очень долго ждал Волька,  когда  прекратятся  наконец
разговоры  старших  о  пропавшем  Жене  (сам-то он нисколько не
волновался: он подозревал, что Женя на радостях махнул  в  Парк
культуры,  в  цирк),  да,  так  и  не  дождавшись, в третий раз
заснул. На сей раз окончательно.
   Вскоре в углу  раздался  тихий  всплеск.  Потом  послышались
шлепающие  шаги.  На  полу  появлялись  и быстро высыхали следы
чьих-то невидимых мокрых ног.  Кто-то,  напевая  себе  под  нос
заунывную  протяжную  восточную  мелодию, незримо расхаживал по
комнате.
   Следы мокрых ног направились к столу, на котором  озабоченно
тикал   будильник.   Раздалось   чье-то  восхищенное  чмоканье.
Будильник сам по  себе  взлетел  в  воздух  и  некоторое  время
спокойно  висел  между полом и потолком, потом вернулся на свое
обычное место, а следы повели по направлению к аквариуму. Снова
раздался плеск, и все затихло.
   Поздно ночью пошел дождь. Он  весело  стучал  в  окна,  лихо
шумел  в  густой листве деревьев, деловито журчал в водосточных
трубах. Временами он затихал, и тогда слышно было, как  крупные
дождевые  капли  солидно  и звонко падают в бочку, стоявшую под
окном. Потом, как бы набравшись сил, дождь снова  начинал  лить
густыми потоками.
   Под такой дождь приятно спать, он действует убаюкивающе даже
на людей, страдающих бессонницей, а Волька никогда не жаловался
на бессонницу.
   К   утру,  когда  небо  почти  прояснилось  от  туч,  кто-то
несколько раз осторожно тронул за плечо нашего крепко  спавшего
героя.  Но Волька не проснулся. И тогда тот, кто тщетно пытался
разбудить Вольку,  печально  вздохнул,  что-то  пробормотал  и,
шаркая  туфлями,  направился  в  глубь  комнаты, где на высокой
тумбочке поблескивал Волькин аквариум с золотыми рыбками.
   Раздался еле слышный всплеск, и снова в  комнате  воцарилась
тишина.







   Утро наступило чудесное, солнечное.
   В половине седьмого бабушка, тихо приоткрыв дверь, прошла на
цыпочках  к  окну  и распахнула его настежь. В комнату ворвался
бодрящий прохладный воздух. Начиналось московское утро, шумное,
жизнерадостное, хлопотливое. Но Волька не проснулся бы, если бы
одеяло не соскользнуло с него на пол.
   Первым делом он нащупал  выросшую  на  его  щеках  щетину  и
понял,  что  находится  в  совершенно  безвыходном положении. В
таком  виде  нечего  было  и  думать  показываться   на   глаза
родителям.  Тогда  он  снова забрался под одеяло и стал думать,
что же ему делать.
   -- Воля, а Воля! Вставай! -- услышал он  из  столовой  голос
отца,  но решил не отвечать, прикинуться спящим. -- Не понимаю,
как можно спать, когда на дворе такое замечательное утро.
   Послышался бабушкин голос:
   -- Вот заставить бы тебя самого, Алеша, сдавать экзамены  да
будить тебя ни свет ни заря!
   --  Ну  и  пускай  его  спит!  --  пробурчал отец. -- Небось
захочет есть -- сразу проснется.
   Это Волька-то не хотел есть?! Да он ловил себя на  том,  что
яичница  с ломтем свежего черного хлеба его волнует сейчас даже
больше, нежели рыжая щетина на его щеках. Но здравый смысл взял
все-таки верх над чувством голода, и Волька пролежал в постели,
покуда отец не ушел на работу, а мать с кошелкой не отправилась
на рынок.
   "Была не была! -- решил он, услышав,  как  щелкнула  за  нею
дверь. -- Расскажу все бабушке. И вместе что-нибудь придумаем".
   Волька  с наслаждением потянулся, сладко зевнул и направился
к дверям. Проходя мимо аквариума, он бросил на него  рассеянный
взгляд...  и  остолбенел от удивления. За ночь в этой небольшой
четырехугольной стеклянной посудине  произошло  событие,  никак
необъяснимое  с точки зрения естественных наук и полное поэтому
таинственного смысла. Вчера в аквариуме плавали четыре рыбки, а
сегодня их стало пять. Появилась еще одна --  большая,  толстая
золотая  рыбка, важно шевелившая пышными ярко-алыми плавниками.
Когда Волька удивленно прильнул к  толстому  стеклу  аквариума,
ему показалось, что рыбка несколько раз хитро ему подмигнула.
   -- Что за ерунда! -- пробормотал Волька, забыв на время даже
про  свою  бороду,  и  засунул  руку  в  воду,  чтобы  схватить
загадочную рыбку!
   Но она сама, словно только того и дожидалась, сильно ударила
хвостом по воде, выскочила из аквариума на пол и превратилась в
Хоттабыча.
   -- Уф! -- промолвил старик,  отряхиваясь  и  вытирая  бороду
неведомо  откуда  появившимся  роскошным  шерстяным полотенцем,
обшитым по краям золотыми и серебряными  петушками.  --  Я  все
утро  ожидаю  чести выразить тебе свое глубочайшее почтение. Но
ты  не  просыпался,  а  я  щадил  твой  сон.  И  мне   пришлось
переночевать  с этими красивыми рыбками, о счастливейший Волька
ибн Алеша!
   -- Как не стыдно смеяться надо мной! -- рассердился  Волька.
--  Только  в  насмешку  можно  назвать  счастливым  мальчика с
бородой!







   В это очаровательное утро  Степан  Степаныч  Пивораки  решил
совместить   сразу   два   удовольствия.  Он  решил  побриться,
наслаждаясь в то же  время  живописным  видом  на  Москву-реку.
Придвинул к самому окну столик с бритвенными принадлежностями и
принялся, мурлыча под нос веселую песенку, тщательно намыливать
себе щеки.
   А мы пока что расскажем о нашем новом знакомом.
   По странному совпадению обстоятельств, его фамилия полностью
соответствовала  одной из двух его слабостей: он любил хлебнуть
кружечку-другую  пивка  и   закусить   их   аппетитными,   чуть
солоноватыми вареными раками.
   Второй  его  слабостью была излишняя словоохотливость. Из-за
своей болтливости  Степан  Степаныч,  человек,  вообще  говоря,
неглупый  и начитанный, нередко становился в тягость даже самым
близким друзьям.
   За  всем  этим  он  был  превосходным  человеком  и  большим
мастером своего дела. Он был лекальщик.
   Закончив  намыливать  щеки,  Степан  Степаныч  взял  в  руку
бритву,  поправил  ее  маленечко  на  ладони   и   принялся   с
необыкновенной  легкостью и сноровкой бриться. Побрившись, он с
наслаждением  обрызгал   себя   из   пульверизатора   цветочным
одеколоном  "Магнолия"  и  начал  вытирать  бритву, когда вдруг
неожиданно рядом с ним, неизвестно каким путем, возник старичок
в  канотье  и  расшитых  золотом   и   серебром   нежно-розовых
сафьяновых туфлях с причудливо загнутыми носками.
   --  Ты  брадобрей?  --  сурово  спросил  старичок  у изрядно
опешившего Степана Степаныча.
   -- Во-первых, -- вежливо отвечал ему Пивораки, -- я попросил
бы вас не тыкать, А во-вторых,  вы,  очевидно,  хотели  сказать
"парикмахер"?  Нет, я не профессионалпарикмахер. Хотя, с другой
стороны, я могу сказать про себя, что да, я парикмахер,  потому
что,   не   будучи   парикмахером,   или,   как  вы  выразились
"брадобреем",  я  могу  все  же   заткнуть   за   пояс   любого
парикмахера-профессиопала,  или,  как  вы старомодно выразились
"брадобрея", пли, что то же самое,  цирюльника,  тогда  как  ни
один парикмахер не может заткнуть за пояс меня... А почему?.. А
потому  что, в то время как парикмахер-профессионал, или как вы
выразились, "бра..."
   Старик очень невежливо перебил разболтавшегося Пивораки.
   -- Сумеешь ли  ты,  о  не  в  меру  многословный  брадобрей,
отлично,  ни  разу  не  порезав, побрить отрока, которому ты не
достоин даже целовать пыль под его стопами?
   -- Я бы вторично просил вас не тыкать, --  сказал  Пивораки.
-- Что же касается существа затронутого вами вопроса, то...
   Он  хотел  было продолжать свою речь, но старик молча собрал
все  бритвенные   принадлежности,   схватил   за   шиворот   не
перестававшего  ораторствовать  Степана  Степаныча и, не говоря
худого  слова,  вылетел  с  ним  через  окошко  в   неизвестном
направлении.
   Вскоре  они  через окошко же влетели в знакомую нам комнату,
где пригорюнившись сидел на кровати Волька Костыльков,  изредка
со  стоном  поглядывал  в  зеркало на вновь обраставшую бородой
физиономию.
   --  Счастье  и  удача  сопутствуют  тебе   во   всех   твоих
начинаниях, о юный мой повелитель! -- торжественно провозгласил
Хоттабыч,  не  выпуская  из  рук  пытавшегося вырваться Степана
Степаныча. -- Я совсем  было  отчаялся  найти  тебе  брадобрея,
когда увидел сего не в меру болтливого мужа, и я его захватил к
тебе, под благословенный кров твоего дома, и вот он перед тобой
со всем, что необходимо для бритья... А теперь, -- обратился он
к  Пивораки,  вытаращившему  глаза  на  бородатого мальчика, --
разложи, как это подобает,  твои  инструменты  и  побрей  этого
достойного  отрока,  так,  чтобы его щеки стали гладкими, как у
юной девы.
   -- Я попросил бы вас не тыкать,  --  повторил  Пивораки,  но
прекратил сопротивление.
   Бритва  заблестела  в  его  умелой руке, и в несколько минут
Волька был побрит на славу.
   -- А теперь, -- сказал старик, --  сложи  свои  инструменты.
Завтра рано утром я за тобой вновь прилечу, и ты снова побреешь
этого отрока.
   --  Завтра я не могу, -- устало возразил Пиворакн. -- Завтра
я работаю в утренней смене.
   -- Меня это не касается! -- сурово отозвался Хоттабыч.
   Наступило тяжелое молчание. Потом Степана Степаныча озарило.
   --  А  почему  бы  вам  не  попробовать  "таро"?  Прекрасное
средство.
   --  Это  такой порошок? -- вмешался Волька, который до этого
времени молчал как убитый.  --  Кажется  это  такой  серенький,
такой порошочек... Я где-то о нем слышал... или читал...
   --  Вот  именно,  порошочек! Серенький такой! -- обрадовался
Пивораки.  --  Производится  в  Грузии.  Прекрасная   солнечная
страна.  Лично я просто без ума от Грузии. Изъездил ее во время
отпуска  вдоль  и  поперек.  Сухуми,  Тбилиси,  Кутаиси...  Нет
лучшего  места  для  отдыха!  От  души советую вам на основании
собственного  опыта  обязательно  побывать  в...  Простите,   я
несколько  отклонился  от  темы.  Так  вот,  насчет таро. Стоит
развести этот порошок в кашицу, смазать ею щеки, и самая густая
борода сразу сходит  без  остатка...  Правда,  через  некоторое
время она снова вырастает.
   --  У моего юного друга она больше не вырастет, -- остановил
его Хоттабыч.
   -- Вы уверены? -- удивился Пивораки.
   Хоттабыч не стал его посвящать в свои дела.
   -- Уверен. Пусть только будет  таро.  Остальное  я  беру  на
себя.
   --  Немножко  порошка  я  привез  с  собой  из Тбилиси. Могу
предложить, -- сказал Пивораки.  --  Я  сейчас  быстренько,  на
троллейбусе... Через полчаса привезу почти полный флакон.
   --  Зачем  на троллейбусе? -- недовольно пробурчал Хоттабыч,
схватил в охапку Степана Степаныча и вылетел с ним в окошко.
   Через пять  минут  он  вернулся  со  стеклянным  пузыречком,
наполненным  порошком  таро,  а  еще спустя пять минут Волькины
щеки были гладки, как до вчерашнего знакомства с Хоттабычем.
   Что же касается Степана Степаныча Пивораки,  который  больше
уже  не  появится на страницах нашей глубоко правдивой повести,
то доподлинно известно, что он после описанных выше злоключений
совершенно изменился.
   Давно ли его знакомые так страдали от его  болтливости,  что
каждого  болтуна называли "Пивораки"? Сейчас же он стал скуп на
слова и каждое из них так тщательно взвешивает, что  беседовать
с  ним  и  слушать  его выступления на собраниях стало истинным
удовольствием.
   А так как он убежден, что история с бородатым мальчиком  ему
примерещилась под влиянием излишне выпитого пива, то он начисто
перестал  потреблять  спиртные  напитки.  Говорят,  что он даже
сменил свою фамилию  на  новую  н  что  теперь  его  фамилия...
Ессентуки.
   Подумать только, как повлияла на человека эта история!







   Всю  ночь  родители  Жени  Богорада  провели  на  ногах. Они
звонили по телефону всем своим знакомым, объездили на такси все
отделения милиции, все больницы, побывали в уголовном розыске и
даже в городских моргах, и все безрезультатно. Женя как в  воду
канул.
   Утром  директор  школы  вызвал  к  себе и лично опросил всех
одноклассников Жени, в том числе и Вольку.
   Волька  честно  рассказал  про  вчерашнюю  встречу  с  Женей
Богорадом  в  кино,  умолчав,  конечно,  про  бороду.  Мальчик,
сидевший с Женей на одной  парте,  вспомнил,  что  часов  около
восьми вечера он видел Богорада на Пушкинской улице. Женя был в
превосходном  настроении  и  спешил  в кино. Такие же показания
дали еще несколько учеников, но ни одно из них не помогло найти
нить для дальнейших поисков.
   Ребята уже начинали расходиться по домам, когда  вдруг  один
мальчик   вспомнил,   что  Женя  собирался  после  школы  пойти
купаться...
   Через полчаса все  наличные  силы  Освода  били  брошены  на
розыски  тела  Жени  Богорада.  Сотрудники спасательных станций
обшарили баграми всю реку в пределах черты города, но ничего не
нашли. Водолазы добросовестно обходили все русло реки,  подолгу
прощупывая омуты, и также ничего не обнаружили.
   Уже  спускалась за рекой огненная стена заката, слабый ветер
доносил из Парка культуры низкие звуки сирены -- знак того, что
в летнем театре начинается второе действие вечернего спектакля,
а на реке все еще темнели  силуэты  осводовских  лодок.  Поиски
продолжались.
   В  этот  прохладный  и  тихий вечер Вольке не сиделось дома.
Самые страшные мысли о  судьбе  Жени  Богорада  не  давали  ему
покоя. Он решил пойти в школу -- может быть, там уже что-нибудь
известно.
   У подъезда к нему неслышно присоединился Хоттабыч, возникший
как из-под земли. Старик видел, что Волька чем-то расстроен, но
из деликатности решил не приставать мальчику с расспросами. Так
они и пошли молча, погруженные каждый в свои думы, и вскоре уже
шагали вдоль широкой, одетой в гранит набережной Москвы-реки.
   -- Что это за люди со странными головами стоят? в этих утлых
суденышках? -- спросил старик, указывая на осводовские лодки.
   -- Это легкие водолазы, -- печально ответил Волька.
   -- Мир с тобою, о достойный легкий водолаз! -- величественно
обратился  Хоттабыч  к  одному из водолазов, высаживавшемуся из
лодки на берег. -- Что  ты  разыскиваешь  здесь,  на  дне  этой
прекрасной реки?
   --  Мальчик  один  утонул,  --  ответил водолаз и быстренько
взбежал по ступенькам в помещение спасательной станции.
   -- Я не имею больше вопросов, о высокочтимый легкий водолаз,
-- промолвил ему вслед Хоттабыч.
   Затем он вернулся к Вольке, низко ему поклонился н произнес:
   -- Целую землю у  ног  твоих,  о  достойнейший  из  учащихся
двести сорок пятой мужской средней школы!
   --  А?  --  вздрогнул  Волька,  отрываясь от своих печальных
мыслей.
   -- Правильно ли я  понял  этого  легкого  водолаза,  что  он
разыскивает   отрока,   имеющего   высокую   честь  быть  твоим
товарищем?
   Волька молча кивнул головой и глубоко-глубоко вздохнул.
   -- И он лицом круглолиц, телом  коренаст,  носом  курнос,  и
волосы его подстрижены не так, как это подобает отроку?
   --  Да,  это  был  Женя.  У него прическа под польку. Он был
большой франт, -- сказал Волька и снова грустно вздохнул.
   -- Мы его видели в кино? Это он что-то тебе  кричал  что  он
всем расскажет, что у тебя выросла борода?
   -- Да, верно. Откуда ты узнал, что я подумал?
   -- Потому, что ты пробормотал это, когда попытался скрыть от
него  свое  почтенное  и  в  высшей степени прекрасное лицо, --
продолжал старик. -- Так не бойся же этого!
   -- Неправда! -- возмутился  Волька.  --  Совсем  я  не  этим
опечален. Мне, наоборот, очень грустно, что Женя утонул.
   Хоттабыч победоносно ухмыльнулся:
   -- Он не утонул!
   -- Как -- не утонул? Откуда ты знаешь, что он не утонул?
   --  Мне  ли  не  знать!  -- сказал тогда, торжествуя, старик
Хоттабыч. -- Я подстерег его вчера, когда он выходил из кино, и
продал в рабство в королевство Бенэм! Пусть он там  кому  хочет
рассказывает о твоей бороде...







   --  То  есть  как  это  --  в рабство?! Женьку Богорада -- в
рабство? -- переспросил потрясенный Волька.
   Старик понял, что опять что-то получилось не так, и его лицо
приняло кислое выражение.
   -- Очень  просто...  Обыкновенно...  Как  всегда  продают  в
рабство,  --  пробормотал  он, нервно потирая ладони и отводя в
сторону глаза. -- Взял и продал  в  рабство,  чтобы  не  болтал
попусту языком, о приятнейшая в мире балда.
   Старик  был  очень доволен, что ему удалось вовремя ввернуть
слово, которое он накануне услышал из уст Вольки. Но  его  юный
спаситель  был так взволнован ужасной новостью, что даже толком
не расслышал, что его ни за что ни про что назвали балдой.
   -- Какой ужас! -- Волька обеими руками схватился за  голову.
-- Хоттабыч, ты понимаешь, что ты наделал?
   --  Гассан  Абдуррахман  ибн  Хоттаб всегда понимает, что он
творит!
   -- Нечего сказать, понимаешь! Одних хороших людей  непонятно
почему  собираешься  превращать  в  воробьев, других продаешь в
рабство! Нужно немедленно вернуть сюда Женьку!
   -- Нет! -- Хоттабыч покачал головой. -- Не  требуй  от  меня
невозможного.
   --  А  продавать  людей  в  рабство  -- это тебе возможно?..
Честное пионерское, ты даже представить себе не можешь,  что  я
сделаю, если ты сию же минуту не вернешь Женю обратно!
   По  совести  говоря, Волька и сам еще не представлял, что он
сможет сделать такого, что спасло бы  Богорада  из  цепких  лап
бенэмских  работорговцев.  Но  он  бы чтонибудь придумал. Он бы
заявил в министерство какоенибудь... Но в какое именно?  И  что
сказать в этом министерстве?..
   Читатели  этой  повестки  уже  достаточно  знакомы с Волькой
Костыльковым, чтобы знать, что он не  из  плакс.  Но  тут  даже
Вольку  проняло.  Да,  да,  мужественный  и неустрашимый Волька
присел на краешек первой  попавшейся  скамейки  и  заплакал  от
бессильной злобы.
   Старик всполошился:
   --  Что  означает  этот плач, тебя одолевший? Отвечай же, не
разрывай моего сердца на куски, о юный мой спаситель!
   Но Волька, глядя на старика ненавидящими глазами,  только  с
силой,    обеими    реками,   отодвинул   от   себя   участливо
наклонившегося Хоттабыча.
   Старик внимательно посмотрел на  Вольку,  пожевал  губами  и
задумчиво промолвил:
   -- Я сам себе удивляюсь. Что бы я ни сделал,, все тебе не по
нраву... Изо всех сил стараюсь я угодить тебе, и все мои усилия
тщетны.  Могущественнейшие  владыки  Востока  и  Запада  не раз
прибегали к моим чарам, и не было ни одного, кто не остался  бы
мне потом благодарен и не прославлял бы меня в словах своих и в
помыслах.  А теперь!.. Я пытаюсь понять и никак не пойму, в чем
дело. Неужели в старости? Эх, старею я!..
   -- Что ты, что ты, Хоттабыч! Ты еще очень молодо  выглядишь!
-- сказал сквозь слезы Волька.
   Действительно,  для  своих  трех  с  лишним тысяч лет старик
сохранился совсем неплохо. Ему нельзя было дать на  вид  больше
ста  --  ста десяти лет. Любой из наших читателей выглядел бы в
его годы значительно старше.
   -- Ну, уж  ты  скажешь  --  "очень  молодо!"--  самодовольно
ухмыльнулся  Хоттабыч  и добавил: -- Нет, вернуть сию же минуту
твоего друга Женю я не в силах...
   Волькино лицо окамедело от горя.
   -- ...но, -- продолжал старик многозначительно, -- если  его
отсутствие так тебя огорчает, мы сможем за ним; слетать...
   -- Слетать?! В Бенэм?! На чем?
   --  То есть как это "на чем?" Не на птицах же нам лететь, --
ехидно  отвечал  Хоттабыч.  --  Конечно,  на  ковресамолете,  о
превосходнейший в мире балда.
   На  этот  раз  Волька  был уже в состоянии заметить, что его
назвали таким нелестным словом. Он полез в амбицию:
   -- Это кого ты назвал балдой?
   -- Конечно, тебя, о Волька ибн Алеша, ибо  ты  не  по  годам
мудр,  --  произнес Хоттабыч, очень довольный, что ему вторично
удалось столь удачно ввернуть в разговор новое слово.
   Волька  собрался  обидеться,  но   вовремя   вспомнил,   что
обижаться  ему  в данном случае нужно только на самого себя. Он
покраснел и, стараясь не  смотреть  в  честные  глаза  старика,
попросил  никогда  не  называть  его  больше  балдой, ибо он не
заслуживает этого звания.
   -- Хвалю твою скромность, бесценный Волька ибн Алеша!  --  с
чувством огромного уважения промолвил Хоттабыч.
   -- Когда можно вылететь? -- осведомился Волька, все еще не в
силах преодолеть чувство неловкости.
   И старик ответил:
   -- Хоть сейчас!
   --  Тогда  немедленно  в  полет! -- сказал Волька, но тут же
замялся: -- Вот только не знаю, как быть  с  родителями...  Они
будут  волноваться,  если  я улечу, ничего им не сказав. А если
скажу, то не пустят.
   -- Это не должно тебя беспокоить, -- отвечал  старик:  --  Я
сделаю  так,  что  они тебя ни разу не вспомнят за время нашего
отсутствия.
   -- Ну, ты не знаешь моих родителей!
   -- А ты не знаешь Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба!..







   В одном уголке ковра-самолета ворс был в неважном состоянии,
-- это, наверно, постаралась моль. В остальном же ковер отлично
сохранился, а что касается кистей, украшавших его, то они  были
совсем  как  новые.  Вольке  показалось даже, что он уже где-то
видел точно такой ковер, но никак не мог вспомнить где; не то в
квартире у Жени, не то в учительской комнате в школе.
   Старт был дан в саду при полном отсутствии публики. Хоттабыч
взял Вольку за руку и поставил  его  рядом  с  собой  на  самой
серединке  ковра.  Затем он вырвал из бороды три волоска, дунул
на них и что-то зашептал, сосредоточенно закатив  глаза.  Ковер
затрепетал,  один  за  другим поднялись вверх все четыре угла с
кистями, потом выгнулись  и  поднялись  вверх  края  ковра,  но
середина  его  продолжала  покоиться  на траве под тяжестью тел
обоих  пассажиров.  Потрепетав   немножко,   ковер   застыл   в
неподвижности.
   Старик сконфуженно засуетился:
   --  Прости меня, о любезный Волька: случилось недоразумение.
Я это все сейчас исправлю.
   Хоттабыч  с  минутку  подумал,  производя  какие-то  сложные
вычисления  на  пальцах.  Очевидно,  на  сей  раз  он  пришел к
правильному решению, потому что лицо его прояснилось. Он выдрал
из бороды еще шесть волосков, половинку одного из них оторвал и
выбросил как лишнюю, а на остальные, как и в первый раз,  подул
и произнес, закатив глаза, заклинание. Теперь ковер выпрямился,
стал плоским и твердым, как лестничная площадка, и стремительно
рванулся  вверх,  увлекая  на  себе  улыбающегося  Хоттабыча  и
Вольку, у которого голова кружилась не то от восторга, не то от
высоты, не то от того и другого вместе.
   Ковер поднялся  выше  самых  высоких  деревьев,  выше  самых
высоких  домов,  выше самых высоких фабричных труб и поплыл над
городом,  полным  сияющего  мерцания  огней.  Снизу  доносились
приглушенные  расстоянием  человеческие  голоса,  автомобильные
сирены,  пение  гребцов  на  реке,  отдаленные  звуки  духового
оркестра.
   Вечерняя  темнота окутала город, а здесь, наверху, еще виден
был багровый солнечный диск, медленно оседавший за горизонт.
   -- Интересно... -- промолвил Волька задумчиво, -- интересно,
на какой мы сейчас высоте?
   -- Локтей шестьсот-семьсот, -- отвечал  Хоттабыч,  продолжая
что-то высчитывать на пальцах.
   Между тем ковер лег на курс, продолжая одновременно набирать
высоту.  Хоттабыч  величественно уселся, поджав под себя ноги и
придерживая рукой шляпу.
   Волька осторожно нагнулся и попытался сесть, поджав вод себя
ноги, как это сделал Хоттабыч, но  никакого  удовлетворения,  а
тем  более  удовольствия  от  этого способа сидения не испытал.
Тогда,  зажмурив  глаза,  чтобы  побороть   противное   чувство
головокружения,  Волька  уселся,  свесив ноги с ковра. Так было
удобнее, но зато немилосердно дуло в ноги; их относило ветром в
сторону,  и  они  все  время  находились  под  острым  углом  к
туловищу.  Убедившись,  что  и  этот  способ  сидения  не  дает
подлинного отдыха, Волька кое-как устроился, вытянув ноги вдоль
ковра.
   К  этому  времени  ковер  вошел  в  полосу   облаков.   Изза
пронизывающего   тумана  Волька  еле  мог  различать  очертания
Хоттабыча, хотя тот сидел рядом  с  ним.  Ковер,  кисти  ковра,
Волькина  одежда  и  все находившееся в его карманах набухло от
сырости.
   -- У меня есть предложение, -- сказал Волька, щелкая зубами.
   -- М-м-м? -- вопросительно промычал Хоттабыч.
   -- Я предлагаю набрать высоту и вылететь из полосы тумана.
   --  С  любовью  и  удовольствием,  любезный  Волька!   Сколь
поразительна зрелость твоего ума!
   Ковер,  хлюпая  набрякшими  кистями,  тяжело  взмыл вверх, и
вскоре над ними уже открылось чистое темно-синее небо, усеянное
редкими звездами, а под ними покоилось белоснежное море облаков
с застывшими округлыми волнами.
   Теперь  наши  путешественники  уже  больше  не  страдали  от
сырости. Теперь они страдали от холода.
   --  Х-х-хор-рро-шо  б-было б-бы сейчас д-достать чего-нибудь
т-тепленького из  одежды!  --  мечтательно  сказал  Волька,  не
попадая зуб на зуб.
   --  П-по-по-жалуйста,  о  блаженный  Волька  ибн  Алеша!  --
ответствовал Хоттабыч и прикрыл свернувшегося калачиком  Вольку
неведомо откуда появившимся халатом.
   Волька уснул, а ковер-самолет неслышно пролетал над горами и
долинами,  над  полями  и  лугами,  над реками и ручейками, над
колхозами и городами. Все дальше и дальше  на  юго-восток,  все
ближе   и  ближе  к  таинственному  Бенэму,  где  томился  юный
невольник Женя Богорад.
   Волька проснулся часа  через  два,  когда  еще  было  совсем
темно.  Его  разбудили  стужа и какой-то тихий мелодичный звон,
походивший на звон ламповых хрустальных подвесков. Это  звенели
сосульки на бороде Хоттабыча и обледеневшие кисти ковра. Вообще
же весь ковер покрылся противной, скользкой ледяной коркой. Это
отразилось  на  его  летных  качествах и в первую очередь -- на
скорости полета. Кроме того, теперь  при  самом  незначительном
вираже  этого  сказочного  средства передвижения его пассажирам
угрожала смертельная опасность свалиться в пропасть. А тут  еще
начались  бесчисленные  воздушные  ямы. Ковер падал со страшной
высоты, нелепо вихляя и кружась. Волька  и  Хоттабыч  хватались
тогда  за  кисти  ковра,  невыносимо  страдая  одновременно  от
бортовой и килевой  качки,  от  головокружения,  от  холода  и,
наконец, -- чего греха таить! -- просто от страха.
   Старик  долго  крепился,  но  после  одной особенно глубокой
воздушной ямы пал духом и робко начал:
   -- О отрок, подобный отрезку луны, одно дело было  забросить
твоего  друга  в Бенэм -- для этого потребовалось ровно столько
времени, сколько  нужно,  чтобы  сосчитать  до  десяти,  совсем
другое дело -- лететь на ковре-самолете. Видишь, мы уже сколько
летим,  а  ведь  пролетели едва одну десятую часть пути. Так не
повернуть ли нам обратно, чтобы не превратиться в кусочки льда?
   -- ...И оставить товарища в беде? Ну,  знаешь,  Хоттабыч,  я
тебя просто не узнаю!
   Через  некоторое  время  Хоттабыч,  посиневший от холода, но
чем-то очень довольный, снова разбудил Вольку.
   --  Неужели  нельзя  дать  человеку  спокойно  поспать!   --
забрюзжал Волька и с головой накрылся халатом.
   Но старик сорвал с него халат и крикнул:
   --  Я пришел к тебе с радостью, о Волька! Нам незачем лететь
в  Бенэм.  Ты  меня  можешь  поздравить:  я  уже   снова   умею
расколдовывать.  Бессонная ночь на морозе помогла мне вспомнить
забытое свое мастерство. Прикажи возвращаться обратно,  о  юный
мой повелитель!
   -- А Женя?
   --  Не  беспокойся! Он вернется одновременно с нами или даже
чуть раньше.
   -- Тогда не  возражаю,  --  сказал  Волька  и  снова  прилег
вздремнуть...
   И  вот  продрогшие,  но  счастливые пассажиры ковра-самолета
финишировали наконец в том же самом месте, откуда они  накануне
отправились в свой беспосадочный перелет.
   --  Волька!  --  услышали  они тотчас же мальчишеский голос,
доносившийся из-под старой развесистой яблони.
   -- Женька! Ой,  Женька!..  Хоттабыч,  это  ведь  Женька!  --
крикнул  Волька  и  сломя голову помчался к своему приятелю. --
Женя, это ты?
   -- Я, а то кто? Конечно, я.
   -- Из Бенэма?
   -- А то откуда? Ясное дело, из Бенэма.
   -- Ой Женечка, а как ты там очутился?
   -- А очень просто. Сижу это я в кино,  и  вдруг,  понимаешь,
вж-ж-ж!  Ка-ак  засвистит!  Ка-а-ак  зашумит! Смотрю, а я уже в
Бенэме... Ты про гброд Сокке помнишь?
   Волька обиженно промолчал.
   -- Ну так вот, я как раз  в  ней,  в  этой  самой  Сокке,  и
очутился.  Смотрю,  а  я  в  большущем-сарае  из какихто палок.
Темнота, жарища, как в печке. Что такое? Слышу --  шаги,  дверь
открывается,  входят  какие-то  люди  в чалмах, хватают меня за
руки и волокут во двор. Я упираюсь, а они волокут. Я  упираюсь,
а они бьют меня палками по спине и волокут, волокут, волокут...
Выволокли.    А    там   уже   стоит   покупатель.   Понимаешь,
по-ку-па-тель! Пришел покупать  меня  в  рабы!  Они  там  людей
продают  и  покупают!  Но  я не дрогнул. Я говорю: "В чем дело?
Почему вы меня держите за руки? Какое право вы имеете  драться?
Я свободный советский человек". Тогда один из них говорит: "Тут
тебе,  болван,  не Советский Союз, и ты не свободный человек, а
мой раб. И я, говорит, тебя сейчас продам вот этому  достойному
господину,  и  ты будешь работать на его кофейной плантации". Я
тогда говорю: "Ну, это мы еще посмотрим. Лучше я умру, чем быть
рабом. И вообще, я  буду  на  вас  жаловаться".  А  они  только
смеются:  "Попробуй,  говорят,  жаловаться.  Кому,  говорят, ты
собираешься жаловаться? Уж не  этому  ли  телеграфному  столбу?
Или,  быть  может,  нашему  губернатору?  Попробуй только -- он
прикажет всыпать тебе семьдесят пять ударов  бамбуковой  палкой
по  твоим пяткам". А я тут как раз вижу -- мимо проходит офицер
в белом пробковом шлеме. Я ему кричу: "Обратите внимание! Здесь
людьми торгуют! Меня хотят продать в рабство!" А офицер как  ни
в  чем  не  бывало  проходит  дальше.  Даже  глазом не моргнул.
Вижу-дело плохо, надо  спасаться,  пока  не  поздно,  да  ка-ак
рванусь  у  него из рук, да ка-ак выбегу на уличку! А они -- за
мной. А я от них на другую уличку, а оттуда -- на третью. А они
за мной бегут, кричат: "Держите его, держите его, держите раба,
убежавшего от своего господина!" А тут  как  раз  мимо  скрипит
повозка,   запряженная  буйволами,  а  погоняет  этих  буйволов
какой-то худой-худой гражданин, почти голый. Я вырываю  у  него
из  рук бамбуковую палку да ка-ак размахнусь ею, да как брошусь
на моих преследователей!.. И вдруг-бац! -- и я вдруг уже  не  в
Бенэме, а под этим деревом... И тут что самое главное? Главное,
что  я  не  дрогнул,  а  сразу  стал бороться, -- вот что самое
главное!.. А еще главнее, Волька,  если  бы  ты  только  видел,
какие  там худущие люди, -- крестьяне, рабочие!.. А нищих какая
масса!  Полные  улицы  нищих-совсем-совсем  голые!  Тощие,  как
скелет  в нашем биологическом кабинете, только коричневые! Даже
смотреть на них невозможно: ужас как обидно! Только почему  они
не  борются?  Знаешь,  если  бы  я  остался  там  рабом,  я  бы
обязательно организовал восстание,  честное  пионерское!..  Как
Спартак!.. А ты?
   -- Ясно! Раз там капиталистический строй, надо бороться!
   --  А  я,  понимаешь,  бегу,  бегу...  Вот-вот попадусь!.. И
вдруг-бац! Смотрю, а я под деревом, и тут вы с  этим  старичком
появились.  Да,  слушай:  кто  этот  старичок? Что-то я его как
будто где-то уже видел...
   --  Признавайся,  --  сказал  Волька:  --  хотел  ты   вчера
посудачить с ребятами насчет моего экзамена по географии?
   -- А что?
   -- А то, что он этого не любит.
   -- Чего не любит?
   -- А того, чтобы про меня ребята болтали лишнее.
   -- Фу-фу!
   -- Вот тебе и "фу-фу"! Р-раз-и в Бенэм! У него это просто!
   --  Он  тысячу  раз прав, мой юный друг Волька ибн Алеша, --
скромно подтвердил  Хоттабыч,  приблизившийся  тем  временем  к
яблоне,  под  которой  шел  разговор.  --  Нет  для меня ничего
сложного и трудного, когда потребуется услужить ему.
   -- Кто этот старик? -- повторил Женя шепотом свой вопрос.
   -- Да, будьте знакомы, -- сказал официальным голосом  Волька
и представил Хоттабычу своего вновь обретенного приятеля.
   --  Очень  приятно, -- сказали в один голос и Хоттабыч и его
недавняя жертва.
   А Хоттабыч подумал немножко, пожевал губами и добавил:
   -- Нет границ моему счастью познакомиться  с  тобою.  Друзья
моего юного повелителя -- лучшие мои друзья.
   -- Повелителя? -- удивился Женя.
   -- Повелителя и спасителя.
   -- Спасителя? -- не удержался и громко фыркнул на него Женя.
   --  Напрасно  смеешься,  --  строго  взглянул Волька, -- тут
ничего смешного нету.
   И он вкратце рассказал обо  всем,  что  уже  известно  нашим
внимательным читателям.







   --  Пойдем  погуляем,  о  кристалл  моей  души, -- сказал на
другой день Хоттабыч.
   -- Только при одном условии, -- твердо заявил Волька: -- при
условии,  что  ты  не  будешь  больше  шарахаться  от   каждого
автобуса,  как  деревенская лошадь... Хотя, пожалуй, я напрасно
обидел деревенских лошадей: они  уже  давно  перестали  бояться
машин.  Да  и  тебе  пора  привыкнуть,  что  это  не  джирджисы
какие-нибудь,  а  честные   советские   двигатели   внутреннего
сгорания.
   --  Слушаю  и  повинуюсь,  о  Волька  ибн  Алеша, -- покорно
отвечал старик.
   -- В таком случае,  повторяй  за  мной:  я  больше  не  буду
бояться...
   --  Я  больше  не  буду бояться... -- повторил с готовностью
Хоттабыч.
   --   ...автобусов,   троллейбусов,   трамваев,   грузовиков,
самолетов...
   --   ...автобусов,   троллейбусов,   трамваев,   грузовиков,
самолетов...
   --   ...автомашин,   прожекторов,   экскаваторов,    пищущих
машинок...
   --    ...автомашин,   прожекторов,   экскаваторов,   пищущих
машинок...
   -- ...патефонов, радиорупоров, пылесосов...
   -- ...патефонов, радиорупоров, пылесосов...
   --  ...электрических  выключателей,  примусов,   дирижаблей,
вентиляторов и резиновых игрушек "уйдиуйди".
   --   ...электрических  выключателей,  примусов,  дирижаблей,
вентиляторов и резиновых игрушек "уйдиуйди".
   -- Ну вот, как будто и все, -- сказал Волька.
   -- Ну вот, как будто и все, -- машинально повторил вслед  за
ним Хоттабыч, и оба рассмеялись.
   Чтобы  закалить  стариковы нервы, они раз двадцать пересекли
пешком самые  оживленные  городские  перекрестки,  проехали  на
трамвае  много  остановок  и, наконец, утомленные, но довольные
залезли в автобус.
   Они ехали, блаженно покачиваясь на кожаных подушках сидений.
Волька углубился в чтение "Пионерской правды", старик о  чем-то
думал,  изредка  благожелательно  поглядывая  на  своего  юного
спутника. Потом лицо Хоттабыча расплылось в  довольной  улыбке:
он, очевидно, придумал что-то приятное.
   Автобус довез их почти до самого дома. Вскоре они уже были в
Волькиной комнате.
   --  Знаешь что, о достойнейший из учащихся средней школы, --
начал Хоттабыч сразу, как только они закрыли за собой дверь, --
ты должен был бы, на мой взгляд, быть холоднее и  сдержанней  в
обращении с юными обитателями твоего двора. Поверишь ли, сердце
разрывалось  у меня на части, когда я слышал, как они встречали
тебя  криками:  "Эй,  Волька!"  "Здорово,   Волька!"   и   тому
подобными,  явно  недостойными  тебя возгласами. Прости мне мою
резкость,  благословеннейший,   но   ты   совершенно   напрасно
распустил  их.  Ну  какая  они  ровня  тебе  --  богатейшему из
богачей, не говоря уж о прочих твоих неисчислимых достоинствах!
   -- Ну вот еще! -- удивленно возразил Волька. -- Они мне  как
раз  самая  ровня,  а  один  даже  из восьмого класса. И все мы
совершенно одинаково богаты...
   --  Нет,  это  ты  ошибаешься,  о  опахало  моей  души!   --
торжествующз вскричал тогда Хоттабыч и подвел Вольку к окну. --
Смотри и убеждайся в правоте моих слов!
   Перед глазами Вольки предстала удивительная картина.
   Еще  несколько  минут  назад  левую половину огромного двора
занимали волейбольная площадка, большая куча желтого-прежелтого
песка на забаву самым маленьким  обитателям  дома,  "гигантские
шаги"  и качели для любителей сильных ощущений, турник и кольца
для тех, кто увлекается легкой атлетикой, и  для  всех  жителей
двора  --  одна длинная и две круглые клумбы, весело пестревшие
ярчайшими цветами.
   Сейчас вместо всего  этого  возвышались  сверкающие  громады
трех   мраморных   дворцов  в  древнеазнатском  вкусе.  Богатая
колоннада  украшала  их  фасады.  На  плоских  крышах  зеленели
тенистые  сады, а на клумбах алели, желтели и синели невиданные
цветы. Капельки воды, бившей из роскошных  фонтанов,  играли  в
лучах солнца, как драгоценные камни.
   У  входа в каждый дворец стояло по два великана с громадными
кривыми мечами  в  руках.  Завидев  Вольку,  великаны,  как  по
команде, пали ниц и громоподобными голосами приветствовали его.
При  этом из их ртов вырвались огромные языки пламени, и Волька
невольно вздрогнул.
   -- Да не страшится мой  юный  повелитель  этих  существ,  --
успокоил  его Хоттабыч, -- это мирные ифриты, поставленные мною
у входов для вящей твоей славы.
   Великаны снова пали ниц и, изрыгая пламя, покорно проревели:
   -- Повелевай нами, о могучий наш господин!
   -- Встаньте, пожалуйста! Я вас прошу немедленно  встать,  --
сконфузился Волька. -- Ну куда это годится -- падать на колени!
Прямо  феодализм какой-то! Да встаньте вы наконец, и чтоб этого
больше  не  было-этого  пресмыкательства!   Стыдно!..   Честное
пионерское, стыдно!
   Ифриты,  недоуменно  поглядывая  друг на друга, поднялись на
ноги и молча вытянулись в прежней напряженной позе "на караул".
   -- Ну вот еще что! -- сказал Волька, все  еще  сконфуженный.
--  Пойдем, Хоттабыч, посмотрим твои дворцы. -- И, перепрыгивая
сразу через несколько ступенек, он вошел внутрь дворца.
   -- Это не  мои  дворцы.  Это  твои  дворцы,  --  почтительно
возразил старик, следуя за Волькой.
   Но тот пропустил слова Хоттабыча мимо ушей.
   Первый  дворец был целиком из драгоценного розового мрамора.
Его восемь тяжелых резных дверей, изготовленных из  сандалового
дерева,   были   украшены   серебряными   гвоздями   и  усыпаны
серебряными звездами и ярко-алыми рубинами.
   Второй дворец был из голубоватого мрамора. В нем было десять
дверей  из  редчайшего  эбенового  дерева.  Они  были  украшены
золотыми гвоздями и усыпаны алмазами, сапфирами и изумрудами.
   Посреди   этого   дворца   поблескивал   зеркальной   гладью
просторный бассейн, а в нем  плескались  золотые  рыбы,  каждая
величиной с доброго осетра.
   --  Это  вместо  твоего  маленького аквариума, -- застенчиво
объяснил Хоттабыч. -- Мне кажется, что только таким  аквариумом
ты можешь пользоваться, не роняя своего высокого достоинства.
   "Д-да,  --  подумал  про себя Волька, -- попробуй-ка взять в
руки этакую золотую рыбку -- без рук останешься".
   -- А теперь, -- сказал Хоттабыч, окажи  мне  честь  и  окинь
благосклонным взором третий дворец.
   Они  вошли  в  чертоги  третьего  дворца,  блиставшего таким
великолепием, что Волька ахнул:
   -- Да ведь это вылитое метро!  Ну  прямо  станция  "Киевский
вокзал"!
   -- Ты еще не все видел, о благословенный Волька! -- оживился
Хоттабыч.
   Он вывел Вольку на улицу. Великаны взяли немедленно мечи "на
караул",  но  Хоттабыч,  не  обращая  на  них  внимания, указал
мальчику на полированные золотые доски, украшавшие сверху входы
во дворцы. На каждой из них были высечены одни и те же надписи,
от которых Вольку сразу бросило в жар и в холод:
   "Дворцы эти принадлежат  благороднейшему  и  славнейшему  из
отроков  этого  города,  красавцу  из  красавцец,  умнейшему из
умных, преисполненному неисчислцмых достоинств  и  совершенств,
непоборимому  и  непревзойденному  знатоку  географии  и прочих
наук, первейшему  из  ныряльщиков  искуснейшему  из  пловцов  и
волейболистов,  непобедимому  чемпиону  комнатного  биллиарда и
пинг-понга -- царственному юному пионеру Вольке ибн  Алеше,  да
славится во веки веков имя его и имя его счастливых родителей".
   --   С  твоего  позволения,  --  сказал  Хоттабыч,  которого
распирало от гордости и счастья,  --  я  хотел  бы,  чтобы  ты,
поселившись в этих дворцах вместе с твоими родителями, уделил и
мне уголок, дабы твое новое местожительство не отделяло меня от
тебя и я имел бы возможность во всякое время выражать тебе свое
глубокое уважение и преданность.
   --  Так вот, -- ответил Волька после некоторого молчания, --
во-первых, в этих надписях маловато самокритики...  Но  это,  в
конце  концов,  неважно. Это неважно потому, что вывески вообще
надо заменить другими.
   -- Я понимаю тебя и не могу не обвинить себя  в  недомыслии,
--  смутился  старик.  -- Конечно, надо было сделать надписи из
драгоценных камней. Ты этого вполне достоин.
   -- Ты меня неправильно понял, Хоттабыч. Я хотел бы, чтобы на
доске было написано, что  эти  дворцы  являются  собственностью
Роно.  Видишь ли, в нашей стране дворцы принадлежат Роно... или
санаториям.
   -- Какому такому Роно? -- удивился старик.
   Волька неправильно истолковал восклицание Хоттабыча.
   -- Все равно какому, -- простодушно ответил он, -- но  лучше
всего  Советскому.  В  этом  районе  я родился, вырос, научился
читать и писать.
   -- Я не знаю, кто такой этот Роно, --  произнес  Хоттабыч  с
горечью  в  голосе,  --  и  вполне  допускаю,  что он достойный
человек.  Но  разве  Роно  освободил  меня   из   тысячелетнего
заточения   в   сосуде?   Нет,   это  сделал  не  Роно,  а  ты,
прекраснейший  отрок,  и  именно  тебе,   или   никому,   будут
принадлежать эти дворцы.
   -- Но пойми же...
   -- И не хочу понимать! Или тебе, или никому!
   Волька еще никогда не видел Хоттабыча таким разъяренным. Его
лицо  побагровело,  глаза, казалось, метали молнии. Видно было,
что старик еле сдерживается, чтобы не  обрушить  свой  гнев  на
мальчика.
   -- Значит, ты не согласен, о кристалл моей души?
   --  Конечно, нет. Зачем они мне дались, эти дворцы? Что я --
клуб, учреждение какое-нибудь или детский сад?
   -- Иэхх! -- горестно  воскликнул  тогда  Хоттабыч  в  махнул
руками. -- Попробуем другое!..
   В  то  же  мгновение  дворцы  расплылись в своих очертаниях,
заколыхались  и  растаяли  в  воздухе,  как  туман,  развеянный
ветром. С воплями взвились вверх в исчезли великаны...







   Зато  теперь  двор  был  полон  тяжело  нагруженных  слонов,
верблюдов и ослов. В раскрытые ворота продолжали прибывать  все
новые  и  новые караваны. Крики чернокожих погонщиков, одетых в
белоснежные бурнусы,  сливались  с  трубными  звуками,  которые
издавали  слоны,  с воплями верблюдов, с ревом ослов, с топотом
сотен  копыт,  с  мелодичным  позвякиваньем   колокольчиков   и
бубенцов.
   Коротенький, до черноты загорелый человек в богатой шелковой
одежде   слез   со  своего  слона,  вышел  на  середину  двора,
троекратно  ударил  палочкой  из  слоновой  кости  по  асфальту
мостовой,  и  из  мостовой вдруг забил мощный фонтан. Сейчас же
погонщики с кожаными ведрами в руках озабоченно  выстроились  в
длинную очередь, и вскоре двор заполнился сопеньем, чмоканьем и
пофыркиваньем жадно пивших животных.
   --  Все это твое, о Волька! -- воскликнул Хоттабыч, стараясь
перекричать гам,  стоявший  за  окном.  --  Прошу  тебя,  прими
благосклонно мой скромный дар.
   -- Что -- все? -- спросил оглушенный шумом Волька.
   --  Все.  И  слоны,  и  верблюды,  и  ослы,  и  все золото и
драгоценности, груженные на них, и  люди,  состоящие  при  этих
грузах, и животные. Все это твое!
   Час  от  часу  не  легче.  Только  что  Волька  чуть не стал
владельцем трех роскошных, но совершенно ненужных ему  дворцов.
А  сейчас ои становился сразу обладателем несметного количества
драгоценностей, слоновладельцем и, так сказать, на  сладкое  --
рабовладельцем!
   Первой  мыслью  было  умолить Хоттабыча убрать его никчемные
дары, пока еще никто их не заметил.
   Но Волька сразу же вспомнил историю с дворцами. Если  бы  ок
потолковей  повел  тогда разговор, можно было, пожалуй, сделать
так, чтобы дворцы остались украшать собой город.
   Одним словом, нужно было выиграть время  для  размышлений  и
выработки оперативного плана.
   -- Знаешь что, Хоттабыч? -- сказал он, стараясь говорить как
можно  непринужденней.  --  А не покататься ли нам на верблюде,
пока люди управятся с караваном?
   -- С радостью и удовольствием, -- доверчиво отвечал старик.
   Через  минуту  двугорбый  корабль   пустыни,   величественно
покачиваясь и надменно оглядываясь по сторонам, вышел на улицу,
неся  на своей спине взволнованного Вольку и Хоттабыча, который
чувствовал себя как дома и томно обмахивался шляпой.
   -- Верблюд! Верблюд! -- обрадовались ребятишки,  выскочившие
на  улицу  одновременной  в таком количестве, как будто для них
было привычным делом ожидать в это время появления верблюдов.
   Они   тесным   кольцом   окружили   невозмутимое   животное,
возвышавшееся   над   ними,   как  двухэтажный  троллейбус  над
тележками с газированной водой. Какой-то  мальчишка  скакал  на
одной ноге и восторженно вопил:
   Едут люди
   На верблюде!..
   Едут люди
   На верблюде!..
   Верблюд  подошел  к  перекрестку  как  раз  тогда,  когда на
светофоре загорелся  красный  свет.  Не  приученый  к  правилам
уличного  движения,  он  хладнокровно  переступил  жирную белую
черту  на  мостовой,  хотя  перед  нею  было  большими  буквами
написано:  "Стоп!"  Но напрасно Волька старался удержать хмурое
животное  по  эту  сторону  черты.  Корабль  пустыни,  спокойно
перебирая  ногами,  продолжал  свой  путь  прямо к милиционеру,
который уже вытащил из сумки квитанционную книжку для  взимания
штрафа.
   Вдруг раздался громкий рев сирены, заскрежетал тормоз, и под
самым  носом  хладнокровно  посапывавшего верблюда остановилась
голубая автомашина. Из нее выскочил шофер и принялся честить  и
верблюда и обоих его седоков.
   Действительно,   еще   одна   секунда   --  и  произошло  бы
непоправимое несчастье.
   --  Попрошу  поближе  к  тротуару,  --  вежливо   проговорил
милиционер и приложил руку к козырьку.
   Вольке с трудом удалось заставить верблюда подчиниться этому
роковому распоряжению.
   Сразу собралась толпа. Начались разговоры и пересуды:
   --  Первый  раз  вижу:  в  Москве  --  и вдруг разъезжают на
верблюдах!..
   -- Подумать только -- чуть-чуть несчастье не приключилось!..
   -- Неужто ребенку нельзя уж на верблюде покататься?
   -- Никому не позволено нарушать правила уличного движения...
   --  А  вы  бы  сами  попробовали  остановить  такое   гордое
животное. Это вам, гражданин, не машина!
   --  И  откуда  только  люди  в Москве верблюдов достают, уму
непостижимо!
   -- Не иначе, как из зоопарка. Там их несколько штук.
   -- Страшно подумать, что могло бы случиться. Молодец шофер!
   -- Милиционер безусловно прав...
   Волька почувствовал, что  попал  в  неприятную  историю.  Он
свесился с верблюда и принялся неловко извиняться:
   --  Товарищ  милиционер,  я  больше  не буду! Отпустите нас,
пожалуйста... Нам верблюда кормить пора...  Ведь  в  первый  же
раз...
   -- Ничего не могу поделать, -- сухо отвечал милиционер. -- В
таких случаях все говорят, что в первый раз.
   Волька  продолжал  свои тщетные попытки разжалобить сурового
милиционера, когда вдруг почувствовал, что Хоттабыч дернул  его
за рукав.
   --  О  юный  мой повелитель -- сказал Хоттабыч, хранивший до
этого надменное молчание. -- О юный мой повелитель, мне грустно
видеть унижения, на которые ты идешь, для того  чтобы  избавить
меня  от  неприятностей.  Все эти люди недостойны целовать твои
пятки. Дай же им понять пропасть, отделяющую их от тебя.
   Волька  в  ответ  только  досадливо  отмахнулся,  но   вдруг
почувствовал,  что  с  ним  повторяется та же история, что и во
время экзамена по географии; он снова не был  волен  над  своей
речью.
   Он хотел сказать:
   "Товарищ  милиционер, я очень прошу вас -- отпустите меня. Я
обещаю вам до самой смерти никогда не нарушать правил  уличного
движения".
   Но  вместо  этой  смиренной  просьбы  он вдруг заорал на всю
улицу:
   -- Как ты смеешь задерживать меня! На колени! Немедленно  на
колени  передо  мной  или  я  тотчас  же  учиню  с  тобою нечто
страшное!..
   Хоттабыч  при  этих  словах  удовлетворенно   осклабился   и
тщательно расправил пальцами усы. Что же касается милиционера и
окружающей  толпы,  то  все  они  от неожиданности были даже не
столько возмущены, сколько ошарашены этими наглыми словами.
   -- Я самый  выдающийся  отрок  этого  города!  --  продолжал
Волька  орать,  изнывая от чувства собственного бессилия. -- Вы
недостойны целовать мои пятки!.. Я красавец!.. Я ум-ни-ца!..
   -- Ладно, -- хмуро  отозвался  милиционер,  --  в  отделении
разберутся, какой вы умница.
   "Ой, что за чепуху я порю! Сущее хулиганство!.." -- ужасался
Волька, в то время как из его рта вылетели грозные слова:
   -- Горе тебе, осмелившемуся испортить доброе состояние моего
духа! Останови же твои дерзкие речи, пока не поздно!
   В  это время что-то отвлекло внимание Хоттабыча. Он перестал
нашептывать Вольке свои нелепые высокомерные слова, и Волька, к
которому  на  короткое   время   вернулась   самостоятельность,
умоляюще  забормотал,  низко свесившись с верблюда и жалостливо
заглядывая своим слушателям в глаза.
   -- Товарищи!.. Граждане!.. Голубчики!..  Вы  не  слушайте...
Разве  это  я  говорю?  Это вот он, старик, заставляет меня так
говорить...
   Но тут Хоттабыч снова взял нить разговора в руки, и  Волька,
не переводя дыхания, закричал:
   --  Трепещите же и не выводите меня из себя, ибо я страшен в
гневе! Ух, как страшен!..
   Он прекрасно понимал, что его  слова  никого  не  пугают,  а
только  возмущают,  а некоторых даже смешат, но ничего поделать
не мог. Между тем чувство негодования и недоумения сменилось  у
тех,  кто  слушал  Вольку,  чувством беспокойства за него. Было
ясно, что в нормальном состоянии ни один советский  мальчик  не
вел бы такие глупые и наглые речи.
   И вдруг раздался взволнованный женский голос:
   --  Граждане!  У  ребенка  сильный жар!.. Мальчик ведь прямо
дымится!
   -- Это еще что за недостойные слова! --  прокричал  в  ответ
Волька  и  с  ужасом почувствовал, что вместе со словами из его
рта вылетают большие клубы черного дыма.
   Кто-то испуганно вскрикнул, кто-то побежал в аптеку  вызвать
"скорую   помощь",   и   Волька,  воспользовавшись  создавшейся
сумятицей, шепнул Хоттабычу:
   -- Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб! Приказываю тебе немедленно
перенести верблюда вместе с нами  подальше  от  этого  места...
Лучше   всего  за  город.  А  то  нам  худо  будет...  Слышишь?
Не-мед-лен-но!..
   -- Слушаю и повинуюсь, -- также шепотом ответил старик.
   И в ту же секунду  верблюд  со  своими  седоками  взвился  в
воздух и исчез, оставив всех в глубочайшем недоумении.
   А  через  минуту он плавно снизился на окраине города, где и
был навсегда оставлен пассажирами. Он, очевидно, и по сей  день
пасется  где-то  в окрестностях Москвы. Его очень легко узнать,
если он вам попадется на глаза:  у  него  уздечка  вся  усыпана
бриллиантами и изумрудами.







   Когда  они  с Хоттабычем вернулись домой, у Вольки, несмотря
на  все  пережитые  за  день  неприятности,  было   приподнятое
настроение.  Он  наконец придумал, что ему сделать с несметными
богатствами, свалившимися на него как снег на голову.
   Прежде всего он справился у Хоттабыча, может ли тот  сделать
этих  всех  погонщиков  с их слонами, верблюдамп, ослами и всей
поклажей невидимыми для постороннего глаза.
   -- Только прикажи, и все будет исполненно  мгновенно,  --  с
готовностью отвечал Хоттабыч.
   -- Очень хорошо, -- сказал Волька. -- В таком случае, сделай
их,  пожалуйста,  пока  что невидимыми, и давай ложиться спать.
Завтра нам придется встать с восходом солнца.
   -- Слушаю и повинуюсь.
   И вот граждане, собравшиеся во  дворе,  чтобы  поглазеть  на
шумный   и   необычный  караван,  внезапно  увидели,  что  двор
совершенно пуст, и, пораженные, разошлись по домам.
   Волька, наскоро поужинав, с удовольствием разделся и  улегся
в кровать, прикрывшись по случаю жары одной только простыней.
   А   Хоттабыч,  решивший  свято  соблюдать  старинные  обычаи
джиннов, превратился в невидимку  и  улегся  у  самого  порога,
чтобы охранять покой своего юного спасителя. Он совсем было уже
собрался  завести  степенную  беседу,  когда  дверь  неожиданно
раскрылась, и бабушка, пришедшая, как  всегда,  попрощаться  на
ночь  со  своим  внуком,  споткнулась  о невидимого Хоттабыча и
шлепнулась на пол.
   -- Ты понимаешь, тут что-то лежало у  порога!  --  испуганно
сообщила она прибежавшему на шум Алексею Алексеевичу.
   --  Где  оно  лежало,  это  что-то?  --  спросил  ее Алексей
Алексеевич. -- И, кстати, как оно, это что-то выглядело?
   -- Никак оно не выглядело, Алешенька, -- отрегила старушка.
   -- Что ж это ты, мама, о пустое место споткнулась,  что  ли?
--  облегченно  рассмеялся Волькин отец, довольный, что бабушка
нисколько не пострадала при падении.
   --  Выходит,  что  о  пустое  место,  сынок,  --  растерянно
отвечала бабушка и, в свою очередь, сконфуженно рассмеялась.
   Они  пожелали  Вольке  спокойной  ночи  и  ушли.  А Хоттабыч
благоразумно перебрался под Волькину кровать. Уж  там-то  никто
на тебя не наступит. Да и к Вольке ближе.
   Некоторое  время  оба наших героя лежали молча. Волька никак
не мог решить, как начать предстоящий щекотливый разговор.
   -- Спокойной  ночи!  --  доброжелательно  произнес  Хоттабыч
из-под кровати.
   И Волька понял, что пора начинать.
   --  Хоттабыч,  -- сказал он, свесив голову с кровати, -- мне
нужно с тобой немножко поговорить.
   -- Уж не насчет  ли  сегодняшних  моих  даров?  --  опасливо
осведомился  Хоттабыч  и,  получив утвердительный ответ, тяжело
вздохнул.
   -- Видишь ли, дорогой Хоттабыч, мне хотелось бы знать,  имею
ли   я  право  распоряжаться  твоими  подарками  так,  как  мне
заблагорассудится.
   -- Бесспорно.
   -- И как бы я ими не распорядился, ты не будешь  на  меня  в
обиде?
   -- Не буду, о Волька. Смею ли я обидеться на человека, столь
много сделавшего для меня!
   -- Если тебе нетрудно, Хоттабыч, то, пожалуйста, поклянись.
   --  Клянусь!  --  глухо  промолвил  под  кроватью  Хоттабыч,
понимавший, что эт