ый день --
Все без улыбки.
И для тебя цветы
Растут из черноты
Твоей ошибки.
Но ты же не бумажный змей
И даже не воздушный шар,
Да и не птица --
А все лететь, летать --
А нет, чтобы узнать,
Как возвратиться.
Ты не отводишь взгляд,
А я не в лад, не в склад
Твержу серьезно:
-- Чем тут сидеть в клети,
Снимайся и лети,
Пока не поздно,
Пока тебя не обошли
Шары и змеи всей земли,
Смеясь недобро,
Пока лицо не обожгли
Ветра и бури всей земли,
И целы ребра.
Хотя ты не бумажный змей,
Хотя ты не воздушный шар,
Да и не птица --
Но не молчи и не сиди,
А собирайся и лети --
Чтоб возвратиться,
Чтоб возвратиться.
Воздушный транспорт
Этот воздушный транспорт,
Тот равнодушный голос:
``Караганда -- Франкфурт'',
С полюса -- на полюс.
Женщины, дети, старцы
Рвутся в свою Итаку,
Страшно, мин херц, страшно,
Хоть и не по этапу.
Птичий язык бьется
В детском чумном крике,
Их позабыл Гёте,
Бросил в беде Рильке.
Выучили казахский,
Выучили б ненецкий --
И все это -- по--хозяйски,
И все это -- по--немецки.
Бледные эти маски,
Скудные эти тряпки
Надо бы сбросить в Москве
На шереметьевском трапе,
И прочитать победно
Буковки на билете.
Жили темно и бедно,
Но все же рождались дети.
Стихнет тупая брань, хоть
Щелкает еще таймер,
``Караганда -- Франкфурт''
Пусть улетит лайнер.
Хоть я держусь в рамках,
Сбился и мой компас,
Караганда -- Франкфурт,
Караганда -- космос.
Караганда -- Франкфурт,
Караганда -- космос.
Возвращение
И приходит однажды ко мне человек,
И становится на пороге моем.
Я ему предлагаю еду и ночлег.
Он благодарит, но говорит,
Что не терпит нужды ни в чем.
И продолжает стоять в темноте,
И я предлагаю трубку ему.
Он благодарит, но говорит,
Что трубка ему ни к чему.
И продолжает стоять, как стоял,
И я наливаю ему вина.
Он благодарит, но говорит,
Что я ему ничего не должна,
Что я ничего не должна.
Тогда я тихо ему говорю,
Что, видно, он просто мне не по душе.
Он благодарит, прощай, говорит --
И нету его уже.
Он благодарит, прощай, говорит --
И нету его уже.
Возвращение к барабану
Барабанное ты мое прошлое --
Я юна была и нежна.
Барабанное ясное взрослое --
Никому теперь не нужна.
Были палочки две точеные --
Только нужно ли их иметь?
Милый мой, я теперь ученая,
Я не стала бы так шуметь.
Лотерейный твой братец н\'{а}званный --
Мы дружны с ним немало лет,
Но боюсь -- опять, будто н\'{а}зло мне,
Попадется пустой билет.
Я -- обманутая обманщица,
И скажу тебе, верь -- не верь,
Барабан мой: я -- барабанщица,
Барабаню в чужую дверь.
А придется ли мне раскаяться,
Иль некаянной доживать --
Как, мой бедный, ты будешь маяться,
Будут бить в тебя, добивать.
Но пока мы с тобою -- оба--два,
А чужих -- миллион вокруг --
Так не будем же ставить опыты
Друг на друге, мой милый друг.
Так не будем же ставить опыты
Друг на друге, мой милый друг.
***
Все дело в Польше,
Все дело все--таки в Польше,
Теперь--то ясно -- из этого жаркого лета.
А все, что после, а все, что было позже и после --
Всего лишь поиск того пропавшего следа.
Но от субботы до субботы
Быть может, я и доживу,
Дожить бы, милый, до свободы.
Да, до свободы -- наяву.
Быть может, воздух -- рукой дотянусь -- все в шаге.
Да, это воздух -- ах, вот как меня прищемило.
А может, возраст -- в прохладной сырой Варшаве?
Допустим, возраст -- но было смешно и мило.
Но от субботы до субботы
Быть может, я и доживу,
Дожить бы, милый, до свободы.
Да, до свободы -- наяву.
Но как же -- больше? Где мы заблудились в Польше?
И этот поезд -- на выручку и навырост.
А все, что после -- то тоньше, гораздо тоньше,
Душа не врет, и история нас не выдаст.
Но от субботы до субботы
Быть может, я и доживу,
Дожить бы, милый, до свободы.
Да, до свободы -- наяву.
***
Вся Россия к нему звонит,
Говорит ему: -- Извините. --
Ну конечно же, извинит.
Если можете, не звоните.
Вся Россия в дверях стоит,
Плачет пьяной слезой калека.
-- Ну, опять учудил, старик,
Ну и выкинул ты коленце.
Погляди любой протокол --
Там старшой уже все подправил.
Допотопный ты протопоп --
На кого же ты нас оставил?
Тут -- отравленная вода,
Там -- подходят филистимляне,
И рождественская звезда
Сахаристо блестит в тумане.
***
Я играла с огнем,
Не боялась огня --
Мне казалось, огонь
Не обидит меня.
Он и вправду не жег
Мне протянутых рук.
Он горячий был друг,
Он неверный был друг.
Я играла с огнем
Вот в такую игру --
То ли он не умрет,
То ли я не умру.
Я глядела в огонь,
Не жалеючи глаз,
Он горел и горел,
А однажды погас.
Я играла с огнем
До поры, до поры,
Не предвидив особых
Последствий игры.
Только отблеск огня
На лице у меня,
Только след от огня
На душе у меня.
***
Я развлечь вас постараюсь
Старомодной пасторалью.
От немецкой сказки в детской
Веет пылью и теплом.
Кто--то их опять читает
И страницы не считает,
И, незримы, братья Гриммы
Проплывают за стеклом.
Если ты меня не покинешь,
То и я тебя не оставлю.
К этой песенке старинной
Я ни слова не прибавлю.
Там на лаковой картинке
Ганс и Гретель посрединке
Умоляют под сурдинку:
-- Спой, хороший человек.
Этот облик их пасхальный,
Их уклад патриархальный
В наш нелегкий, в наш нахальный
В наш ???невинный, добрый век.
Если ты меня не покинешь,
То и я тебя не оставлю.
К этой песенке старинной
Я ни слова не прибавлю.
Но от этой сказки мудрой
Тонко пахнет старой пудрой,
Ветер треплет Гретель кудри,
Вносит новые слова.
Я сниму остатки грима.
Что вы натворили, Гриммы? --
Вы--то там неуязвимы,
Я--то тут едва жива.
К этой песенке старинной
Я свои слова прибавлю:
Если ты меня вдруг покинешь,
То я это так не оставлю.
Я развлечь вас постаралась
Старомодной пасторалью.
От немецкой сказки в детской
Веет пылью и теплом.
Это я опять читаю --
Я их очень почитаю,
И, незримы, браться Гриммы
Проплывают за стеклом.
***
Я сама себе открыла,
Я сама себе шепчу:
-- Я вчера была бескрыла,
А сегодня полечу
И над улицей знакомой,
И над медленной рекой,
И над старенькою школой,
И над маминой щекой.
Как ни грело все, что мило,
Как ни ластилось к плечу --
Я вчера была бескрыла,
А сегодня полечу
Над словцом неосторожным,
Над кружащим над листом,
И над железнодорожным,
Над дрожащим над мостом.
То ли дело -- эта сила,
То ли дело -- высота,
Я вчера была бескрыла,
А сегодня я -- не та.
Кто--то землю мне покажет
Сверху маленьким лужком,
На лужке -- стоит и машет
Мама аленьким флажком.
Было время -- смех и слезы,
Не бывало пустяков,
Слева грозы, справа грозы,
Рядом -- стаи облаков.
Как ни мучались, ни звали
Кто остался на лугу --
Я вчера была бы с вами,
А сегодня -- не могу,
А сегодня -- не могу,
А сегодня -- не могу...
***
Я теряю тебя, теряю,
Я почти уже растеряла,
Я тираню тебя, тираню --
Позабудь своего тирана,
Вот -- бескровный и безмятежный --
Островок плывет Чистопрудный.
Заблудился мой голос нежный
Над Неглинною и над Трубной.
Я теряю тебя, теряю,
Просто с кожею отдираю,
Я теорию повторяю,
А практически -- умираю.
И играет труба на Трубной,
И поют голоса Неглинной
Над моей головой повинной,
Над душою моей невинной.
Так идем по стеклянной крошке --
Напряженные, злые оба.
Намело на моей дорожке
Два совсем молодых сугроба.
И оглядываюсь еще раз,
И беспомощно повторяю:
-- Ну, услышь мой дрожащий голос,
Я теряю тебя, теряю.
***
Я живу, как живу, я пою, как поется.
Может быть, и могла б жить еще как--нибудь.
У меня твоего ничего не остается.
Ни на руку надеть, ни повесить на грудь.
Ты живешь, как живешь, ты поешь, как поется.
Может быть, ты бы мог жить еще как--нибудь.
У тебя моего ничего не остается.
Ни на руку кольца, ни цепочки на грудь.
А пора бы -- понять, время, время -- научиться:
Из всего выйдет толк, от всего будет прок.
Что теперь, как песок, между пальцев просочится,
То еще -- погоди -- соберется между строк.
***
Я звоню тебе из Невинграда
Сообщить, что я еще жива.
В Невинграде все, что сердцу надо --
И невиноватость, и Нева,
И моя премьерная простуда,
И моей гримерной суета.
Мне никто не позвонит оттуда,
Если я не позвоню туда.
Я себя сегодня постращаю,
Теплый диск покруче раскручу.
В Невинграде я тебя прощаю,
А в Москве, должно быть, не прощу.
Я звоню тебе сюжета ради,
Я жива -- и тема не нова.
В Невинграде все, как в Ленинграде --
И невиноватость, и Нева.
Заклинание
Спаси его, разлука, спаси его, разлука,
Спаси его, разлука -- такая здесь морока.
Войди к нему без стука, прильни к нему без звука,
Возьми его за руку и уведи далеко.
Храни его, надежда, храни его, надежда,
Храни его, надежда -- всему первопричина.
Ведь он -- юнец мятежный, не робкий и не нежный,
А нам -- что ни мужчина, то новая морщина.
Дай бог ему удачи, дай бог ему удачи,
Дай бог ему удачи на каждом повороте.
А в жизни той собачьей -- дай бог ему тем паче,
Даруй ему, из прочих, -- дорогу покороче.
Минуй его, сиянье, минуй его, сиянье,
Минуй его, сиянье и почести земные.
Он будет жить далёко, от нас на расстояньи,
И будут с ним заботы, и женщины иные.
Застывшие Фили
Туда меня фантомы привели,
Где -- нет, не ищут женщины мужчин.
Привиделись озябшие Фили,
Где я ловлю попутную машину,
Чтоб через четверть, может быть, часа,
Московское припомнив сумасбродство,
Внутри себя услышать голоса
Филевского ночного пароходства.
Туда ведут нечеткие следы,
Где люди спят и к сказочкам нечутки,
Где я у самой глины, у воды,
Приткнувшись лбом к стеклу какой--то будки,
Звонила, под собой не чуя ног,
Но знала -- выход будет нелетальный --
Подумаешь, всего один звонок
От женщины какой--то нелегальной --
Так что ж, до самой смерти неправа?
Весь город, как ладонь, уже изучен,
Но выхватит судьба из рукава
Гостиницу в сети речных излучин,
Мужчину, прилетевшего с земли,
И женщину, поверившую чуду...
Привиделись застывшие Фили,
Которых не было, не есть... Не буду.
Зимняя прогулка
Иду по улице зимой,
И непонятно мне самой,
Как не заносит снегом.
Хотя погода хороша,
Болит, болит моя душа
Между землей и небом,
Между землей и небом.
А где--то светится окно,
Так поздно светится оно --
Меня там не хватает.
Хотя погода хороша,
Болит, болит моя душа --
Ее ледок не тает,
Ее ледок не тает.
А скоро будет Рождество,
Но это тоже ничего --
Потом пройдет и это.
Хотя погода хороша,
Болит, болит моя душа --
Ей облегченья нету,
Ей облегченья нету.
А можно так и дальше жить --
Спешить, грешить, людей смешить,
Ни шатко и ни валко.
Да и погода хороша,
Но все болит, болит душа --
Ее--то вот и жалко,
Ее--то вот и жалко.
Мишка из манной каши
Am Dm E7 Am
Ах, какой он странный -- лапки, носик, ушки.
Dm G7 C
Я сегодня манной каши не докушал.
A7 Dm G7 C Dm
И со мною странный случай приключился:
Am E7 Am
Медвежонок манный из комков слепился.
Он немножко странный -- глазки из смородин,
Но зато на прочих не похож уродин.
А чтоб был заметен труд мой не напрасный,
Из брусники красной язычок прекрасный.
Я сказал верзиле, дяде в магазине:
``Сколько бы медведей вам ни привозили,
Нет у вас такого -- он ведь бесподобен,
Он еще удобен тем, что он съедобен''.
Дядя удивился, но спросил упорно:
-- Почему твой мишка белый, а не черный?
-- А что, он иностранный, -- я ответил гордо,
-- Он из каши манной, и спина, и морда.
Дядя был неглупый, это и тревожит:
Он сказал, что взрослый так слепить не может.
А почему не может -- никто не отгадает, --
Просто каждый взрослый кашу доедает.
Цыганочка Аза
6/8
Dm Gm
Цыганка, цыганочка Аза
A7 Dm
Жила здесь и зиму и лето,
Dm Gm
Теперь здесь спортивная база:
A7 Dm
Тяжело-- и легкоатлеты.
D7 Gm
Вот здесь поднималась в беседку,
C F-A7
Вот тут примеряла наряды,
Dм Gm
Теперь здесь спортивная сетка,
A7 Dm
А также другие снаряды.
Шумели, шумели аллеи,
Отрада хозяйского глаза.
Шалели мужчины, шалели,
Плясала цыганочка Аза.
``Тоску позабудешь и Питер,
Ты все у меня позабудешь!
Я -- первый российский кондитер,
Ты -- первой цыганкою будешь.''
Ах, что это, что это значит? --
Шампанское льется и льется,
Цыганка смеется и плачет,
И плачет -- как будто смеется.
В деревне у нас перемены:
Где старой часовенки конус,
Теперь молодые спортсмены
С утра повышают свой тонус.
Цыганка, цыганочка Аза,
Взбешенный влюбленный кондитер,
Та самая, самая фраза:
``Поедем--ка, милая, в Питер.''
Теперь беговые дорожки,
Теперь молодые аллеи,
А раньше--то, господи, дрожки,
А раньше коней не жалели.
* Имануил Глейзер. Вероника ДОЛИНА : ОТ ПЕРВОГО РОЖДЕНЬЯ ДО ВТОРОГО *
---------------------------------------------------------------
Напечатано: "Русский израильтянин" ноябрь-98
---------------------------------------------------------------
Все биографические справки единодушно утверждают, что Вероника До-лина
занимается песенным творчеством с 1971 года, т.е с 15 лет. На ее недавнем
концерте прозвучала песня, написанная в 18 лет на скамейке в московском
метро в связи с чьим-то днем рождения и подаренная именин-нику в тот же
вечер.1974 годом уже помечен цикл "Семь песен Жанны д'Арк". Есть, стало
быть, все основания, не привязываясь к точной дате, от-мечать как минимум
25-летие ее бардовской жизни, ее -в высшей мере!- авторской песни.
Оглядываясь слухом и памятью на эту четверть века, прежде всего
невольно констатируешь невозможность дробления творчества Вероники До-линой
на четко очерченные периоды, неприменимость либо искусственность деления ее
пути на этапы типа "ранний" и "поздний". Когда она выходит се-годня на
подмостки и начинает с "А хочешь я выучусь шить?", это воспри-нимается не
как сознательное желание напомнить нам о давности нашего знакомства, а как
подтверждение того, что никакой разлуки между нами не было и нет.Что же
касается самой песни, то она звучит надвременно свежо, как и в пору своего
появления на свет.
Да, случай Вероники Долиной таков, что голос ее музы, никак не
избе-гая и не обходя молчанием катаклизмы выпавшего на ее долю времени,
остается верен себе, хранит свою органику, свое "лица необщее выраженье".
Нет поэтому нужды напоминать о конкретно-историческом содержании этой
последней четверти века, ибо нет ничего по-настоящему значительного в этом
времени, что осталось бы непреломленным в ее творчестве, несмотря на его
явно лирический характер. Думается, не будет преувеличением ут-верждение,
что это как раз тот самый случай, к которому применимы слова Гейне о трещине
мира, проходящей сквозь сердце поэта и слова Тютчева о том, что " Блажен,
кто посетил сей мир в его минуты роковые". Достаточно вспомнить ее песенные
отклики на уход Высоцкого, ее песни на судьбоносно больную тему эмиграции от
ранней "Серой шейки" до более поздних "Уезжа-ют мои родственники" и
"Караганда-Франкфурт", чтобы раз и навсегда снять сугубо женский ореол с ее
недюжинного таланта.
Генетически восходящая к окуджавской традиции и прижизненно щедро
окрыленная самим Булатом, не без гордости называющая себя "последней
шестидесятницей", Вероника Долина в чисто поэтическом плане наследует своим
великим предшественницам - Ахматовой и Цветаевой. При всей несхожести этих
двух поэтических ключей, этих чуть ли не полярно разня-щихся стихий, нельзя
не заметить, как в долинских текстах самобытно сплав-лены ахматовское
пристрастие к "прозы пристальным крупицам" с цветаев-ским распевным началом
и ее же рисковой раскованностью, как по-ахма-товски естественна долинская
лирическая первозданность, приподнятая над землей чуточку книжным
цветаевским романтизмом.
И тут,кажется, самое время сказать о том, что Вероника Долина
оп-равила в песни не только лирику сердца и приметы исторического времени.
Она изначально включила в свой песенный контекст и самые разнообразные
культурные пласты, расставив в них свои акценты и обозначив свои цен-ностные
духовные ориентации. Будь то домик Чайковского в Клину или незабвенный образ
историка Натана Эйдельмана, цветаевская проза или печальная судьба
писателей-обереутов,отклик на письмо Наума Коржавина или письмо Василию
Аксенову- по их живым контурам отныне струится ее высокое глиссандо под
неповторимо тревожный перезвон ее аккордов. Ценно и то, что в обращении с
культурными пластами у Долиной начисто отсутствует хоть какой-то намек на
стилизацию, не говоря уже о подража-тельстве.
В мир Булата Окуджавы мы входим, вернее вошли со старого Арбата. А
вход в долинский мир означен на той же карте Москвы сретенскими воро-тами.
Эта малая родина поэта, светящая отовсюду, служит не только визит-ной
карточкой автора, но пожизненной подпиткой его творческой нивы. Уж десять
лет, как открыт для российского человека земшар, как Варшава и То-кио, Париж
и Конаково, Вильнюс и Бостон уравнены в правах на живую встречу с российским
бардом, а Сретенка вновь и вновь диктует новые сло-ва и мелодии, и "не
проходит, как родинка". И если в застойные времена эти песни можно было с
явной коньюнктурной натяжкой обозначить как патрио-тические, то новые
времена вернули им их истинный статус песен о собственном детстве и детстве
собственных детей. "Везет сомнамбула сом-намбулу..." - и этим сказано все.
Принадлежа к постокуджавскому поколению бардов, начав вместе с целой
россыпью талантливых людей, Вероника Долина прошла четверть-вековую
дистанцию не просто достойно, но хочется сказать по-лидерски. У тех, кого
называли "каэспэшниками", кого награждали на фестивалях и слетах, сегодня
тоже вышли "компакты" и книжки, но, увы, настоящего отрыва от "планки" КСП
так и не случилось. Дело, разумеется, не в дележе каких-то лавров, а в том
лишь, что о бардах продолжают говорить как о массовом явлении, как о бывшем
движении протеста против официоза, не замечая при этом, что все это больше
относится к бардовской публике, к тем тысячам, что заполняют амфитеатр
грушинского фестиваля. Что же касается самой авторской песни, то она
начинается с автора, и с этой точки зрения хочется говорить не о массовом
явлении, а об авторе как о явлении в искусстве. Сегодня даже самые ярые
апологеты массовой туристской песни признают, что явлением в искусстве
Вероника Долина стала уже четверть века назад. И если прежде она естественно
примыкала к духовной оппо-зиции против официальной эстрады, то сегодня, как
и раньше без програм-ных деклараций, естественно противостоит той массовой
эстрадной бездухов-ности, которая заполонила все подмостки и масс-медиа в
постсоветской России. Даже до наших дальнезарубежных очагов все сильнее
докатывается этот коммерческий хитпарадный дух, к сожалению поглощающий даже
тех, кто вырос если не на Окуджаве, то на Бернесе и Шульженко.
Нынешняя осень в творческой биографии Вероники явно особая: ее большое
турне по Северной Америке отмечено двумя настоящими премье-рами. Буквально
за пару дней до ее вылета из Москвы вышел новый компакт с двумя именами на
титуле: Вероника Долина, Михаил Володин. На эту премьеру ушло двадцать лет
жизни- дружбы, творчества, судьбы. Еще недавний минчанин, поэт и бард Михаил
Володин перебрался в Бостон, концертно и дружески освоенный Вероникой
Долиной с конца 80-х. Диск назван "Будто письма", хотя адресованы эти
песни-письма не столько друг другу, сколько нам с вами. На редкость удачным
оказался и буклет этого диска, в оформлении которого использованы прелестные
композиции супруги Михаила Володина Екатерины Бессмертной и
бостонско-московские фото авторов.
И, наконец главная премьера этой осени. В конце семидесятых Вероника
Долина, тогда уже широкоизестный бард, получила диплом препо-давателя
французского языка. Этот язык был впитан ею с раннего детства, но лишь
десять лет назад не без участия всеобщей перестройки она осме-лилась
перевести полдюжины своих стихов-песен на этот столь песенный язык. Шло
время. Поддержанная в этом своем начинании друзьями и поклонниками во
франкоговорящих регионах планеты, Вероника Долина отва-жилась на полноценную
премьеру - французский концерт в двух отделениях в Монреале, куда судьба не
заносила ее последних 9-10 лет. И вот через день после прекрасного
выступления перед русским Монреалем, на которое собра-лось не менее
четырехсот слушателей, в широкоизвестном кафе-мастерской "На обочине", где
регулярно поют знаменитые шансонье, в переполненном зале с микрофонами и
телекамерами канадского ТВ Вероника Долина выда-ла- выдохнула более 25 своих
песен на языке Вийона и Брассенса, Бреля и Эдит Пьяф. Случай, прямо скажем,
беспрецедентный. Известны переводы стихов самими авторами от Пушкина до
Бродского. Известны цветаевские пушкинские шедевры по-французски, но в мире
авторской песни это насто-ящая премьера! За русской поэзией уже как минимум
два века закреплена репутация непереводимой, либо переводимой ущербно, т.е.
без "звучной подруги" - рифмы и т.д. и т.п. И вот звучит из уст вчера еще
певшей это по-русски песня без натяжек и потуг, звучит, словно изначально на
этом языке и родилась. Такому явлению есть только одно название - Чудо!
Не станем вдаваться в детальный анализ этого чуда, обсуждать, где
автор ближе к оригиналу, где чуть дальше от него, переводы это или вариации
на темы собственных песен... Доверимся овациям тех, кто зачарованно затаив
дыхание, слушал эти песни на своем родном языке, ни с чем их не сравнивая.
Доверимся восторгам видавших виды радио и тележурналистов французского
Монреаля, три дня одолевавших Веронику До-лину, еще неделю назад никому в
этом самом Монреале неизвестную.
По одной-две песни по-французски Вероника показывала на выступле-ниях
перед русскоязычной аудиторией, и судя по тому, как эта аудитория принимала
французские "Табак" или "Китайский ресторанчик", можно, положа руку на
сердце сказать, что ее второе рождение - подарок не только фран-цузам, но и
нам всем.
...И быть французскому компакту, и быть встречам с русским и
фран-цузским Парижами! Но вне всякого сомнения быть и новым песням с
гор-чащим привкусом-призвуком ее Сретенки, с безошибочно к месту ввернутым
модерновым словечком, с немудрящей, но всегда по-долински пронзительной
мелодией, придающей редкостное напряжение и удивительную окраску самым
обиходным словам.
И какое счастье, что от первого рождения до второго не тускнеет огонь
ее богом данной свечи, который она так скромно определила как "маленький, но
ясный".
Imanouil GLEIZER
158 Harvard St. #1
Brookline, MA 02446
617.731-2570
imanouil@gis.net
|
|
