видно  не  было  -  колеса  по  ступицу  в
тумане. И вдруг туман  кончился.  И  твердь  кончилась!  Я  увидел  черную
глубину и ухнул в провал.
     Я часто падал во сне,  и  каждый  раз  было  страшно.  Однако  такого
жуткого падения еще не испытывал. Вниз, вниз, вниз!
     Со скоростью снаряда! И даже не крикнешь -  стиснуло  как  железом...
Кресло отлетело и кувыркалось в стороне...
     Скорее проснуться! Ну, скорее же!
     Нет, не могу... Сейчас грянусь так, что меня не соберут ни во сне, ни
наяву...
     Я все же выдавил хриплое:
     - А-а-а...
     И луну заслонила крылатая тень. Самолет! Сережка! Он догонял  меня  в
крутом пике...
     Круглый зев открытой кабины оказался  рядом,  меня  зацепило  бортом,
перевернуло. И я даже не помню, как  очутился  в  пилотском  кресле.  Сами
собой защелкнулись на груди ремни.
     - Сережка! Выходи из пике!
     - Не могу! Инерция. Возьми ручку... на себя...
     Я вцепился в резиновую рукоять, потянул ее на грудь. Изо всех сил! Но
меня вместе с Сережкой-самолетом крутнуло, увлекло в обморочную спираль.
     - Сережка, штопор!
     - Жми правую педаль!
     - Я же не могу!
     - Жми, я сказал!
     - Но я же...
     - Жми!! Разобьемся!..
     - Не могу!
     - Можешь!! Иначе Конец!..
     Я заплакал, потому что понял - и правда конец. Настоящий! За  что?  Я
не хочу!.. - И надавил педаль. Как в старых снах про свой самолет.
     Самолет-Сережка сделал еще два витка и вышел из  штопора.  Я  надавил
левую педаль, потом ослабил обе. И опять потянул к себе ручку.  И  ощутил,
как  меня  вжимает  в  пилотское  кресло:  самолет  по  дуге  переходил  в
горизонталь.
     И вот мы уже ровно летим над каким-то полем. Я вижу,  как  серебрится
трава. Совсем близко.
     - Садись, - измученно говорит Сережка.
     - Без огней? Ничего же не разглядеть, грохнемся...
     - Не грохнемся, садись.
     И я сажаю самолет среди высокой травы.
     Тихо вокруг, только в  ушах  звенит.  И  ноги  болят  от  напряжения.
Понимаете, они болят!



        МОКРАЯ ТРАВА

     Я долго сидел, прижавшись в спинке, и молчал.
     Сережка наконец сказал через динамик!
     - Приехали, Выбирайся.
     Я расстегнул ремни. Толкнул  легкую  дверцу.  И  стало  страшно:  вот
попробую шевельнуть ногами, а они... опять мертвые.
     - Выбирайся, Рома, - повторил Сережка. И ласково, и строго. -  Теперь
ты можешь.
     Я... двинул одной ногой. Другой... Могу! Я опустил  ноги  из  кабины.
Зажмурился (и глазами, и внутри себя) и прыгнул. Упал на  четвереньки.  Но
тут же понял: Ноги живые! По ним бежали мурашки. Я  ощутил  мокрую  густую
траву.
     Я встал. Покачался. Шагнул. Ноги слушались. И с каждой секундой в них
нарастала упругая сила! Если захочу, могу запрыгать, как жеребенок! Только
страшновато поначалу...
     Толчок воздуха качнул  меня,  и  оказалось,  что  Сережка  рядом.  Не
самолет уже, а просто Сережка.
     Он обнял меня, крутнул за плечи.
     - Вот видишь! Все получилось!
     А я словно немой сделался от радости.
     - Пошли! - велел Сережка.
     Я сделал шаг, другой... Влажные листья и стебли  прилипали  к  ногам,
это было такое счастье - чувствовать траву.
     Травы раскинулись до горизонта. Они были в мелких  капельках,  и  эти
капельки блестели под луной. Луна теперь  казалась  очень  маленькой,  она
быстро бежала среди клочковатых облаков.
     Кое-где торчали каменные глыбы, похожие  на  идолов  и  заколдованных
чудовищ. Но редко друг от друга, поэтому я ни одну не зацепил при посадке.
     - Сережка, где мы?
     - Не все ли равно? Главное, что ты на ногах!
     - Но все-таки... здесь Безлюдное Пространство? - Для  меня  это  было
почему-то очень важно.
     - Конечно, - успокоил меня Сережка. - Только я  не  знаю,  какой  это
слой. Занесло нас после штопора...
     - Как хорошо, что ты успел меня подхватить!
     - Ага! Я почуял, что ты в провале - и к окну. Грянулся пузом о  раму,
о стекла и сразу - лечу! И ты кувыркаешься рядом...
     - Ты прыгнул прямо из башни Старика?
     - С четвертого этажа...
     - Вот это да!.. Старик, наверно, до сих пор сидит с разинутым ртом...
     Сережка помолчал и выговорил, словно стыдясь чего-то:
     - Не думаю... Мне кажется знаешь что? Скорее всего, Старик это все  и
подстроил.
     - Зачем?!
     - Ну... решил помочь тебе, а открыто это делать не хотел.
     - Ничего себе помощь!
     - А разве нет? - виновато рассмеялся Сережка. - Ведь ты же  встал  на
ноги...
     - Это я с перепугу!
     - А перепуг-то благодаря Старику! Я ему как раз говорил про  тебя,  а
он сидел насупленный, не отвечал, и вдруг...
     - А если бы я не сумел нажать на педаль?!
     - Значит, Старик знал, что сумеешь...
     Не хотелось мне,  чтобы  мое  счастье,  мое  спасение  было  заслугой
какого-то Старика. Меня вылечил Сережка! Только он!
     Однако Сережка настойчиво сказал:
     - Надо быть справедливым. Старик не такой уж злой.
     И тогда я хмуро попросил:
     - Расскажи о нем...
     Как  хорошо  было  брести  по  бескрайней  ночной  степи,  где  пахло
прохладной полынью и еще какими-то горькими травами.  И  ощущать  в  ногах
живую силу. И раздвигать ногами влажные колосья. И слушать  Сережку.  Хотя
рассказ его был печальным...
     Дорогу в Заоблачный город Сережка  нашел  прошлым  летом.  Бродил  по
заброшенной заводской  территории,  забрался  на  ржавую  эстакаду  и  там
увидел, что с нее уходит в закатное небо длинный дощатый тротуар. И пошел.
Замирал от страха, зажмуривался, чтобы не видеть пустоту вокруг, но все же
шагал...
     - А потом уже стало все равно. Что  вперед,  что  назад  -  одинаково
страшно... Ну, и в конце концов  оказался  я  в  этом  Городе...  Сижу  на
Бульваре, кругом люди гуляют, все такие довольные, а я голодный. Не знаю -
то ли обратно идти, то ли постараться еду какую-нибудь добыть?  А  как  ее
добудешь?.. И тут подходит он. Я тогда еще не знал, что он маг и ученый...
     - Значит, не похож на обычного колдуна?
     - Конечно, нет! О знаешь  на  кого  похож?  На  старого  артиста  или
дирижера. Такой худой, высокий, выбритый. С  галстуком-бабочкой...  Ну,  и
говорит мне: "Молодой человек, вы голодны. Пойдемте со мной..."  Привел  к
себе, накормил, расспросил: кто, откуда. Вежливо  так.  А  потом:  "У  вас
несомненные способности, раз вы сумели проникнуть в здешнее  Пространство.
Хотите заниматься в моей школе?". Ну я и стал приходить, учиться  у  него.
Два раза в неделю. У него двадцать три ученика. Семнадцать пацанов и шесть
девчонок. А я был двадцать четвертым...
     Дальше  Сережка  рассказал,  как  Старик  учил  ребят  тайнам  разных
измерений  и  пространств  -   Запредельных,   Безлюдных,   Придуманных...
Раскрывал... природу человеческих снов. Объяснял, как эти сны,  выведенные
за пределы трехмерного пространства,  могут  сделаться  настоящей  жизнью.
Только...
     - Что "только"? - тревожно спросил я.  Стало  неуютно.  Длинные  тени
двигались перед нами по  верхушкам  травы,  накрытой  переменчивым  лунным
светом.
     - Я до конца в этом не разобрался. Он меня прогнал...
     - Почему?!
     - Я же говорил. Потому что я трус...
     - Неправда!
     - Правда. Я испугался выполнять учебное задание...
     - Какое?
     - Упражнение. Переход из одного сна в  другой.  Надо  было  выйти  на
Туманный луг, найти провал и прыгнуть. И если не испугался  -  очнешься  в
своей постели. Будто проснулся...
     - А если испугался?
     - Не испугался никто. Кроме меня... А я как почуял, что падаю - такой
ужас во мне! Как спастись?! И превратился в самолет, чтобы не разбиться...
     - Это же здорово! Чудо такое!
     - Я  тоже  сперва  обрадовался.  Показал  старику,  как  это  у  меня
получается. А он... прямо весь  накалился  от  гнева.  "Я  говорит,  -  не
позволял соваться в  те  сферы,  которые  вы  знать  пока  не  должны.  Вы
просто-напросто струсили и не  сдали  экзамен.  И  потому  -  можете  быть
свободны...". Ну... я и ушел... Потом еще хотел вернуться, не к Старику, а
просто так, чтобы побродить по городу, но дороги от той  эстакады  уже  не
было. Хорошо, что ты нашел другой путь - от мельничного болота...
     - Сережка! А почему ты говоришь, что Старик - не злой? Если он так  с
тобой...
     - Может быть, он сам испугался...
     - Чего?
     - Того, что я сунулся в эти... запретные сферы.
     - Ты же не нарочно!
     - Вот именно. Из-за страха. А трусы ему не нужны...
     - Нет, Сережка. Ты ведь ну нисколечко не трус.  Ты  -  наоборот...  -
выговорил я с отчаянной искренностью. - А  Старик...  Да  он  просто  тебе
позавидовал! Сам-то небось не умеет так!
     - Кто его знает... Вообще-то он меня с  самого  начала  недолюбливал.
Все остальные у него - из того Города, а я - чужак. Ни бархатной  курточки
у меня, ни хороших манер... Ну и ладно!  Конец-то  у  этой  истории  самый
счастливый! Верно?
     - Разве... счастливый?
     - А разве нет?.. Когда Старик прогнал  меня,  я  начал  искать  новых
друзей. И встретил тебя.
     Я засопел, и опять вокруг сделалось тепло и сказочно...  И  почему-то
вспомнилось Сойкина песня:

                      Сказка стала сильнее слез,
                      И теперь ничего не страшно мне...

     Подольше бы не кончался этот  сон!  Хотя...  Ведь  когда  я  проснусь
утром, в понедельник, Сережка прибежит ко мне наяву!
     Он шелестящим шепотом сказал мне на ухо:
     - Ромка, пора...
     Мы взялись за руки и забрались на  глыбу  -  круглую  и  теплую,  как
спящий гиппопотам. Сказали "раз, два, три" и прыгнули.
     ...И я услышал, как в маминой комнате звенит будильник.



        ДВЕ ПАЛОЧКИ

     Я проснулся и несколько секунд чувствовал, будто  в  моей  руке  рука
Сережки.
     Другое ощущение держалось дольше - гудящая усталость в  ногах.  Я  не
сразу понял, что уже не сон. А понял - и  обмер  от  радости:  раз  гудят,
чувствуют, значит... И шевельнул ногами. Вернее, попробовал  шевельнут.  И
тут пропало все - и  усталость,  и  сами  ноги.  То  есть  стало  привычно
казаться, что их нет.
     "Сейчас разревусь!" Я уткнулся  лицом  в  подушку...  А  какой  смысл
плакать-то? Мало, что ли, я уже слез пролил на больничных койках и дома?
     Я полежал, подышал тихонько и почувствовал, как горе уходит.  Что  ни
говорите, а все-таки мне повезло! Ведь во сне-то я стал здоровым! И  снова
будет ночь, и снова мы с Сережкой пойдем по Туманным лугам и, может  быть,
опять окажемся в Заоблачном городе - таком красивом, таком загадочном...
     Вошла  мама.  С  этого  дня  она  была  в  отпуске  и  собиралась   в
профилакторий. А перед отъездом, как известно, масса хлопот.
     - Вставай и завтракай без меня, я стираю...  Дай-ка  и  рубашку  твою
выстираю. Почему она у  тебя  такая  мятая  и  в  мусоре?  Трава  какая-то
прилипла... - (В самом деле, почему?) - в кармане сор... - Мама вытряхнула
на одеяло плоскую желтую палочку. С мелкими черными буквами!
     Белый свет поплыл вокруг меня.
     - Мама, не выбрасывай!! Дай!..
     Палочка - длиной с мизинец. Один конец закругленный, другой  обломан.
И отпечаток на свежем дереве: "...бр. Сидоровыхъ".
     - Собираешь всякую дрянь, - вздохнула мама.
     А я стиснул плоскую лучинку в кулаке. Кулак придал к груди. А  сердце
там: Бух!.. бух!.. бух!.. Словно эхо Гулких барабанов Космоса...
     После этого я все утро жил как во сне. Вернее, в полуобмороке.  Вроде
бы все делал как надо: отвечал на  мамины  вопросы,  умывался,  разогревал
гречневую кашу, жевал ее... но мысли  были  об  одном:  скорее  бы  пришел
Сережка!
     И он пришел! Веселый такой, чуть запыхавшийся.
     - Здрасте, Ирина Григорьевна! Ромка, привет...
     Мама заулыбалась - Сережка явно ей нравился, хотя сегодня  явился  он
не в "парадном виде", а обычный, слегка растрепанный.
     Я молча протянул его в свою комнату.
     - Садись...
     Он послушно сел на край моей постели, понял что-то. Я  разжал  кулак.
Палочка лежала на ладони буквами вверх.
     Сережка с полминуты смотрел на  палочку,  и  лицо  его  делалось  все
строже, тоньше как-то. Даже красивее.
     Потом он запустил два пальца в свой нагрудный карман и  достал  такую
же плоскую лучинку.
     Мы не сговариваясь соединили обе  палочки.  "Компанiя  бр.Сидоровыхъ"
было написано на них.
     Сережка чуть улыбнулся, поскреб своей щепочкой  подбородок  и  глянул
мне в глаза: "Ну, вот видишь! Теперь ты все знаешь..."
     Гулкие барабаны Космоса снова зазвучали во мне.
     - Значит, не сон? - шепотом сказал я.
     - Значит...
     - А почему ты сразу не объяснил?
     - Ну... - Он опять  заскреб  подбородок.  -  Я  думал,  вдруг  ты  не
поверишь, если узнаешь раньше срока... Да я ведь намекал!
     - Когда?
     - Да тыщу раз! Объяснял, что сон бывает не просто сон,  а  переход  в
другое пространство...
     Да, правда. Но тогда... Однако спросить о себе сразу  я  не  решился.
Спросил про другое - и с легкой опаской:
     - Сережка, ты кто?.. Инопланетянин?
     Он округлил глаза, белесые ресницы растопырились.
     -  Я?..  Ты  с  какой  печки  упал?  Я  -  Сережка  Сидоров  с  улицы
Партизанской. И больше никто... Просто мне повезло:  забрался  однажды  на
эстакаду и нашел дорогу в Заоблачный город...
     - Я не про Город. Ты умеешь превращаться в самолет!
     Сережка  пфыкнул  губами.  Скинул  кроссовки,  сел  на   моей   тахте
по-турецки. С подчеркнуто небрежным видом.
     - Подумаешь! Да это каждый пацан сможет,  если  приспичит...  Ну,  не
каждый, но многие... Я же объяснял - это с перепугу!
     - Не ври, что с перепугу... Разве ты каждый раз пугаешься перед  тем,
как превратиться?
     - Теперь-то нет,  конечно!  Теперь  это  просто...  Ты  тоже  сможешь
научиться, если захочешь.
     Горькая печаль накатила на меня. И я спросил наконец  и  о  том,  что
мучило:
     - Но если это не сон, если все по правде... тогда почему там я  хожу,
а здесь не могу?
     Сережка сразу затуманился. Спустил с тахты ноги.
     - Я не знаю... Наверно, это зависит от Старика.  Там  он  решил  тебе
помочь, а про туту не подумал. Что ему до наших  забот?  Они  ведь  просто
капелька среди всех его космических проблем... А может быть, есть и другая
причина...
     - Какая?
     - Может быть, Старик не  всесилен.  В  том  пространстве  сумел  тебя
вылечить, а до нашего его сила не достает...
     - Сережка... а он и кто?
     - Не  знаю,  -  сказал  Сережка  неохотно.  -  Он  изучает  Безлюдные
Пространства и, кажется, даже управляет ими. То есть не совсем  управляет,
но пытается там что-то переделать... какие-то структуры... Он сам такая же
загадка, как эти пространства.
     - А они... Пространства эти... Сережка, они зачем?
     Сережка опять сел по-турецки - ноги калачом. Но уже не  с  дурашливым
видом, а серьезный такой, будто маленький мудрец.
     - Это, наверно,  неправильно  спрашивать:  зачем?..  А  зачем  Земля,
звезды? И все на свете?.. Оно есть,  вот  и  все.  И  эти  Пространства  -
тоже... Старик говорил, что сейчас они отдыхают. Как поля...
     - Какие поля?
     - Ну, когда идет  весенний  сев,  не  все  поля  засевают,  некоторые
оставляют, чтобы земля отдохнула! Называется - пар... Старик объяснял, что
и пространства в разных измерениях должны отдыхать от  людей.  Тем  более,
что люди постоянно делают глупости:  воюют,  природу  портят.  Второй  раз
пустынные пространства вредных людей на себя  не  пустят.  Знаешь  почему?
Потому что каждое Безлюдное Пространство сделалось живым. Люди ушли, а оно
как бы сохранило человеческую душу...
     - Да, ты говорил...
     - Ну вот! Злых людей Пространство будет отталкивать!
     - Сережка! А нас-то почему башни не пускают  в  проход  между  собой?
Ведь от тебя и от меня - никакого зла...
     - Дело не в нас. Просто главный вход заперт для всех. Чтобы люди  там
раньше срока не разгадали тайны.
     - Какие?
     - Кабы знать...
     Мне  отчаянно  захотелось  опять  туда,  на   заброшенную   заводскую
территорию - с ее дремлющими нераскрытыми тайнами.
     И как раз мама заглянула в комнату.
     - Милостивые государи! Я не буду возражать, если  вы  отправитесь  на
прогулку. Сейчас придет  Надежда  Михайловна  и  мы  займемся  генеральной
уборкой.
     - Мы можем помочь! - героически предложил Сережка (вот уж усердие  не
по разуму!).
     - Конечно, можете! Самая лучшая помощь, если вы исчезнете из дома  до
обеда и не будете путаться под ногами.
     Сначала мы отправились к Сойке - я  взял  для  нее  "Остров  погибших
кораблей" (она ведь любит про море).
     На крыльце бревенчатого, осевшего в землю Сойкиного дома стояла седая
старуха   в   засаленном   бархатном   халате.   Она   была   похожа    на
актрису-пенсионерку, которая на старости лет приохотилась к выпивке. Сразу
ясно - Сойкина бабушка.
     Сережка бесстрашно сказал:
     - Здрасте! Сойка дома?
     Старуха глянула на нас с горделивой скорбью.
     - Да, молодые люди, да!  Моя  девочка  дома.  Но  общение  с  ней,  к
сожалению, невозможно. Врач признал у нее  корь.  Моя  кормилица  схватила
инфекцию, когда пыталась добыть для меня кусок насущного хлеба... А теперь
нам не на что даже купить лекарство...
     Она явно врала. Но Сережка деловито сказал:
     - Давайте рецепт.
     Мы лихо смотались в аптеку. У Сережки  и  у  меня  нашлись  кое-какие
деньги, на таблетки и порошки хватило. Мало того, мы у лотошницы  на  углу
Сварщиков и Паровозной купили желтый банан. И отдали  его  Сойкиной  бабке
вместе с книгой и лекарствами.
     Отставная театральная контролерша благодарила нас величественная, как
народная артистка. Мы обещали заглянуть завтра и наконец отправились туда,
куда так стремились моя душа...
     По правде говоря, я был даже доволен, Что Сойки  нет  с  нами.  Жаль,
конечно, что она заболела, но... зато никто не  помешает  нам  с  Сережкой
быть вдвоем и говорить о самом главном - о тайнах Безлюдных Пространств  и
о полетах в заоблачных мирах.
     Чтобы успокоить совесть, я сказал:
     - Корь - это ведь не очень опасно. Только красная сыпь появляется,  и
надо, чтобы в комнате не было много света. Я болел, знаю...
     Сережка промолчал. Он, кажется, читал все мои мысли.
     Мы прошли на заброшенную территорию в обход башен и опять оказались в
стране уснувших механизмов, замерших локомотивов, пустых  цехов  и  ржавых
эстакад. Опять - звенящая тишина, бабочки,  чертополох  и  розовый  кипрей
выше головы.
     Мы находили удивительные вещи.
     В каменной будке тихо качался  большущий  -  от  пола  до  потолка  -
маятник с чугунным, изъеденным оспинами диском.  Качался  сам  собой,  без
всякого механизма и гирь.
     - Не трогай, - прошептал Сережка, когда я  хотел  коснуться  толстого
стержня. Я отдернул руку.
     Потом мы увидели бетонную трубу - с метр в поперечнике и метров  пять
длиной. Труба наклонно лежала на подпорках с поржавевшими роликами и  была
похожа на громадный, нацеленный в небо  телескоп.  Мы  заглянули  в  трубу
снизу...  и  разом  ойкнули.  Небо,  которое  виднелось  в   трубе,   было
темно-синим и звездным! Среди  звезд  неспешно  проплыл  светящийся  диск.
Летающая тарелка?
     Мы говорили вполголоса, и ощущение,  что,  что  всюду  с  нами  ходит
кто-то третий - молчаливый хозяин - не оставляло нас...
     В просторных цехах с пробитыми крышами и сводчатых ангарах чуткое эхо
повторяло наш самый тихий  шепот.  А  рупор-динамик  на  решетчатой  мачте
сварливо сказал:
     - Московское время четырнадцать часов. Передаем последние известия...
Обедать не пора, а?
     Мы даже присели.
     По знакомому телефону в кирпичной  будке  я  позвонил  маме,  что  мы
гуляем по окрестным переулкам, немного  увлеклись  и  поэтому  опоздаем  к
обеду. Мама не рассердилась.
     Мы выбрались на просторную, в белых зонтичных цветах лужайку, Сережка
закатил меня с креслом в тень пробитой цистерны, а сам сел напротив  -  на
вросшее в землю вагонное колесо.
     И тогда я сказал то, что раньше никак не решался.  Потому  что,  если
Сережка откажется, значит, никаких Туманных лугов и Заоблачного города,  и
Старика - ничего нет, Сломанная палочка - разве доказательство?
     - Ты можешь прямо сейчас... вот здесь... превратиться в самолет?
     Сережка совсем обыкновенно:
     - Превратиться-то - пожалуйста. Только взлететь нельзя,  мало  места.
Да и опасно - увидят...
     - Не взлетай, просто превратись! Хоть на секунду!
     Он  вскочил,   отбежал...   И   появился   над   соцветиями-зонтиками
бело-голубой самолет с блестящими лобовым  стеклом,  с  надписью  "L-5"  и
белой морской звездой на борту. И с такой же звездой  на  стабилизаторе  -
голубой в белом круге. И все это - в один  миг,  бесшумно,  только  воздух
качнулся, пригнул траву.
     А потом - опять настоящий Сережка. Бежит ко мне, смеется:
     - Ну как?
     - Чудо!.. Сережка, но если это были не сны...  Тогда,  в  те  ночи...
то...
     - Что?
     - Значит, когда мы летали, меня в постели не было?
     - Не было.
     - А если бы мама вошла ночью в комнату?
     Сережка сдвинула бейсбольную кепку на лоб, заскреб затылок.
     - Вообще-то я кой-какие меры принял. Чтоб она спала покрепче.  Сказал
одно заклинание, которое в школе у Старика выучил...
     - Какое там заклинание, если мама почует, что со мной что-то не так!
     - Да-а... Это я дал маху. Вот бестолочь...
     - Ну, ничего, - утешил я Сережку. - Мама скоро уедет. А тетя Надя  по
ночам спит как убитая...



        САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

     Мама  перед  отъездом  оставила  мне   тысячу   наставлений,   велела
неукоснительно   выполнять   режим   дня   и   беспрекословно   ("Слышишь?
Бес-пре-ко-словно!")  слушаться  Надежду  Михайловну.  И  обещала  звонить
каждый вечер. Евгений Львович на такси увез маму на вокзал. А мы  с  тетей
Надей остались вдвоем.
     Она была полная, добродушная. Стеснялась спорить  со  мной,  когда  я
хотел сделать что-нибудь по-своему. Только качала закутанной  в  клетчатую
косынку головой:
     - Ох, Ромушка, глядит, узнает мама, попадет нам обоим...
     Сережка появлялся каждый день, а иногда и оставался ночевать. До  сих
пор это время у меня в памяти как солнечная  и  лунная  карусель.  Днем  -
путешествия по окраинам, ночью - полеты...
     Иногда мы забегали к Сойке. В дом к ней  было  нельзя,  карантин.  Мы
передавали ей в форточку книжка и пакетики  с  карамелью,  она  улыбалась,
нерешительно махала ладошкой. Бабка ее,  стоя  на  крыльце,  величественно
говорила:
     - Какие преданные кавалеры. Шарман...
     По-моему, она была немного сумасшедшая.
     Гуляли мы с Сережкой до пяти часов (в этот  час  обязательно  звонила
мама:  тут  уж  будь  дома  как   штык).   Маму   у   уверял,   что   живу
дисциплинированно и по распорядку. Да, гуляю с Сережкой, но  в  меру.  Что
ты, мама, никаких приключений!
     А Сережка между тем за два приема научил меня плавать. За городом, на
Платовском озере был малолюдный пляж, и  там  Сережка  затаскивал  меня  в
прогретую жарким солнцем воду:
     - Не бойся, работай руками. Ноги при плавании не обязательны, главное
- не выдыхай до конца воздух...
     Я тихонько вопил от восторга. И... плыл.
     Несколько раз я был у Сережки дома.  Видел  отца  и  тетку.  Тетка  -
деловитая,  молчаливая,  но,  по-моему,  не  сердитая.  А  отец   -   тоже
неразговорчивый, тихий и  как  будто  виноватый  -  все  время  возился  с
какой-нибудь домашней работой. Со мной ни о чем не говорил, только неловко
улыбался...
     По ночам улетали мы на Туманные луга или на поле, где стояли каменные
идолы и чудовища. Это была древняя степь  какого-то  исчезнувшего  народа.
Самое настоящее Безлюдное Пространство. Я любил подолгу ходить среди травы
и камней. Просто ходить. Это была такая радость...
     А через неделю наша с Сережкой счастливая жизнь нарушилась.  Ночью  у
тети Нади схватило живот, она промаялась до утра, а когда я  поднялся,  не
выдержала:
     - Ох, Ромушка, беда-то какая... Скорую надо,  а  то  помру.  Наверно,
аппендицит.
     Делать нечего, я набрал на телефоне ноль-три.  Там,  конечно  сперва:
"Мальчик, не хулигань, знаем мы эти шуточки". Потом все-таки спросили  наш
номер, перезвонили и через час приехали. Тетя Надя еле шевелила губами:
     - Ромушка, скажи маме, чтобы приезжала, а то как ты тут один-то...
     Но я к тому времени был не один, уже появился Сережка. Часа через два
он умело дозвонился до больницы, узнал, что у Надежды  Михайловны  Соминой
не аппендицит, а воспаление кишечника и что  сейчас  ей  лучше,  опасности
нет, но полежать придется недели две.
     - Полетел мамин отпуск, - вздохнул я.
     - Ромка, а почему полетел? Разве мы одни не проживем? Я  могу  совсем
перебраться к тебе.
     Это была мысль! Но...
     - Ох, а мама потом все равно узнает...
     - Но это же потом! Она увидит, что все в порядке, и  не  рассердится.
Разве что для вида...
     "В  самом  деле,  подумал  я.  -  Даже  обрадуется,   что   я   такой
самостоятельный!"
     Но самостоятельный был, конечно, не я, а Сережка. Я только  и  делал,
что слушался его. Мы ездили на рынок и  в  магазин,  готовили  завтраки  и
обеды, мыли посуду, каждый день  вытирали  пыль  в  комнатах.  И  успевали
побывать в больнице - отвезти для тети Нади  передачу  с  фруктовым  соком
(остальное было запрещено). Заглядывали и к Сойке.
     Сережка  оказался  гораздо  строже  тети  Нади,  все  время   находил
какое-нибудь домашнее дело, и времени  для  приключений  у  нас  почти  не
оставалось. Это днем. А к вечеру мы так выматывались, что  летать  уже  не
хотелось. Ляжем в моей комнате (я - на тахте, Сережка -  на  раскладушке),
поболтаем немного - и в сон...
     Маме я голосом примерного мальчика сообщал каждый раз, что все у  нас
"в самом замечательном порядке, отдыхай спокойно".
     - А где Надежда Михайловна?
     - Ушла сдавать молочную посуду.
     - Почему она обязательно уходит, когда я звоню? То в  магазин,  то  к
себе домой, то еще куда-то...
     - Ну... у нее такой распорядок. Тоже режим дня.
     На четвертый день мама не выдержала:
     -  Вот  что,  голубчик!  Ты,  наверно,  что-то  натворил,  и  Надежда
Михайловна уходит нарочно, чтобы не выдавать тебя. Я ее знаю: И  врать  не
хочет, и тебя жалеет.
     - Да ничего я не натворил! Честное слово!
     - Попроси ее завтра в пять часов быть дома обязательно.
     Вот и все! Куда денешься? Можно протянуть еще  сутки,  но  это  будет
сплошная маята, ожидание маминого негодования.
     - Что ты там сопишь в трубку? А?.. Ро-ман...
     - Мам... я уж лучше сразу признаюсь....
     И признался.
     Ох что было! И какой я бессовестный  обманщик,  и  от  интерната  мне
теперь не отвертеться никаким способом, и не будет мне прощения  до  конца
жизни, и...
     - Ну, мама! Ну, я же хотел, чтобы ты отдыхала спокойно!
     - Я совершенно спокойна! Потому что сию минуту иду на станцию и утром
буду дома!
     - Господи, да  за-чем?  Мы  с  Сережкой  тут  управляемся  совершенно
отлично! И еду готовим, и деньги экономим, и...
     - Передай своему Сережке,  что  вздрючка  вам  будет  одинаковая!  По
первому разряду!
     Я передал тут же: Сережка стоял рядом.
     - Подумаешь, - вздохнул он. - Мамина вздрючка не страшная...
     Он словно забыл, что мама-то не его. Или не забыл,  но  все  равно...
Вспомнил, как был когда-то Лопушком?
     - Мама, не надо приезжать!..  Ну,  позвони  тете  Эле,  пусть  она  с
Ванюшкой у нас поживет!
     - Тетя Эля  на  даче!  У  нее-то  есть  полная  возможность  отдыхать
по-человечески!
     Мама велела нам запереться, никому не открывать, не  высовываться  из
квартиры и ждать ее возвращения. "И  уж  тогда  я  поговорю  с  тобой  как
полагается!" Запищали короткие гудки.
     - Вот так... - Я поник, будто приговоренный преступник.
     - Обойдемся, - отозвался Сережка. Не очень,  правда,  уверенно.  -  Я
вызову огонь на себя...
     - У мамы хватит огня на двоих.
     - Лишь бы не сказала, чтобы я больше здесь не появлялся...
     - За что?! - взвился я. - За то, что ты со мной нянчился?!
     Он ответил еле слышно:
     - Не нянчился, а дружил.
     - Если она что-нибудь... я тогда... куда-нибудь... Вместе с тобой!  В
самое дальнее пространство, навсегда!
     - От мамы-то? - грустно усмехнулся Сережка.
     Мы  с  полчаса  сидели  молчаливые  и  подавленные.  И  вдруг   опять
затрезвонил телефон.
     - Здравствуйте, Рома! Это вас беспокоит Евгений Львович.  Мне  только
что звонила ваша мама и обрисовала, так сказать ситуацию... Она в  большом
расстройстве...
     - Ну и зря, - буркнул я.
     - Совершенно с вами согласен! Понимаю, что вы вполне могли  бы  вести
самостоятельный образ Жизни. Но  мы  должны  учитывать  свойства  женского
характера. Поэтому возник такой вариант: что  если  мне  поквартировать  у
вас, пока Ирина Григорьевна отдыхает? Разумеется, если вы не возражаете...
     Конечно, я не возражал! Вариант был не  самый  приятный,  но  все  же
лучше, чем завтрашнее возвращение мамы.
     И Сережа вроде бы обрадовался:
     - Вот и ладно. А то тетя Настя уже ворчит, что я от дома отбился.
     - Но приходить-то будешь? - всполошился я.
     - Каждый день!
     Евгений Львович перебрался к нам в тот же вечер. С  "командировочным"
чемоданчиком. Вел себя очень  скромно.  Опять  сказал,  что  верит  в  мою
самостоятельность, но мужчины должны уступать  женщинам  в  их  слабостях.
Заявил, что ни в коем случае не ляжет на мамину кровать,  будет  спать  на
раскладушке.
     - Я ведь, Рома, человек неприхотливый...
     Сережа торопливо попрощался и убежал.
     А я в то же  вечер  убедился,  какой  замечательный  человек  Евгений
Львович.
     Раньше я относился к  нему  прохладно.  Поведение  его  казалось  мне
наигранным. А теперь я  понял:  просто  у  него  такое  воспитание,  такие
манеры. И, что ни говорите, а он спас меня сегодня.
     Перед ужином он сходил на вечерний рынок, принес  помидоры  и  научил
меня делать с ними вкуснейшую яичницу, "По-испански!" Потом заварил  очень
душистый чай. "Учитесь, Рома, чай - это совершенно мужское дело". А  после
ужина сели мы за шахматы.
     Сережка в шахматах был слабоват, и я соскучился по настоящей игре.  А
сейчас отвел душу. Правда, не выиграл ни разу,  но  зато  Евгений  Львович
показал мне два интересных дебюта...
     Перед сном он зашел ко мне, присел в бабушкино кресло,  мы  слово  за
слово разговорились о всяких делах.  Евгений  Львович  вспомнил,  как  был
мальчишкой,  как  они  с  ребятами  из  просмоленного  картона  смастерили
индейскую пирогу и потерпели на  ней  кораблекрушение  во  время  грозы  и
ливня.
     - Но все обошлось без драматических последствий, все умели плавать...
Кстати,  Рома,  вы  не  пробовали  учиться  плаванию?  Я  понимаю,  что...
известные обстоятельства... они затрудняют дело, но тем не менее.
     - А  я  умею!  Меня  Сережка  научил  недавно!..  Ой,  вы  только  не
проговоритесь маме...
     - Ни в коем случае... А что за Сережка?
     - Но вы же его видели! Сегодня!
     - А! Выходит, вы  хорошие  приятели?  А  я,  признаться,  думал,  это
случайный мальчик, сосед со двора...
     - Почему вы так решили?!
     - Ну... по правде говоря, мне показалось...
     - Что?! - насторожился я.
     - Да ничего. Я, видимо, ошибся... Показалось, что у него с вами  мало
общего. Почудился, так сказать, недостаток интеллигентности в облике этого
молодого человека....
     А какой у Сережки облик? Самый для меня хороший - Сережкин!
     Я сказал очень твердо:
     - Евгений Львович, внешний вид тут ни при чем. Сережка -  мой  лучший
друг. Вернее - он единственный.
     - Понимаю вас, Рома. Извините...  Но  вы  неправы  в  одном:  Сережа,
возможно, ваш лучший друг, но не единственный. Вам не  следует  сбрасывать
со счетов меня... Спокойной ночи, Рома.
     - Спокойной ночи...
     Утром Сережка появился Рано. Евгений Львович  только  еще  приготовил
завтрак (я бессовестно проспал).
     - Ромка, привет! - И Евгений Львовичу: - Здрасте...
     - Здравствуйте, молодой человек. Позавтракаете с нами?
     Сережка не отказался. Охотно умял свою порцию салата и пшенную кашу с
тушенкой. На завтрак прошел в молчании.
     Потом я и Сережа отправились на озеро.
     Я крутил колеса, Сережа топал рядом. И вдруг сказал:
     - Как-то странно он ко мне приглядывался...
     - Кто?
     - Этот... Евгений Львович.
     - Он тебе не нравится, да?
     - Ну, почему не нравится? Не знаю... Мы же совсем не знакомы.
     - По моему, он хороший дядька.
     - Тебе виднее... - Это у Сережки прозвучало примирительно. И все же я
почуял: что-то здесь не то.
     Но потом было озеро, брызги, горячий песок. Счастье...
     А вечером, за ужином, Евгений Львович обронил:
     - Гуляли с вашим другом?
     - Естественно...
     - Кстати... кто его родители?
     - Не все ли равно? - Я малость ощетинился.
     - Да нет, я без всякого умысла. Просто из любопытства...
     - Мамы у него нет. А папа... он, по-моему, плотник. Ну и что?
     - Абсолютно ничего, почтенная и древняя профессия, сам Иисус  Христос
был плотником... Только посоветуете  Сереже  -  чисто  по  дружески  -  не
втягивать воздух, когда он  ест  помидорные  ломтики.  Из-за  этого  летят
брызги, и... ну, вы понимаете.
     Я сказал напрямик:
     - Евгений Львович! Почему вы его невзлюбили? Так сразу!
     - Я? Бог с вами, Рома! Я готов согласиться, что у вашего друга  масса
достоинств. Но меня тревожит вот что...
     - Что "вот что"?
     - Мне кажется, вы слишком подчинены его  влиянию.  Это  при  вашем-то
развитии! Ваш интеллект не должен быть закрепощен.
     - Я нисколько не подчинен! Наоборот!  Сережка,  что  я  скажу,  то  и
делает! Даже не знаю почему!..
     - Это внешне, Рома. А по сути дела...
     - И по сути! И по-всякому!.. Вы же его совсем не знаете!
     - Ну, хорошо, хорошо. Простите ради Бога! Я не  коснусь  больше  этой
темы, раз она вам неприятна.
     Я промолчал: в самом деле, мол, неприятна, учтите это.



        ОН, ОДНАКО, НЕ УЧЕЛ

     - Впрочем, несмотря на внешнее отсутствие  просвещенности,  внутри  у
этого мальчика чувствуется нечто...
     - Что именно?
     - Трудно сказать... например, какие у него глаза! Он просвечивал меня
как рентгеном.
     По-моему, нормальные были у Сережки глаза. Зеленовато-серые,  добрые.
Меня он никогда ими не  просвечивал.  Я  так  и  сказал.  Евгений  Львович
добродушно засмеялся:
     - Ну и ладно. Ваша  преданность  дружбе  делает  вам  честь.  И  ваше
доверие... Вы, кажется, дали ему ключ от квартиры?
     - Вовсе нет! Почему вы решили?
     - Но утром Сережа появился без звонка.
     Тогда засмеялся и я:
     А у него свой ключ! Волшебный! Походит ко всякому замку! - И это была
правда.
     Больше мы о Сереже не говорили и вечер провели как  добрые  знакомые,
за шахматами. И я выиграл одну партию из четырех.
     В общем, все было не так уж плохо. И мы с Сережкой жалели только, что
нельзя теперь летать по ночам. Евгений Львович - не тетя Надя, спал чутко,
вставал ночью по несколько раз. И Сережка говорил, что "сонное" заклинание
вряд ли на него подействует.
     Но случилось так, что выпала нам свободная ночь!
     Как-то вечером Евгений Львович предложил:
     - Рома, не могли бы вы пригласить Сережу переночевать у вас?  Дело  в
том, что у меня нынче дежурство в институте,  и  оставлять  вас  одного...
сами понимаете...
     Ишь ты! Когда приспичило, забыл  и  о  Сережкиной  "неинтеллигентной"
внешности и о "влиянии" на меня.
     - Хорошо, - отозвался я сухо. - Возможно, он согласится.
     А в душе возликовал!
     И вот, как раньше, помчались мы к школьному стадиону  нашей  взлетной
площадке. Все было чудесно!
     Случилось одна только маленькая неприятность: на  полпути  слетела  с
педальной шестерни цепь.
     Сережка посадил меня в траву, перевернул велосипед и стал  натягивать
цепь на зубчики. Тихонько чертыхался.
     А мне было хорошо. Я  сидел,  привалившись  к  штакетнику,  и  слушал
ночных кузнечиков. За спиной у меня, через дорогу, был сквер,  там  громко
журчал  фонтан  -  его  забыли  выключить  на  ночь.  Я  завозился,  чтобы
оглянуться: видно ли струю  над  кустами?  Если  она  высокая,  то  должна
искриться под фонарем.
     Сережка вдруг быстро сказал:
     - Ромка, смотри! Двойная звезда, летучая!
     - Где?
     - Да вот же, правее антенны... Не видишь?.. Ну, все,  улетела...  два
таких огонька были. Может, НЛО?
     Он как-то чересчур громко и возбужденно говорил. А я  пожал  плечами.
Подумаешь, НЛО! Мало мы разве видели всяких чудес?
     - Готова цепь-то?
     - Поехали, Ромка!
     Полеты в эту ночь были хорошие,  но  от  прежних  ничем  особенно  не
отличались. Поэтому не очень запомнились. Зато запомнился разговор,  когда
мы уже вернулись и легли.
     - Сережка! Безлюдные Пространства - он сказочные?
     - Это как посмотреть... - Сережка зевнул.
     - Я вот о чем! Наверно, их кто-то придумал! Вместе  со  сказками.  На
каждом - своя. Так здорово придумал, что они появились на самом деле...  А
потом сказка кончилась, и Пространства остались...
     Сережка хмыкнул:
     - А заводская территория?  Там  тоже,  что  ли,  сказка  была?  Танки
делали, чтобы людей утюжить...
     Я сник. Лопнула моя теория. Сережка сказал задумчиво:
     - Хотя, конечно, бывают и придуманные Пространства.
     - Вот видишь!
     - Да... Есть люди... выстраиватели таких Пространств.
     Он так и сказал - не "строители", а "выстраиватели". И мне  почему-то
неуютно сделалось. А Сережка - дальше:
     - Ромка, они ведь всякие, эти люди. И придумывают всякое...
     - Какое "всякое"?
     - Вранье, например... Притворится человек хорошим, а  сам  все  время
врет. И вокруг него целое пространство... обманное.
     - Ты... это про Евгения Львовича, что ли?
     Сережка сел на скрипучей раскладушке.
     - Ромка... это не мое дело, я понимаю. Но вот  он  женится  на  твоей
маме...
     - Ну и что?
     - Если не хочешь слушать, скажи.
     - Нет, говори! - Я тоже сел.
     - Он женится, а потом разведется... И сразу:  "Размениваем  квартиру!
На две части!" Ему ваша жилплощадь нужна, вот и все!
     Я даже задохнулся! Конечно, Евгений Львович и Сережка не терпят  друг
друга, но додуматься до такого!..
     - Ты... что, из провала свалился, да? Он любит маму!
     - А если любит...
     - Что? Говори!
     - Я не знаю, Ромка... Получается, будто я шпион и доносчик. А если не
скажу - тогда будто тебя предал...
     - Что случилось-то?! Не тяни резину!
     - Наверно, не надо было мозги тебе пудрить с  этой  двойной  звездой.
Надо было, чтобы ты сам увидел. А я испугался...
     - Чего испугался?
     - Что ты заметишь... Ромка, если человек на ночном дежурстве,  почему
тогда гуляет с какой-то теткой?
     Я сдержал всякие вскрики и расспросы. Помолчал. Подумал.
     - Ну и что?.. Сережка, может, он просто сотрудницу  с  кафедры  домой
провожал. Потому что поздно и она боится...
     - Ага, провожал... - У Сережки прорезались какие-то  злые,  "уличные"
нотки. - А на фига тогда лапать и целовать?.. А как услышал меня  -  сразу
за угол... Может, думаешь, что я его не узнал, перепутал? Или вру?
     Я понимал, что он не врет. И не знал, что сказать.
     - Сережка, да ну его к черту. Давай спать.



        ЗОЛОТЫЕ СЕРЕЖКИ

     Мне и в самом деле стало наплевать  на  этого  человека.  На  Евгения
Львовича. Но я ни разу не подал вида, хватило ума. Только в шахматы с  ним
играл реже и разговаривал меньше. Он поглядывал виновато, но  с  вопросами
не лез. Наверно, думал, что я обижен за Сережку.
     И жизнь шла по-прежнему. И дождались мы приезда мамы.
     Вот туту, в этот день, стало мне скверно.  Когда  я  увидел,  как  он
ходит вокруг нее - этакий влюбленный джентльмен.
     Притворяется ведь гад, что влюбленный.
     Но маме ничего сказать я не мог. Не решался.
     Мама сперва расцеловала меня, потом отругала, но шутя.
     - А где твой сообщник? Боится нос показать? Ладно уж, не буду  я  его
за уши драть...
     - Он обещал вечером зайти...
     А вечером, около шести, когда я ждал Сережку. Опять появился  Евгений
Львович. И мама - сразу ко мне:
     - Ромочка! В Доме культуры текстильщиков открылась  выставка  молодых
художников. Пост-авангард. Ты не против, если мы  сходим  туда  на  часок?
Вдруг что-то интересное! Тогда мы потом и с тобой! А  сейчас  к  тебе  все
равно придет Сережа...
     "Он-то придет, - подумал я. - А вот тебе-то никуда не надо бы  ходить
с этим". Но только молча кивнул.
     Из своей комнаты я слышал, как о чем-то они весело спорят. Смеются. А
потом:
     - Рома! Ты случайно не знаешь, где мои золотые сережки? Хочу надеть.
     Я знал, конечно. С собой  их  мама  не  брала,  оставила  в  ящике  с
документами.
     - Там, где всегда.
     - В том-то и дело, что нет. Я все обшарила...
     Я на своих колесах протиснулся в мамину комнату.
     - Недавно  их  видел,  когда  деньги  брал...  Пусти-ка...  -  Я  сам
перетряхнул все бумаги. И чувствовал, как мама и Евгений  Львович  смотрят
мне в спину.
     - Рома... - Голос у мамы  стал  какой-то  ненастоящий.  -  А  как  ты
думаешь... никто посторонний не мог их взять?
     - Кто?! Тетя Надя, что ли?
     - Ну уж, разумеется, не тетя Надя.
     Туту мне - как горячая оплеуха,  аж  в  ушах  зазвенело.  Все  понял!
Рывком я развернул кресло. К Евгению Львовичу.
     - Вы что же! Думаете на Сережу?!
     - Рома, я ничего не хочу сказать... Но  есть  мом