его,  и
оно разлеталось на клочки, таяло.
     Я шептал звездам: "Летите ко мне". И  они  из  громадных,  висящих  в
непостижимой дали огненных шаров превращались  в  искрящуюся  вокруг  меня
метель.  Звездные  искры  пролетали  рядом,  покалывали  ладони,  когда  я
высовывал руки из кабины...
     Но  при  всем  этом  окружающий  мир  не  делался  тесным.  Ведь   он
бесконечен.
     Эту бесконечность я ощущал всей душой. Нет, страха не было, но в меня
входило  понимание,  какая  она,   эта   бесконечность,   непостижимая   и
загадочная. И еще - она была живая. Она то ли дышала, то ли  пульсировала.
Равномерный  пульс  доносился  из  самого-самого  далека,  из-за  пределов
звездного пространства. Словно короткие вздохи сверхгромадного  дремлющего
существа  или  эхо  великанских  барабанов.  Вроде  бы  и  неслышные,  они
отдавались внутри меня мягкими "замирательными" толчками.
     Я думал про них: "Гулкие барабаны Космоса..."
     Но эти барабаны звучали не всегда. Я слышал их  лишь  в  те  моменты,
когда залетал слишком далеко и начинал задумываться о бескрайности мира.
     ...А в тот вечер я ни о чем таком не думал.  Увидев  себя  в  кабине,
запустил мотор и после короткого разбега круто и весело  пошел  в  высоту.
Мне повезло: тени черных орлов не напали. И уже через минуту я летел среди
лунно-серебристых груд, похожих на пушистые айсберги.
     Все  было  прекрасно.  Я  наслаждался  полетом,  встречным  ветром  и
послушностью самолета. Сбросил кроссовки и носки,  чтобы  босыми  ступнями
чувствовать рубчатую резину педалей. Слегка покачивал свой  L-5  и  держал
курс прямо на нижнюю звезду в хвосте Большой Медведицы.
     И вдруг все пространство пересекла  изломанная  диагональ!  Я  то  ли
увидел, то ли просто понял - в один миг! - что это с земли в высоту уходит
узкий деревянный тротуар! Тот, что начинался у  коллектора  на  Мельничном
болоте.
     Он был бесконечный и прошивал облака.
     И я мчался прямо на него.
     Я качнул вправо рычаг управления, надавил правую  педаль  и  понял  -
поздно! Сейчас будет удар, треск, вспышка, чернота!
     ...Но ничего такого не было. Просто я лежал в постели и  таращился  в
полутемный потолок. За окном светилась бледная июньская ночь. А сердце под
ребрами: бух-бух-бух... Даже в ушах отдавалось.
     А когда перестало отдаваться, я услышал шорох на балконе.
     Хотите верьте, хотите нет, но я не  испугался.  Ничуть!  Я  почему-то
сразу догадался, кто это.
     Он осторожно отодвинул балконную дверь. И громким шепотом:
     - Ромка...
     - Сережка!
     - Я... Видишь, я обещал прийти раньше, чем завтра, и вот...
     - Какой ты молодец... Ой, а как ты сюда пробрался?
     - По веревочной лестнице. Закинул и раз-раз...
     - Но ведь решетка-то заперта!
     Сережка заулыбался, я разглядел это в серых сумерках.
     - У меня ключ, вот... - Он выдернул из-за ворота  квартирный  плоский
ключик на шнурке. - Открывает любые замки. Почти волшебный...  -  Шепот  у
Сережки был особый, таинственный.
     "Сон, - понял я. - Ну и что? Все равно хорошо..."
     Сережка сел на край постели. Мы помолчали с полминуты.
     - Ромка, пойдем погуляем, а?
     - Кресло не вытащить, мама проснется...
     - А кресло нам и не нужно, - все тем же шепотом объяснил  Сережка.  -
Главное - спуститься с балкона...
     Я ничего не успел сказать, как очутился у него на руках. Уже  одетый.
Он легко вынес меня на балкон.
     - Сможешь спуститься на руках? Ты же умеешь подтягиваться на турнике,
а здесь не труднее...
     К перилам крючьями была прицеплена  веревочная  лесенка.  С  круглыми
перекладинами. Поскольку это был сон, я не очень боялся. Позволил  Сережке
опустить себя за перила и, перехватывая палки, ловко  добрался  до  земли.
Сел в прохладную траву.
     Сережка тут же оказался рядом. Качнул лесенку, она упала к его ногам.
     - Ой, а как обратно?
     - Об этом не заботься...
     - А как же я без колес-то?
     - Колеса есть! Сейчас...
     Он отбежал и тут же вернулся с большим позвякивающим велосипедом,  от
которого пахло смазкой и пыльной резиной.
     - Сможешь держаться на раме?
     - Смогу! Меня уже катали! Вовка Кислицын...
     Я не стал уточнять, что с Вовкой мы загремели в кювет.  Знал,  что  с
Сережкой не загремлю.
     Рама была обмотана чем-то мягким. Красота! Сережка усадил меня боком,
я ухватился за руль. Ноги нечувствительно заболтались впереди педалей.
     - Поехали! - Сережка позади меня  прыгнул  на  седло.  Теплый  воздух
качнулся навстречу.  Я  услышал,  как  головки  травы  защелкали  по  моим
кроссовкам. Тряхнуло. Я засмеялся от радости.



        ПРОДОЛЖЕНИЕ СЧАСТЬЯ

     Куда мы едем, я не спрашивал. Не все ли равно! С Сережкой я ничего не
боялся. Правда был внутри  щекочущий  холодок,  но  не  от  страха,  а  от
предчувствия приключений.
     Пахло тополями и нагретым за день  асфальтом.  Где-то  трещал  ночной
кузнечик. Однако настоящей ночи не было,  на  севере,  в  просветах  среди
многоэтажек неярко желтела июньская заря.
     Мы ехали недолго,  остановились  у  забора.  Сережка  ссадил  меня  в
бурьян, раздвинул доски. Сперва протащил в широкую щель  велосипед,  потом
меня. Устроил меня на деревянной скамейке со спинкой.
     Мы были на краю  большой  площадки  с  футбольными  воротами.  Справа
подымалось трехэтажное здание, в его квадратных окнах  блестело  отражение
зари. Я понял, что Сережка привез меня на школьный стадион.
     Он присел рядом, сказал деловито:
     - Подходящее место.
     - Для чего подходящее-то? - Я понял,  что  Сережка  под  деловитостью
прячет беспокойство. Он ответил напряженно:
     - Для взлета...
     - Для чего? - Это я почти крикнул. Потому что... да, в самом  деле  я
ожидал чего-то такого. Сережка тихо и  словно  виновато  посапывал  рядом.
Тогда я спросил шепотом:
     - У тебя есть самолет?
     - Нет... То есть да... То есть...
     - Ну, что? - у меня неожиданно прорвалась  досада.  -  То  "нет",  то
"да". Есть или нету?
     Сережка не обратил внимания на мой тон.
     -  Ромка...  ты  только  не  удивляйся.  Понимаешь,  я  сам...   умею
превращаться в самолет. Честное слово...
     "Игра такая!" - подумал я.  И  почему-то  пожалел  Сережку.  И  чтобы
загладить недавнюю раздражительность, сказал, как маленькому фантазеру:
     - Ну что ж... это бывает. Конечно...
     - Я сейчас покажу. - Он встал. - Ты только не пугайся. И еще...
     - Что?
     - Когда я превращусь, тебе надо будет  забраться  в  кабину.  Самому.
Помогать-то будет некому...
     - Ладно. Уж как-нибудь... - Я вдруг сразу  поверил  Сережке.  И  даже
испугался оттого, что поверил так быстро и крепко. Но тут  же  старательно
вспомнил опять, что это сон. И повторил веселее: - Ладно!.. А говорил, что
у тебя никаких талантов!
     Сережка отозвался серьезно, грустно даже:
     - Я не знаю, талант это или наоборот. Но тут уж, видать, судьба,  раз
мы встретились.
     Я не успел ничего ответить. Сережка  отошел.  В  светлых  сумерках  я
видел, как он встал прямо, приподнялся на  цыпочках,  раскинул  руки...  И
через миг на школьном стадионе стоял самолет.
     Размах крыльев занимал в моем поле зрения столько же  места,  сколько
за секунду до того занимали раскинутые  Сережкины  руки.  Поэтому  самолет
оказался не там,  где  только  что  стоял  Сережка,  а  дальше,  метрах  в
двадцати. "Эффект линейного зрения!"
     Я съехал со скамейки на землю  и  пополз  к  самолету.  Понимал,  что
крошки гравия обдирают мне ноги, но не чувствовал этого.
     Самолет выглядел не так, как тот, на котором я летал в своих  прежних
снах. Крыльев было не две пары, а одна. Они торчали  из  бортов  и  сильно
сужались к  округлым  концам.  Но  все  равно  это  был,  как  и  у  меня,
одноместный легкий самолетик -  словно  специально  для  мальчишки.  И  на
серебристой, светящейся в сумерках ткани я различил знакомый знак  L-5.  А
еще - силуэт морской звезды с пятью изогнутыми щупальцами.
     От самолета пахло  бензином,  теплым  дюралем  и  резиной  маленького
тугого колеса. Сон, а все так подробно, реально.
     Дверца была  раскрыта,  от  нее  спускался  дюралевый  трап  с  тремя
дырчатыми ступеньками. Вот на этом трапе я помучился.  Но  Сережкин  голос
(немного изменившийся) подбадривал меня. Когда я  оказался  в  кабине,  на
вогнутом пластиковом сиденье, то понял, что голос этот -  из  динамика  на
приборном щитке.
     - Все в порядке? - спросил Сережка с виноватой ноткой.
     - В порядке. Руки-то у меня сильные... - (И я тихонько  плюнул  через
левое плечо, чтобы в локтях и пальцах не появилась пугающая слабость.)
     - Значит, полетим?
     - Давай...
     - Нет уж, это ты "давай", - вздохнул Сережка в динамике.
     - Почему я?!
     - Ну... такое правило. Если я один, я могу  управлять  собой  сам,  а
если кто-то у меня в кабине, то я уже не могу. Должен тот, кто в пилотском
сиденье... Да чего ты боишься? -  В  голосе  зазвенела  привычная  веселая
струнка, Сережкина. - Ты же умеешь! Столько раз летал на своем самолете!
     Я не принял его бодрого тона.
     - Тогда у меня ноги работали. А сейчас-то как?
     - Можно ведь и без педалей! Будешь делать крен свои телом.
     - Я так не умею...
     - Сумеешь. Туловищем направо-налево... Я же легкий.
     "Это ведь сон, - уже который раз  напомнил  я  себе.  -  Во  сне  все
получается, если он хороший... А это хороший сон, раз я с Сережкой!"
     Но следом подумалось:
     "А если хороший, почему не работают ноги? Будто наяву..."
     Но эту мысль я прогнал.
     - Хорошо, Сережка!  Я  попробую!  -  И  даже  пошутил:  -  Только  не
превратись в себя самого в воздухе. А  то  мне  придется  лететь  на  тебе
верхом. Как кузнец Вакула на черте!
     Сережка посмеялся, но как-то нервно.
     - Ромка, торопись. Ночь-то короткая...
     Приборная доска была почти такая же, как в моем самолете. Только ключ
зажигания похож был на обычный плоский ключик от квартирного замка (уж  не
тот ли, что Сережка носил на шее?). Я повернул его.
     Пропеллер   махнул   узкими   лопастями,   растворился   в   воздухе,
самолет-Сережка задрожал. Мотор загудел негромко и уверенно.
     - Поехали? - деловито спросил я.
     - Давай!.. Сразу бери круче вверх, здесь мало места для разбега.
     Я разогнал самолет и  крепко  потянул  на  грудь  рычаг  с  резиновой
велосипедной рукояткой. Оторвался от земли.
     - Ой! - вдруг тонко сказал динамик сквозь шум мотора.
     - Что?
     - Говорил ведь: бери круче! Левым колесом штангу на воротах  зацепил.
Крутится, как сумасшедшее...
     - Я нечаянно... Больно, да?
     - Не так уж... Но если бы оно оторвалось, как бы ты меня посадил?  На
одно-то колесо!
     - Ой, а разве придется садиться?
     - А как же!
     В своих прежних снах я ни разу не сажал самолет. Взлетать взлетал,  а
посадок не было, я всегда просыпался до окончания полета. Так я и объяснил
Сережке. Он отозвался насуплено:
     - Сейчас другой сон. Даже и не  совсем  сон...  Если  грохнемся,  ты,
может, и проснешься как ни в чем не бывало...
     - А ты?!
     - А от меня - щепочки. И уж завтра я к тебе не приду...
     У меня ослабели руки.
     - Тогда зачем ты... такое дело...
     Сережка откликнулся так, словно вез меня в коляске:
     - Да не бойся. Ведь все в порядке.
     И правда все пока было в порядке. Страхи страхами,  но  я  машинально
работал ручкой управления, ровно набирал высоту. Желтые крохотные лампочки
уютно светились над приборами. Воздух привычно свистел, обтекая  изогнутое
лобовое  стекло.  Впереди  в  бледном  небе  проступили   звезды   Большой
Медведицы.
     - Теперь попробуй поворот, - посоветовал Сережка. - Крен налево  и...
ну, ты знаешь.
     Я плечом лег на левый борт кабины, высунул голову  из-за  прозрачного
щитка. Ветер крепко рванул волосы, ударил по щекам, по глазам...  Но  даже
сейчас встречный воздух был теплым. И с уютным,  спокойным  таким  запахом
полыни...
     Сережка-самолет послушался, крылом наклонился к земле. Я повел  рычаг
влево, и самолет вошел в плавную  дугу.  У  меня  из-за  плеча  выкатилась
розовая, на три четверти полная Луна. Я осторожно  выпрямил  машину.  Луна
повисла неподвижно. Она быстро желтела, делалась  ярче.  Небо  вокруг  нее
темнело.
     - Видишь, получилось, - одобрительно сказал Сережка.
     - Ага... Смотри! - Я взглядом привычно приблизил Луну, уменьшил ее до
размеров арбуза и, снова накренившись влево, повел  самолет  вокруг  этого
ноздреватого глобуса.
     - Чудеса! - искренне восхитился Сережка.  А  я  осмелел  еще  больше.
Подвинул к себе Луну так, что она стала  вроде  елочного  шарика.  И  я...
ухватил это космическое яблоко ладонью!
     "Яблоко" было тяжелым, теплым и шероховатым.
     - Сережка, я поймал Луну! Вот!
     - Молодец... - В Сережкином голосе были и одобрение, и  осторожность.
- Ты не кузнец Вакула, а сам черт, который украл месяц... Только не  держи
долго. А то сдвинется что-нибудь в космическом механизме...
     Я выпустил увесистый шарик. Он умчался в дальнюю даль и превратился в
обычную луну. А мне показалось, что ладонь у меня светится, словно я  стер
с шарика фосфорическую краску.
     Я пригляделся. Нет, краски не было. Но при свете приборных лампочек я
увидел на ладони розовые колечки - отпечатки лунных кратеров.
     А в воздухе в это время выросли облачные  столбы.  Этакие  гигантские
застывшие смерчи из просвеченного луною пара. Я лавировал  между  ними,  а
Сережка в динамике  легкомысленно  мурлыкал  старую,  слегка  переделанную
песенку:
     Потому, да потому что мы пилоты, Небо наш, эх небо наш  родимый  дом.
Мы с тобою превратимся в самолеты, Чтоб на землю не свалиться кувырком...
     Превратился-то он один, но я не стал спорить. Мне  было  хорошо.  Так
же, как днем, когда гуляли по окраинам. Даже еще  лучше,  просторнее.  Это
было продолжение дневного счастья...
     Светлые обычные колонны стали раздвигаться, отходить назад, а впереди
открылось черное пространство, и  в  нем  горели  редкие  звезды  -  такие
далекие, что я не смог бы придвинуть их никаким усилием. Пространство  это
мягко вздрогнуло, отозвалось во мне толчком. Раз, другой, третий...
     - Гулкие барабаны Космоса, - сказал я.  Шепотом  сказал.  Но  Сережка
услышал.
     - Ромка, туда не надо... пока. Это уже... другие миры.
     - Безлюдные Пространства? - вспомнил я. И стало тревожно.
     - Ну... всякие там пространства.
     - Туда нельзя?
     - Можно, только но сейчас...
     - Ты, наверно, устал! - спохватился я.
     - Не в этом дело. Просто пора. Поворачивай.
     Тут я растерялся:
     - А куда поворачивать?
     В самом деле: где наш город, где стадион?
     - На сто восемьдесят градусов! По компасу.
     Я положил Сережку на правое крыло. Деления на шарике-компасе побежали
за курсовой чертой, и я выровнял полет, когда вместо 150 появилось 330.
     - Вот так и держи. Только давай ближе к земле...
     Я послушно  снизился.  Теперь  надо  мной  снова  было  обычное  небо
июньской ночи, впереди тлела заря,  а  внизу  мерцали  редкие  огоньки.  С
десяток огоньков - красных,  дрожащих  -  вытянулись  в  две  параллельные
цепочки.
     - Ромка, смотри! Это чуки зажгли для нас посадочные костры!
     Я ничуть не удивился, порадовался только,  что  садиться  буду  не  в
темноте. Сделал круг над огнями и  стал  снижаться,  чтобы  попасть  между
линиями костров.
     - Смелей, смелей...  Убери  газ!  -  командовал  Сережка.  -  Выпусти
закрылки! Выключай... На себя чуть-чуть... Хорошо...
     Колеса толкнулись в землю, нас мелко затрясло,  пропеллер  замелькал,
замер. Замер и самолет. С двух сторон от него металось костровое пламя.  Я
разглядел, как от огня заспешили в темноту маленькие косматые существа.
     - Ну вот, удрали, - с досадой сказал Сережка. - Я думал, они  помогут
тебе вылезти.
     - Это чуки?
     - Ну да! До того боязливые, даже тошно...
     - Ничего, сам вылезу... - И я скатился по трапу.
     Думал - попаду на каменную крошку стадиона. А  оказалось  -  ласковый
прохладный песок. Ой, да мы сели не у школы! Я узнал это место -  мы  были
на краю Мельничного болота!
     - Ромка, отползи подальше, - попросил самолет.
     Я отполз к ближнему костру. В зябкости болотистого воздуха  тепло  от
огня было таким приятным (даже ноги  его  почувствовали).  Я  с  полминуты
заворожено смотрел в пламя, потом оглянулся на  самолет.  Но  самолета  не
было. Сквозь отпечатки огня я увидел, как бежит ко мне освещенный  костром
Сережка.
     Подбежал, сел на корточки, засмеялся.
     - Вот и приземлились! Хорошо, да?
     - Да! - Я хотел, чтобы этот сон никогда не кончался.
     Сережка обнял меня за плечи.
     - Ты молодец. Ас...
     - Ну уж ас!.. Ты же помогал мне! И не только советами!
     - Самую чуточку...
     - А почему мы сели здесь, а не на стадионе?
     - Там же нельзя разводить костры! А здесь безлюдное пространство...
     - Да, верно... Но смотри, впереди деревянный тротуар. Тот,  что  идет
от коллектора. Еще бы немного и мы в него - колесами.
     - Не-а, - беспечно отозвался Сережка. - Он еще далеко...
     - А я недавно грохнулся об него в полете! - И рассказал я Сережке про
свой сон с аварией.
     - Ромка, значит, этот тротуар шел вверх среди облаков?
     - Ну да! Я же говорю!..
     - Так вот где начинается другая дорога, - шепотом сказал  Сережка.  -
Как я раньше-то не догадался...
     - Какая дорога?
     - Я потом объясню, ладно?
     - Ладно... - Я не обиделся. Мне так хорошо было с  Сережкой  у  огня,
среди этой ночи, где никого, кроме нас. Да кроме спрятавшихся чук и ночной
птицы, которая вскрикнула в камышах.
     Луна выглянула из-за развалин  мельницы.  С  надутой  щекой,  важная,
недоступная, словно я не держал ее недавно в ладони.
     - Пора нам... - Сережка поднялся.
     - Ой, а как ты потащишь меня отсюда? Велосипеда-то нет!
     - А тут недалеко! Ну-ка... - Сережка  подхватил  меня  на  руки.  Как
младенца.
     Неподалеку лежал  полузарытый  в  песок  барабан  от  кабеля.  Этакая
громадная, сколоченная из досок катушка. Сережка легко вспрыгнул  со  мной
на круглую наклонную площадку.
     - Зажмурься, Ромка.
     Я доверчиво зажмурился.
     - Раз, два, три! - И он прыгнул.
     До земли было всего полметра, но я  ощутил,  что  лечу.  Вниз,  вниз!
Однако испугаться по-настоящему я не успел. Очнулся под своим одеялом...



        О ДАЛЬНИХ КРАЯХ

     В то утро мама еле добудилась меня.
     - Что с тобой? Спишь, словно гулял где-то всю ночь!
     А может, я и правду гулял? Потому и уснул как убитый, когда  оказался
дома после прыжка с Сережкой?
     Я сел, откинул одеяло. Если все случилось на самом деле, ноги  должны
оказаться в царапинах...
     Царапины были, но, скорее всего, от вчерашних колючек на пустырях.  Я
вздохнул, но тут же опять обрадовался  жизни.  Тому,  что  есть  на  свете
Сережка! Тому, что он скоро опять придет!
     Мама ушла в институт, оставив мне кучу  привычных  наставлений.  Я  в
ответ кивал: "Да-да, конечно, мамочка, не  волнуйся..."  А  сам  готовился
ждать и волноваться: когда  же  он  придет.  В  самой  этой  тревоге  была
радость.
     Но тревожиться почти не пришлось. Сережка появился через  пять  минут
после  ухода  мамы.  С  большущей  хозяйственной  сумкой.  С  нетерпеливым
весельем в глазах.
     - Ромка, привет! Ну что, будем сегодня путешествовать?
     - Конечно! Давай только перекусим на дорогу!
     - Перекусывай. Я уже...
     Почти не жуя, сглотал я половину батона,  запил  молоком  из  пакета.
Какое уж там "разогрей картошку и свари кофе".
     - Я готов!
     - Книжку не забудь...
     - Какую книжку?.. Ох... - я  ведь  опять  забыл  про  девочку  Сойку,
которая будет ждать нас у рынка. И стыдно стало - перед собой, перед  этой
Сойкой и, главное, перед Сережкой, который обо всем догадался. Суетясь,  я
отыскал на стеллаже растрепанный томик - "Новые  приключения  великолепной
пятерки".
     - Положи сюда, - Сережка раздвинул пасть сумки.
     - Ага... Зачем у тебя этот саквояжище? На рынок пойдем?
     - Нет, просто так. На всякий случай...
     ...И вот мы опять на улице. И утро такое... одним  словом,  настоящее
летнее утро. Жары еще  нет,  пахнет  влажной  травой  и  мокрым  асфальтом
(проехала поливалка). Где-то по-деревенски  горланит  довольный  петух.  И
даже прохожие кажутся не скучными, не озабоченными, как обычно, а  такими,
словно все собрались в долгожданный отпуск.
     Я бодро вертел колеса, а Сережка шагал рядом  и  рассказывал,  что  к
нашему дому пришел еще в восемь часов, но ждал, когда моя  мама  уйдет  на
работу.
     - Вот чудак! Мама тебе обрадовалась бы!
     - Да ну, неловко как-то... А когда она вышла  из  подъезда,  я  сразу
ж-жик к тебе!..
     - А как ты узнал, что это именно она?
     - Сразу видно. Вы похожи...
     Знакомыми переулками, без задержек, мы добрались до угла Кровельщиков
и Кутузовской, к ограде рынка.
     Белоголовая Сойка сидела на прежнем месте, мы увидели ее издалека.  И
она нас - тоже. Я заметил, как она вся  напряглась  и  спрятала  за  спину
картонную коробку.
     - Сойка, привет! - небрежно сказал Сережка.  Будто  однокласснице.  Я
что-то неловко бормотнул. Она ответила шевелением губ. И глаза - сначала в
землю, потом на нас. Несмелые, вопросительные... "Ох и ресницы",  -  вновь
подумал я. Протянул книжку.
     Она снова шевельнула губами.
     - Спасибо... Я быстро прочитаю, - удалось расслышать мне.
     - Да читай сколько хочешь! А потом я тебе еще одну принесу! Про  этих
же ребят! - Я это выпалил с энтузиазмом, а потом опять  неловко  замолчал.
Про что еще говорить? Сойка кивнула и молчаливо съежилась.
     Выручил Сережка. Запросто сел рядом с ней на корточки.
     - Ты вдвоем с бабушкой живешь, да?
     Она качнула ресницами.
     - Да...
     - А родители... их нету, что ли?
     - Есть!  -  Сойка  испуганно,  суеверно  как-то  дернулась.  -  Есть,
конечно!.. Только они не тут,  а  в  Дорожкине.  Деревня  такая  у  города
Самойловска.
     - А чего же они... Ты здесь, а они там?
     - Так получилось... - Сойка отвечала тихо, но без неохоты.  -  Папина
фабрика закрылась, он тогда поехал  в  Дорожкино,  купил  там  у  знакомых
домик. Говорит: "Будем ферму устраивать". Сперва все хорошо было, а  потом
нас подпалили, дом сгорел...
     - Кто подпалил? - ахнул я.
     - Местные. Они фермеров не любят, говорят: приехали тут,  нашу  землю
порасхватали... А земля-то все равно бросовая была, пустошь одна...
     Сойка излагала грустную историю по-взрослому, устало, но доверчиво.
     - А теперь что? Все заново? - понимающе спросил Сережка.
     - Ну да... Папа с мамой теперь там в  сараюшке  живут,  пытаются  дом
починить. А  меня  сюда  привезли.  "Зачем  тебе,  -  говорят,  -  с  нами
маяться..."
     - Разве здесь тебе лучше?
     - Они думают, что лучше... А там даже школы  нет.  Самая  ближняя  за
двенадцать километров...
     "Подумаешь, школа, - хотел сказать я. - Можно и дома учиться.  Я  вот
учусь, и все нормально..."  Однако  не  решился.  Сойка  рассказывала  про
другую, про суровую жизнь, о которой я, балконный житель, знал  только  из
газет да из телевизора...
     И все же я спросил:
     - А мама с папой знают, что бабушка тебя... заставляет вот так?
     Ее ресницы-гусеницы словно щекотнули меня.
     - Конечно,  нет!  Она  же...  Вы  не  думайте,  что  она  какая-то...
неграмотная пьяница! Она всю  жизнь  в  театре  работала,  контролером,  с
артистами знакома... и теперь у нее фантазии.
     -  Какие  фантазии?  -  неласково  сказал  Сережка.   Мол,   фантазии
фантазиями, а кто дал право этой контролерше издеваться над человеком!
     Сойка мотнула тощими косицами.
     - Ну... такие. Говорит: "Я  все  силы  отдала  этому...  обществу.  А
общество меня сделало нищей. И сын о родной матери не  заботится,  занялся
какой-то деревенской дурью. Да еще дочь свою мне подбросил... Это  меня...
Иди, говорит, и принимай участие в добывании пропитания...
     Тут я не выдержал, спросил через силу:
     - Она тебя бьет?
     - Еще чего! - Сойкины глаза на миг вспыхнули под ресницами.  -  Я  бы
тогда... пешком бы ушла в Дорожкино, за тыщу километров!
     И здесь я понял, что эта маленькая тихая Сойка  -  гордая.  И  что  в
нищенки она пошла как бы в отместку бабке. Чтобы не есть  даром  ее  хлеб.
Пойти-то пошла, но попрошайничать не умеет и стыдится. А отступать тоже не
хочет...
     И Сережка это понял. Но не стал утешать Сойку. Поднялся.
     - Ладно, Сойка... Мы скоро еще придем.
     - Когда? - Она опять вскинула глаза.
     - Сегодня. Ты будешь здесь?
     - Буду. Мне все равно где... особенно когда книжка...
     - Ты что-то придумал? - спросил я, когда мы были уже в полквартале от
Сойки.
     - Ничего  такого...  Мы  ведь  шастаем  по  всяким  пустырям,  а  там
попадаются брошенные бутылки. За день можно столько заработать, сколько ей
и за месяц не подадут...
     - Правильно, Сережка! А ты  ведь  это  еще  давно  запланировал!  Да?
Потому и сумку захватил!
     Он не стал отпираться.
     - Ага... Но мы не будем специально за бутылками охотиться, не  бойся!
Это так, попутная добыча.
     - Да разве я боюсь!
     - Смотри, какой переулок! Почему-то называется Трамвайный.
     Никаких трамваев  в  переулке  -  кривом,  заросшем,  с  домишками  и
палисадниками  -  не  было.  Но  он  вывел  нас  на  пригорок,  где  стоял
заброшенный дом, похожий  на  маленький  замок.  В  одном  месте  пригорок
обрывался вниз, там среди заборов и репейников лежали рельсы и  шпалы,  по
ним в самом деле  проехал  красный  трамвайчик  старинного  вида.  Сережка
сказал, что это, видимо, пригородная линия, которая ведет к садам и дачам.
     Он втащил меня и кресло в развалины дома, где сквозь пол рос иван-чай
и темнела по углам крапива. Здесь мы нашли первую добычу  -  пять  бутылок
из-под "Столичной"  и  пива.  Видать,  местным  пьяницам  это  место  было
известно. Пока Сережка обследовал  закутки,  шипел  и  шепотом  ругался  в
крапиве, я оглядывался.
     Стены были исписаны всякой гадостью, кругом полусгнившие клочья газет
и мусор. Но все равно чудилась в развалинах  загадочность.  Солнце  сквозь
оконные проемы  пробивалось  в  нежилой  сумрак.  Розовые  цветы  иван-чая
светились в лучах, словно внутри их  горели  лампочки.  Здесь  был  намек,
ожидание чего-то необычного...
     Мы выбрались наружу, пристроили сумку с бутылками на подножке кресла,
у меня под ногами.
     - Теперь - туда, - решительно сказал Сережка.
     С пригорка видна была территория... ну, не  знаю  даже  чего.  То  ли
заброшенного  завода,  то  ли  каких-то  баз  и  складов  -  с   грузовыми
эстакадами, ангарами и вышками...
     - Туда, наверно, нельзя, - засомневался я.
     - Почему же? Там никого нет.
     - Ты думаешь, там много бутылок?
     - Там много всего, - значительно сказал Сережка.
     Извилистыми тротуарами Сережка скатил меня  к  трамвайному  пути.  Мы
двигались сначала по траве вдоль полотна. Затем рельсовый путь раздвоился,
и одна колея повела прямо к опустелым цехам и поваленным кранам.
     - Разве туда тоже ходит трамвай?
     - Что ты, Ромка! Смотри, рельсы совсем ржавые!
     Сережка выкатил кресло на полотно этой заброшенной дороги. Меня стало
потряхивать на шпалах, но не сильно - шпалы были вровень с  землей.  Между
ними росла белая кашка и одуванчики. И вездесущие подорожники. А по  краям
стояли полынь и дикий укроп.
     Прыгали  перед  нами  воробьи,  вскрикивали  о  чем-то.   Мне   вдруг
показалось: не просто чирикают, а стараются предупредить. Может быть:  "Не
ходите туда, там заколдованные места"?
     Два  длинных  бетонных  цеха  с   пустыми   окнами,   с   решетчатыми
сооружениями на крышах двигались навстречу, наплывали, как  два  океанских
парохода, покинутых людьми.
     А Сережка молчаливо шел сзади, толкая кресло. Мне  вдруг  подумалось,
что он не просто Сережка. Может, он - волшебник или пришелец из  какого-то
зазеркалья и хочет забрать меня  с  собой  в  другой  мир?..  Ну  и  пусть
заберет, если хочет! Значит, такая судьба! Лишь бы он, мой  друг  Сережка,
всегда был рядом...
     Я спросил шепотом, не оглянувшись.
     - Сережка, может, это и есть  Безлюдные  Пространства?  -  Впервые  я
назвал их вот так, со значением. С большой буквы.
     - Конечно... - Сережка сказал это  беспечно,  однако  среди  бетонных
громад отозвалось необычное шелестящее эхо.
     Потом цеха кончились и перед  нами  открылась  громадная  заброшенная
территория. На ней там и тут виднелись причудливые технические постройки и
великанские механизмы. Стояли кирпичные башни, оплетенные трубопроводами и
лесенками. Темнели похожие на уснувших китов  полукруглые  ангары.  Словно
прилетевшие в давние времена  и  застрявшие  здесь  инопланетные  корабли,
вздымались над кустами ржавые шары с окнами,  площадками  и  трапами.  Над
рельсами - кружево мостовых кранов  и  арок.  А  на  рельсах  -  цистерны,
вагонетки, товарные платформы.  А  еще  всюду  -  какие-то  будки,  мачты,
штабеля балок и ящиков,  фундаменты  недостроенных  зданий,  транспортеры,
сооружения из рычагов и  зубчатых  колес...  И  все  это  -  обвалившееся,
поросшее сорняками. Не нужное никому...
     Никому? Нет, оказалось, что это нужно нам с Сережкой. Мы окунулись  в
забытую людьми страну, словно в  джунгли  и  скалы  необитаемого  острова.
"Остров" окутывала солнечная  тишина.  Из  живых  существ  здесь  водились
только воробьи да бабочки. Травы тут  вымахали  выше  головы.  Было  очень
много мелких желтых  цветов  и  розового  иван-чая.  Пахло  теплым  ржавым
железом, но этот запах вовсе не казался противным. Наверное,  потому,  что
смешивался с запахом чертополоховых джунглей...
     Да, безлюдно было. И все же порой  казалось,  что  есть  тут  кто-то,
кроме нас. Этот "кто-то" был большой и невидимый. Он снисходительно следил
за двумя мальчишками, которые без спросу забрались в его владения.  "Ладно
уж, не жалко..." Мы ощущали присутствие хозяина и говорили полушепотом.
     - Сережка, что здесь было раньше, а?
     - Говорят, военные заводы. Потом они сделались не нужны, а на  мирные
переделать их не смогли. Вот и забросили...
     - Ты же говорил, что люди уходят, а душа на  Безлюдных  Пространствах
остается...
     - Ну да.
     - Но на военных заводах душа не может быть добрая. Оружие  -  оно  же
для смерти... А почему тогда здесь так хорошо?
     Сережка подумал.
     - Наверно, потому, что душа Пространства теперь отдыхает. Может быть,
она измучилась от того, что столько здесь было всего...  убийственного,  и
нынче довольна, что все это позади... Знаешь, Ромка, я в  какой-то  книжке
читал: "Нет более мирных мест, чем заброшенные крепости и  форты,  где  на
солнце спят старые, никому не нужные пушки..." Вот и здесь так же...
     Мне такое объяснение показалось очень-очень правильным. И  захотелось
еще дальше в глубь пустынной страны...
     Ох, сколько мы тут лазили, бродили, пробирались! Сережка даже затащил
меня на решетчатую эстакаду, протянувшуюся от похожей  на  домну  башни  к
полуразваленному цеху. Мы заглядывали в люки подземелий, качали  скрипучие
рычаги громадных насосов, старались повернуть ржавые  шестерни  непонятных
машин...
     Из бетонной будки высовывалась и уходила в землю широченная,  с  меня
толщиной, труба. У ее изгиба, в метре от земли, приделано  было  колесо  с
ручками. Как штурвал. Я взялся за рукоятку, Сережка  за  другую.  В  трубе
что-то ожило, словно хрипло вздохнул мамонт. И вздох  этот  отозвался  под
землей и, кажется,  прошел  по  всему  Пространству.  Мы  отдернули  руки.
Глянули друг на друга - перепугано. Сережка мигнул и засмеялся:
     - Наверно, какой-то старый гидронасос...
     - Конечно, - торопливо сказал я. А сам подумал: "Уж не рассердили  ли
мы задремавшего "Кого-то"?.. Ой..."
     Но солнечная тишина быстро успокоила нас. И  мы  двинулись  дальше  -
наугад среди зарослей,  буераков  и  штабелей  полусгнивших  шпал.  Кресло
буксовало, Сережка усердно толкал его, я вертел колеса из всех сил, и руки
у меня уже гудели от усталости.
     - Сережка, ты же замаялся со мной...
     - Ни чуточки... - Но дышал он часто.
     - Давай отдохнем.
     - Ладно... Эй, смотри, вон еще бутылка! -  И  он  выудил  из  лопухов
новую добычу.
     Надо сказать, что здесь, в этом безлюдье, мы  набрали  около  десятка
бутылок. Сумка у меня под ногами отяжелела и брякала.
     Мы устроились на бетонном блоке в тени съехавшего с рельсов товарного
вагона. Неподалеку торчала из земли изогнутая  железная  трубка  с  медным
колесиком крана. Из трубки капало. Сережка покрутил  колесико,  и  ударила
тугая струя. Сережка брызнул в  меня,  я  обрадовано  захохотал.  Он  тоже
засмеялся и стал смывать с колен пятна ржавчины.
     Меня-то  Сережка  во  время  путешествия  всячески  оберегал,  а  сам
порядком извозился. Особенно,  когда  лезли  через  широченную,  метрового
диаметра трубу, в которой жило гулкое эхо. Сережка тащил меня на спине,  а
сам полз на четвереньках.
     Теперь, глядя на него, я понял, что никогда уже  не  смогу  жить  без
этой дружбы.
     Сережка словно услыхал меня, взглянул мне в  лицо.  На  его  ресницах
дрожали брызги, и  в  брызгах  горели  искры.  Я  заморгал,  закашлялся  и
ворчливо сказал, что самое время вымыть бутылки.
     - Правильно, Ромка! А то кто же их примет, такие грязные!
     Я подавал Сережке бутылку за  бутылкой,  а  он  мыл  их  под  упругой
струей, бултыхая внутри травяной жгут.
     - Ой, Сережка! - запоздало удивился я. - Ты  же  говорил,  что  здесь
никого никогда не бывает! Откуда же бутылки-то?
     - Ну... может, с прежних времен...
     - Ага, "с прежних"! Смотри, наклейка совсем новая.
     - Правда... Знаешь, Ромка, пьяницы - они везде пролезут. Даже анекдот
такой есть. Прилетают американцы на Луну, вылазят из своего "Аполлона",  а
на камне стоит четвертинка из-под "Московской" и рядом надпись: "Джон,  ты
меня уважаешь?"
     Я вспомнил, что недавно держал в руках теплое яблоко Луны.
     - Сережка! Я тебя сегодня видел во сне! Почти целую ночь!
     - Правда?! - Он быстро сел рядом.
     Я рассказал ему про все: и про свои прежние сны, и про вчерашний, где
он, Сережка, превратился в самолет и мы летали  среди  облаков  и  сели  у
костров, которые развели чуки...
     И вдруг показалось, что вся  эта  безлюдная  территория  и  солнечная
тишина - продолжение того сна.
     Сережка слушал, не отводя взгляда.  А  когда  я  замолчал,  он  вдруг
заулыбался так, словно что-то знал больше меня. Опустил  голову,  оттер  с
колена остатки ржавчины.
     - А сон... это ведь не всегда просто сон. Это...
     - Что? - спросил я с нарастающим замиранием.
     - Бывает, что это... ну, вполне настоящий мир. Только он за пределами
трех измерений...
     Я догадался, о чем Сережка говорит. Я и сам не раз думал о таком. Про
всякое думается зимними ночами, особенно в больнице, когда никак не можешь
уснуть и гложет тоска по дому...
     - Измерений ведь гораздо больше трех, верно, Сережка? Мы знаем только
длину, ширину и высоту. А что дальше, пока никому не известно...
     Сережка кивнул:
     - У меня это знаешь как сложилось  в  голове?  Ну,  такое  понятие...
Одномерное пространство - это точка, это как бы человек внутри себя, и вот
он бросает взгляд на другую точку. Получается  линия...  А  потом  человек
оглядывается - и возникает ширина плоскости,  двухмерность.  А  трехмерное
пространство - это как взмах во все стороны! Когда открывается простор:  и
вокруг, и в небе, везде!  -  Сережка  широко  раскинул  руки.  И  я  сразу
вспомнил, как он превращался в самолет.
     - А четвертое?.. Четырехмерное? - спросил я шепотом.
     - Это... будто вздох... - Сережка и правда глубоко вздохнул, медленно
опуская руки. - Когда вбираешь в себя все... все, что близко и  далеко,  и
вообще... все, что можешь представить... Ну, даже не знаю, как  сказать...
- Он сделался виноватым.
     Я тоже не знал, как про это сказать. Но я понимал.  И  вздохнул,  как
Сережка, словно вбирал в себя и сон про полеты, и радость, что мой друг  -
вот он, рядом, и память  о  Гулких  барабанах  Космоса,  и  эти  солнечные
загадочные пустоши...
     - Сережка! А  Безлюдные  Пространства...  они,  может  быть,  тоже  в
четвертом измерении? Когда вот этот... вздох...
     - Наверно, - тихо сказал Сережка,  не  поворачивая  головы.  -  Иначе
трудно объяснить...
     - Что объяснить? - Я опять ощутил замирание в душе.
     - Всякие загадки... Например, про Заоблачный город. Вроде бы  его  не
может быть, а он есть...
     Мое замирание усилилось. Не потому, что опасность какая-то, а  словно
опять приблизилась необъятность Космоса.  Где  гудели  Гулкие  барабаны...
Сережка говорил очень серьезно.
     Ноя встряхнулся! Конечно, он просто придумывал  новую  сказку.  Вроде
как тогда, у Мельничного болота, про шкыдл и  чук.  Дал  волю  фантазии  и
расширяет здешнее Безлюдное Пространство до бесконечности!
     И я спрятал тревогу за дурашливым вопросом:
     - А долго добираться до того Заоблачного города?
     - Не очень долго. Но надо ждать ночи...
     - Нам нельзя до ночи... Сережка!  А  сейчас  сколько  времени?  Мама,
наверно, в панике!
     Только  теперь  я  сообразил,  что  уже   середина   дня!   Безлюдное
Пространство до этой минуты завораживало меня, а сейчас я наконец очнулся.
И Сережка спохватился:
     - Ох я дурак! Заболтал тебя!.. Подожди. Узнаем время...
     Он поднял с земли ржавую гайку. Из разлохмаченной кромки  на  штанине
выдернул нитку, привязал к гайке, поднял грузик над бетонным блоком.  Тень
от нитки упала на серую поверхность.
     - Почти два часа, - сокрушенно сообщил  Сережка.  -  Вон  на  сколько
черта отошла от севера.
     Я сказал, не скрывая досады:
     - Откуда ты точно знаешь, где север?
     - Чую. У меня внутри, как у птицы, что-то ощущает магнитные  линии...
Не веришь?
     Опять он сказку сочинял?
     Но я уже не злился. Мне стало неловко за  свою  раздражительность.  И
боязно: вдруг Сережка обиделся? Я пошутил торопливо:
     - А у тебя нет чутья, где самый близкий телефон-автомат?
     - Телефон? Поехали!
     Раз - и я в кресле. Трюх-трюх-трюх (а бутылки: бряк, бряк) - и  мы  у
кирпичного домика, вроде  проходной  будки,  только  без  забора.  Сережка
подхватил меня на закорки - и в дом.
     - Смотри!
     На стене висел телефонный аппарат. С трубкой на крюке.
     - Думаешь, он работает?
     - Попробуй, - сказал Сережка. Я, сидя у него на спине, снял трубку. В
ней - гудок. Я завертел скрипучий диск.
     - Мама! Это я! Ты только не волнуйся!..
     "Кто-то бьется в дверь заколоченную..."
     Мама, конечно, волновалась, но не так отчаянно, как я думал. Потом  я
узнал, что она пришла домой лишь за минуту до моего  звонка  и  не  успела
перепугаться как следует.
     Конечно, все равно я услышал по телефону много разного: и "я  чуть  с
ума не сошла", и "я взгрею как  следует  и  тебя,  и  твоего  Сережку",  и
"больше носу на улицу без меня не высунешь", и "мы еще вернемся к  вопросу
о даче!" Но я чувствовал: сердитость  у  мамы  не  настоящая.  А  потом  я
услышал в трубке другой голос,  мужской.  Он  долетал  издалека,  слов  не
разобрать.
     - Ну, конечно, конечно! - громко  отозвалась  на  него  мама.  -  Так
всегда! Мужская солидарность, друг за друга вы горой... - И потом уже мне:
- Скажи спасибо, что со мной пришел Евгений Львович.  Он  за  тебя  всегда
заступается...
     - Мама, передай ему привет! - возликовал я.
     - Поприветствуешь сам. Чтобы через пять минут был дома!
     - Ну, мама! Нам не успеть за пять минут! Мы... не очень! И  колесо  к
тому же спущено, надо подкачать!.. Вы там обедайте  и  спокойно  идите  на
работе, а я приеду позже!.. Ну, причем тут  режим!  Могу  я  раз  в  жизни
погулять от души?
     - Вечером тебе будет "от души"!
     Тут опять прорезался голос Евгения Львовича. Неразборчиво, но  бодро.
И мама сказала скрепя сердце:
     - Хорошо. Но к Четырем обязательно быть дома! В шестнадцать ноль-ноль
я позвоню.
     - Ура! - Я чуть не упал  с  Сережки  и  удержался  лишь  потому,  что
нацепил трубку на крюк.
     До шестнадцати ноль-ноль мы успели столько всего!
     Пересекли всю пустынную территорию и выбрались на  улицу  между  двух
водонапорных башен. Они  были  тоже  заброшенные.  Старинные,  похожие  на
крепостные. Сережка сказал,  что  это  главный  вход  на  здешний  участок
Безлюдных Пространств.
     - Значит, ты бывал здесь  раньше?..  Ну,  конечно!  И  телефон  сразу
отыскал, и все проходы знаешь!
     - Не  все,  -  вздохнул  Сережка.  -  Эти  Пространства  -  они  ведь
бесконечные. И к тому же они меняются: сегодня так, а завтра иначе...
     И опять непонятно было: то ли правду он  говорит,  то  ли  продолжает
сочинять свою сказку... А может, эта сказка и есть правда?
     Извилистой улицей Авторемонтников мы выбрались к Потаповскому рынку и
увидели Сойку. Она тихонько обрадовалась нам:
     - Я уже почти всю книжку прочитала...
     - А ты ела что-нибудь? - строго спросил Сережка.
     - Ела... На рынке пирожок купила. Мне  какой-то  дяденька  целых  сто
рублей дал, новую бумажку...
     -  А  у  нас  для  тебя  добыча,  похвастался  я.  -  Смотри  сколько
стеклотары!
     - Ой... ну, зачем вы... не надо...
     - Здрасьте, пожалуйста, - ворчливо сказал Сережка. - Люди  старались,
а она "не надо". Пошли,