Владислав Крапивин. Самолет по имени Сережка
Оцените этот текст:


---------------------------------------------------------------
     © Copyright Владислав Крапивин, 1970
     Официальная страница:   http://rusf.ru/vk/
     Date: 29 Sep 2001
     Многие  книги,  на  которые  еще  не  истек  срок  действия  договора с
издательством,  по  договору  НЕЛЬЗЯ  распространять  в  файлах. Поэтому для
размещения файлов с произведениями В.Крапивина  необходимо  _ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ
РАЗРЕШЕНИЕ_ автора.

---------------------------------------------------------------

                                          Памяти  старшего  брата  Сергея,
                                       научившего меня в детстве мастерить
                                       бумажные самолетики.








     Прошлым летом нас чуть не обокрали. Случилось это около десяти  часов
утра. Я к тому времени как раз прибрался, вымыл всю посуду,  сел  смотреть
передачу "Утренняя звезда", и тут у двери затренькал сигнал.
     Я выбрался в нашу тесную прихожую. Глянул  в  глазок  (он  сделан  на
уровне моего  лица).  За  дверью  топтался  плюгавый  лысоватый  дядька  в
клетчатой рубахе  и  с  полевой  сумкой  через  плечо.  Он  мне  сразу  не
понравился.
     - Кто там?
     - Телеграмма, - сказал он тонким голосом.
     Вот новости! У меня и у мамы нигде нет  родных.  А  мамины  друзья  и
знакомые телеграмм не шлют, звонят, если надо, по междугороднему телефону.
Даже с днем рождения так поздравляют.
     - Опустите в ящик внизу. Мама придет и возьмет...
     - Да не положено в ящик! Расписаться же надо!..  Слышь,  мальчик,  ты
чего боишься-то? Разносчик я с телеграфа, меня тут все знают!  Уж  который
год хожу...
     Ишь ты, уже по голосу определил, что мальчик. А то, что с  телеграфа,
явно врет. Если бы часто ходил в наш дом, я бы видел его с балкона. Я всех
знаю: и почтальонов, и слесарей, и электриков.  И  они  меня  знают,  даже
здороваются иногда...
     - У меня ключа нет! Мама ушла и меня заперла.
     Он закричал и злым и плачущим голосом, громко.  Видно,  знал,  что  в
соседних квартирах никого нет, все на работе.
     - Чего ты мне мозги-то пудришь! Я же вижу,  какой  у  вас  замок,  он
изнутри без  ключа  отпирается!..  Эй,  парень,  открой  по-хорошему!  Мне
расписка нужна!
     - Тогда приходите, когда мама будет дома!
     - Да когда она будет-то? Небось к вечеру!
     - Нет, она на обед придет!.. - И тут я спохватился: вот  балда!  Надо
было сказать, что мама ушла в магазин и появится очень скоро...
     Разносчик сказал уже негромко и с удовольствием:
     - До обеда-то еще ого  сколько...  Тогда  ладно.  Не  хочешь  добром,
открою сам. А ты сиди и не пикай, а то придавлю как таракана. Усек?
     Я обмер. Потом дернулся, щелкнул запасной  задвижкой.  Но,  если  это
настоящий взломщик, что ему жиденькая щеколда.
     Грабитель хмыкнул за дверью и зацарапал  в  замке  чем-то  скребущим,
железным...
     Дорогих вещей у нас не было. Золотые сережки мама носила на себе. Так
что и красть-то  особенно  нечего.  Но  ведь  последнее  унесет,  гад!  И,
наверно, даже телевизор! Как тогда жить?.. Да и  придется  ли  жить  после
этого? Хорошо, если только заткнет рот и  привяжет  к  креслу,  а  если...
самое жуткое...
     - Не смейте! - завопил я. - Убирайтесь! Я... в милицию позвоню!
     - Звони, звони, - выдохнул он сквозь скрежетанье.
     Телефон был у моей постели. Я, отчаянно  дергая  колеса,  ворвался  в
комнату, схватил трубку. Надо набрать "ноль два", крикнуть, что ломятся  в
комнату, назвать адрес... Но в трубке - ни  гудка,  ни  шороха.  Этот  тип
оборвал провод!
     Но все же одного он не учел. Того, что с южной  стороны  дома  у  нас
балкон.
     Я  толкнул  подножкой  дверь.  Обычно  это   была   такая   возня   -
протискиваться с креслом на балкон, а тут, с перепугу, в один миг.
     На дворе - как назло, ни души. Даже бабок на лавочке нет. Что же  мне
делать? Валиться вниз через перила и калечиться окончательно? Или  заорать
изо всех сил? Но кричать я не мог. И страшно было,  и...  несмотря  ни  на
что, стыдно...
     У  гаражей  стоял  коричневый  жигуленок.  Я  пригляделся  -   из-под
жигуленка торчали дяди Юрины ноги. Дядя Юра - наш сосед с пятого этажа.
     Я оглянулся. В длинном деревянном ящике росли лук, горох и помидорная
рассада. Это был мамин "огород",  она  любила  возиться  с  землею.  Среди
помидорных листьев висели два зеленых  шарика.  Мама  часто  говорила:  "В
августе покраснеют, и съедим в полное  удовольствие.  Хотя  и  мало,  зато
свои..." Ладно, сейчас не до лакомства! Я сорвал помидорчик и очень  точно
(видимо,  со  страха)  угодил  им  в  крышу  жигуленка.  Дядя  Юра  вылез,
недовольно заоглядывался. Вторым помидором я попал ему  по  башмаку.  Дядя
Юра вскинул глаза, и я с  отчаянным  лицом  замахал  руками:  идите  сюда,
скорее! Он прибежал под балкон. Тогда я сделал рупором  ладони,  сдавленно
сказал:
     - Какой-то мужик в коридоре ломает у нас замок...
     Дядя Юра стоял всего секунду. Потом выхватил из машины монтировку - и
в подъезд. За дверью почти сразу - шум, вопли. Дядя Юра показался на дворе
опять. Монтировку держал под мышкой, а взломщика - за шиворот и  сзади  за
штаны. Нес по воздуху. Грабитель верещал и  барахтался,  да  от  дяди  Юры
разве вырвешься!
     Дядя Юра запрокинул голову, закричал:
     - Гриша, а ну давай сюда, мигом!
     Гриша - он тоже наш сосед, с четвертого этажа.  Недавно  вернулся  из
армии. Он вылетел из дома - в тельняшке, трусах и с недоеденной  воблой  в
руке (наверно, пил с утра пиво). Вдвоем с дядей Юрой они запихали пленника
в машину (он выл и ругался  по-черному).  Гриша  втиснулся  рядом  с  ним.
Пленник взвыл последний раз и притих. Дядя Юра помахал мне:
     - Ромчик, не бойся, мы скоро!
     Дверца хлопнула, автомобиль рванул...
     Возвратились дядя Юра и Гриша не очень скоро. Где-то через  час.  Все
это время я сидел на балконе, не смел вернуться в квартиру, хотя, казалось
бы, чего теперь бояться...
     Когда жигуленок прикатил, Гриша бегом бросился допивать пиво, а  дядя
Юра поднялся ко мне.
     Он  сказал,  что  милиция  была  очень  довольна,  домушника   этого,
оказывается, давно уже искали. А еще милиционеры веселились от  того,  что
Гриша появился там  без  штанов.  Но  веселились  не  обидно  и  наперебой
благодарили Гришу и дядю Юру.
     - И тебе просили передать громадное спасибо.
     - Мне-то за что? - Я вспомнил, какой был перепуганный.
     - Отважный, говорят, парнишка...
     - Ага, чуть лужу не напустил...
     - Не скромничай. Вон как ловко поднял меня по тревоге...
     Дядя Юра в два счета починил замок, который успел попортить  незваный
гость. Соединил телефонный провод... И тут примчалась  мама.  Оказывается,
она целый час звонила с работы, чтобы узнать, как у меня дела.  Звонит,  а
ответа нет!
     - Я чуть с ума не сошла! Что случилось?
     Дядя Юра объяснил, что именно  случилось.  Весело  так  объяснил,  со
смехом, чтобы мама не очень переживала. Но она все равно побледнела и  все
трогала меня за плечи: в самом ли деле я цел и невредим. Чтобы ее  отвлечь
от страха, я сказал:
     - Все хорошо, только помидоры не вырастут... Ты уж не сердись... -  И
вдруг разревелся. Сразу. Неожиданно для себя.
     Мама опять испугалась, но дядя Юра стал говорить,  что  это  пустяки,
просто  результат  нервного  переживания.  Такое  бывает  и  со  взрослыми
мужчинами - после боя или сильной опасности. Главное,  что  в  решительную
минуту я вел себя как герой.
     С этого дня мы с дядей Юрой подружились. Он часто катал меня на своей
машине, даже в лес возил. Два раза мы были с ним на рыбалке. Правда сам  я
не рыбачил  (откровенно  говоря,  жаль  рыбешек,  когда  они  трепещут  на
крючке), но сваренную на костре уху лопал с удовольствием.
     Стал дядя Юра заходить и к нам домой. Оно и понятно, был он холостяк,
скучал один в своей квартире.  С  нами  он  пил  чай,  смотрел  телевизор,
разговаривал о том о сем со мной и с мамой. Мама говорила,  что  он  очень
славный и порядочный. И я стал даже думать...  Ну,  а  почему  бы  и  нет?
Появился бы у меня отец! Пусть не родной, но зато жили бы мы с ним душа  в
душу.
     Потом я узнал, что и дядя Юра думал так же.  Оказывается,  в  августе
случился у них с мамой об этом  разговор.  А  дальше...  Дальше  все  было
плохо. Дядя Юра очень быстро обменял квартиру и уехал в другой  город,  на
какую-то стройку, где ставили дома для беженцев. Приятелю Грише он  сказал
перед отъездом: "Я теперь и сам как беженец, такое вот дело..."
     Мне дядя Юра оставил подарок: пластмассовый  конструктор  для  сборки
модели спортивного самолета. Правда, коробку принес  не  сам,  а  попросил
передать Гришу. Наверно, боялся, что при прощании  я  разревусь.  Так  бы,
наверно, и случилось...
     Я открыл коробку, потрогал тонкие крылышки и элероны, потом лег рядом
с коробкой щекой на стол. И глаза намокли.
     Тут как раз пришла мама.
     - Ромик, что с тобой?.. Откуда у тебя эта игрушка?
     "Тебе все игрушки", - подумалось мне. И я сказал сипло:
     - Сама небось догадалась. От дяди Юры...
     Мама только вздохнула. Я не выдержал:
     - Конечно, он тебе не  пара.  Какой-то  прораб...  А  у  тебя  высшее
образование...
     Мама спросила тихо:
     - Это он тебе так сказал?
     - Ничего подобного... Он даже не зашел...
     Мама села рядом, проговорила устало:
     - Ну причем здесь образование? Просто нельзя жить  вместе,  если  нет
любви. Конечно, Юрий Андреевич очень хороший, но... - И замолчала.  Потому
что и так все ясно.
     Тогда я сделал, как говорится, ход конем:
     - А ко мне-то у тебя есть любовь?
     - Рома...
     - Нет, ты скажи!
     - Неужели ты считаешь, что нет?
     - А тогда почему ты хочешь сплавить меня в интернат?
     Я понимаю, это вышло у  меня  совсем  не  ласково.  Даже  беспощадно.
Однако выхода не было: я боролся за свою судьбу.
     Потому что не хотел я в интернат! Изо всех сил не хотел!!
     Мне казалось, что интернат похож на больницы, в которых я лежал много
раз и подолгу. И которые  мне  тошно  вспоминать.  Опять  будут  палаты  с
кроватями в ряд, белые халаты, запах лекарств и кухни, который не исчезает
в коридорах. Короче говоря, казенный дом. И ни единого уголка,  где  можно
остаться одному.
     Я же там зачахну от тоски!
     Мне надо,  чтобы  вокруг  были  родные  стены,  которые  я  люблю  до
последней трещинки. Чтобы рядом все было привычное,  мое.  Мой  стеллаж  с
книгами, мой телевизор, мой булькающий и  ворчливый  кран  на  кухне,  мой
пылесос, с которым я управляюсь не хуже мамы. Мой балкон  и  мой  двор  за
окнами. И чтобы мама была рядом каждый день. Вернее, каждое утро и  каждый
вечер... Неужели она этого не понимает?!
     А мама снова и снова заводила разговор об интернате:
     - Тебе  нужен  коллектив,  товарищи.  Такие  же,  как  ты.  Чтобы  ты
чувствовал себя равным среди равных...
     Но я не хотел быть таким равным.
     Нет, не подумайте, что я как-то по-нехорошему относился к  инвалидам.
Если бы я сам умел ходить, я мог бы вполне подружиться с больными ребятами
и помогал бы им во всем. От души, а не из жалости. По-моему, такие  ребята
всегда должны быть с обыкновенными мальчишками и девчонками. И  среди  них
стараться чувствовать себя равными.
     Если сильно захотеть, можно добиться многого!
     Я, например, твердо решил, что, когда вырасту, то  заработаю  деньги,
куплю машину с ручным управлением и отправлюсь  в  путешествие  по  разным
странам. И потом напишу про это путешествие книжку и  сделаю  к  ней  свои
собственные рисунки.
     А если не хватит денег на автомобиль, куплю мотоцикл.
     Я видел телепередачу про безногого американца, который  на  мотоцикле
путешествовал вокруг света! И его всюду встречали как героя.  Даже  всякие
воюющие стороны пропускали его сквозь свои позиции.
     А еще я читал про слепого яхтсмена, который  под  парусом  отправился
через Атлантику. А летчик Маресьев даже воевал без ног, самолет водил!
     Но о самолете - это особый разговор, дальше...
     Мама слушала мои такие разговоры и говорила "да, конечно". Однако тут
же сворачивала к тому, что будущие путешественники, журналисты и художники
сперва должны много учиться.
     А я разве не учился? Пятый класс закончил без единой троечки! Учителя
из соседней школы раз в месяц принимали у меня зачеты: и по русскому, и по
математике, и по всяким другим предметам. Даже по музыке. Потому что у нас
дома было пианино и я вполне освоил нотную  грамоту  и  научился  бренчать
разные мелодии. Плохо только, что педалями пользоваться не мог...
     Учиться было совсем не трудно.  Случалось,  что  месячное  задание  я
делал за три-четыре дня.
     Но все равно мама снова и снова, при  каждом  удобном  (и  неудобном)
случае  начинала  беседы  об  интернате.  В  глубине  души  я  давно   уже
догадывался, почему она это делает.
     Мама у меня  молодая  и  красивая.  И  вдруг  ей  такое  наказание  -
сын-калека! Я слышал однажды мамин  разговор  с  подругой  тетей  Элей.  С
балкона слышал. Они думали, что дверь на балкон закрыта, а там просто была
задернута штора.
     - Брось,  Элечка,  -  говорила  мам.  -  Кто  меня  возьмет  с  таким
приданым...
     "Элечка" в ответ неразборчиво молола языком.
     Мама опять сказала:
     - Нет уж, такая судьба. Этот крест мне суждено нести до конца дней. Я
одного боюсь: если со мной что случится, как он будет один-то?  Совсем  не
приспособленный к жизни.
     Но разве с мамой может что-то случиться? Нет, я об  этом  даже  самым
краешком мозга думать боялся.
     И  разве  я  такое  уж  скверное  "приданое"?   Почему   "совсем   не
приспособленный к жизни"?
     Я же дома все делал сам. И прибирался, и  суп  умел  сварить  и  даже
знал, как стирать в машине "Малютка". И  электрический  утюг  чинить  меня
дядя Юра научил...
     И я вовсе не считал, что моя жизнь совсем плохая. У нас  дома  полным
полно замечательных книг, и телевизор, и проигрыватель  с  пластинками.  И
всяких конструкторов у меня куча...
     И не бойся, мама, не буду я твоим "крестом". Вот вырасту, выучусь  на
географа или корреспондента, заведу машину - и в дальнюю дорогу!
     Однажды накопились во мне обиды, и я в упор все  это  высказал  маме.
Она тоже не выдержала и много мне наговорила в ответ. Что я эгоист, что до
взрослости мне еще  тянуть  и  тянуть,  и  что  никакой  путешественник  и
журналист из меня не выйдет, если все детство проведу в своей комнате и на
балконе.
     - И получится из тебя балконный житель! Потому что с этого балкона ты
не вылазишь!
     Ну и что  же?  Да,  я  любил  наш  балкон.  Он  был  для  меня  будто
капитанский мостик.
     Наша пятиэтажная "хрущевка" стоит на  краю  панельного  квартала,  на
взгорке. За сараями и гаражами видны старые березы, тополя и голубятни.  И
старинная колокольня.
     Но самое интересное - наш двор. Он большой, зеленый, есть где  играть
и в мяч, и в пряталки, и в разные другие игры. Ребята  почти  каждый  день
играли, особенно летом. И я  всех  их  знал,  и  они  меня  знали,  и  все
относились ко мне по-хорошему. Случалось, мы перебрасывались мячиком:  они
мне на балкон, я - обратно. А иногда мальчишки выносили  на  двор  меня  и
кресло, катали по соседним улицам, брали с собой на берег ближнего  пруда.
А еще меня назначали судьей  в  волейбольных  встречах.  Судить  никто  не
любил, все хотели играть, а я  -  всегда  пожалуйста.  А  бывало,  что  на
широком крыльце соседнего деревянного дома мы играли в шахматы, в лото и в
подкидного дурака, хотя бабка  Тася  и  бабка  Шура  на  ближней  скамейке
ворчали:
     - Ишшо че надумали! От горшка два вершка, а уже в карточные игры... И
хворого мальчонку с пути сбивают.
     Однажды  я  участвовал  в  стрелковых   соревнованиях.   Все   ребята
понаделали себе луки и мне тоже дали черемуховую палку, чтобы я  смастерил
оружие. И я смастерил. И стрелы  сделал  с  наконечниками  из  жести  и  с
перьями. Мы стреляли с двадцати шагов по разноцветным  картонным  мишеням,
прибитым к забору. И я занял третье место. И получил приз - большую спелую
грушу.
     Ну, может,  главный  судья,  девятиклассник  Владик  Ромашкин,  когда
считал очки, малость поколдовал над ними, чтобы у меня  получилось  третье
место (я уж потом догадался). Но четвертое-то было точно! Из двенадцати...
     Изредка ребята приходили ко мне домой. Пластинки слушали, играли моей
железной дорогой, болтали о  том  о  сем.  И  я  в  это  время  совсем  не
чувствовал себя не таким, как они...
     А еще ребята любили, когда я пускал с балкона бумажных голубей.
     Точнее говоря, это были не совсем голуби. Я научился делать из бумаги
птичек, похожих на летающие блюдца. Совсем  круглые,  только  со  складкой
посередине и с треугольным клювиком. Они здорово летали, плавными широкими
кругами. Иногда ветер подымал их на высоту и уносил со двора.
     Ребята толпой гонялись за  каждым  голубком  -  кто  первый  схватит!
Потом, чтобы не было свалки, я стал заранее говорить, какого голубка  кому
посылаю.
     Дело в том, что каждого голубка я разрисовывал фломастерами. На одном
рисовал всякие узоры, на другом -  кораблики  среди  моря,  на  третьем  -
сказочные города, на четвертом - цветы и  бабочек.  И  всякие  космические
картинки. И еще много всего. Ребятам это нравилось.
     А потом оказалось, что не только ребятам. В  нашем  доме  живет  Анна
Платоновна, заведующая клубом при домоуправлении. Она  выпросила  у  ребят
моих голубков, штук тридцать, и устроила в клубе  выставку  под  названием
"Фантазии Ромы Смородкина". Про  эту  выставку  даже  в  городской  газете
заметку напечатали. Там было сказано, что "у юного художника  удивительное
чувство цвета  и  очень  своеобразное  понимание  перспективы,  словно  он
пытается расширить привычное  трехмерное  пространство".  А  я  ничего  не
пытался! Просто так рисовал...
     Мама была рада, что я прославился. А я не очень. Потому что в  газете
написали и то, что  я  "прикован  к  инвалидному  креслу".  А  причем  тут
рисунки? И мне после этого  расхотелось  пускать  с  балкона  голубков.  Я
сделал последнего и - сам  не  знаю  почему  -  нарисовал  вечернее  небо,
оранжевое солнце на  горизонте  и  дорогу,  по  которой  идут  рядом  двое
мальчишек.
     Хотя нет, я знал, почему нарисовал такое.  Хотелось,  чтобы  появился
друг. Не случайный, не на час,  когда  забегает  поиграть  в  шахматы  или
послушать Пола Маккартни, а настоящий.
     Я пустил голубка с балкона, и ветер унес его за тополя. И я  подумал:
вот найдет кто-нибудь, догадается, придет ко мне.
     Но ничего такого  не  случилось.  Наступила  осень.  От  интерната  я
очередной раз отбился (да мама уже почти и не  настаивала).  Потом  пришла
зима и потекли обыкновенные дни: с уроками, с книгами,  с  телевизором,  с
прогулками, на которые по выходным вывозила  меня  мама  (тяжело  ей  было
вытаскивать со второго этажа меня и кресло, но она крепилась).
     За зиму я прочитал толстенный  шеститомник  Купера,  все  романы  про
Тарзана (их мне приносил Владик Ромашкин), книгу "Загадки Космоса",  поэмы
Пушкина,  "Путешествие  на  "Снарке"  Джека  Лондона  и  большую  "Историю
авиации".
     И вот тогда, прочитавши эту книгу, я наконец склеил самолетик из дяди
Юриной коробки.
     Это был спортивный одноместный биплан L-5. Судя по знакам на крыльях,
французский. Славный вышел аэропланчик  -  просто  как  настоящий,  только
крошечный. Я подвесил его на нитке над своей тахтой и часто им  любовался.
И даже воображал, что я там, в кабине...
     Только этот самолетик пробыл у меня не долго. Под Новый год пришла  к
нам в гости тетя Эля со своим семилетним племянником  Ванюшкой.  Конопатый
такой первоклассник, любитель книжек (вроде меня), в космических  вопросах
разбирается. Мы  с  ним  хорошо  поиграли  и  поболтали  про  много  всего
интересного. Но я видел, что самое интересное для  Ванюшки  -  моя  модель
L-5. Поговорит, поговорит, а потом опять подойдет к ней, тронет пальцем  и
смотрит, как она качается на нитке. Ну... я  вздохнул  про  себя,  отрезал
нитку:
     - Это тебе подарок на Новый год...
     Ох и засиял Ванюшка!
     И мама заулыбалась. Понравилось ей, какой я щедрый. Но,  конечно,  не
только это понравилось. Решила, что теперь я  реже  буду  вспоминать  дядю
Юру.
     Но у меня же от него и кроме самолета кое-что осталось! Электрический
фонарик, паяльник, универсальная отвертка...
     Конечно, жаль модель, но Ванюшка так смотрел на нее...
     А в ту новогоднюю ночь - будто награда мне! - впервые увидел  я  свой
"летучий сон".
     Я об этом потом расскажу подробнее.



                            "ТЫ ОСТАЛСЯ ДОМА..."

     Зима и весна были холодными и тянулись долго. Даже  в  мае  случались
такие бураны, что от липкой тяжести снега ломались деревья. Но потом сразу
свалилась на город жара. Все тут же густо зазеленело: и тополя, и  березы,
и наш двор. У сараев, гаражей и заборов за  неделю  вымахнули  непролазные
травяные джунгли. Раньше такого не бывало.
     Я слышал с балкона, как бабка Тася и бабка Шура  толковали,  что  все
это - от зловредных космических лучей и от радиации.  По-моему,  они  чушь
городили. Просто за полгода накопилось  на  земле  много  снега,  а  затем
солнце разом превратило его в воду - вот от избытка влаги и пошла  в  рост
буйная зелень.
     На дворе у нас и в прошлые годы цвели одуванчики, но в нынешнем  июне
их оказалось видимо-невидимо. И громадные! До той поры я никогда не  видел
таких. У некоторых стебли - в метр длиной!
     Однажды девочки бросили мне на балкон  целую  охапку  одуванчиков.  Я
сделал из них букет и поставил в стакан. Для такого букета длинные  стебли
были не нужны, я поотрывал их.
     Эти стебли похожи были на тонкие трубки - вроде ниппельной резины для
велосипедных колес и для колес моего кресла. Но резина - мертвая, а стебли
- как частички живого лета. На месте  обрыва  выступал  белый  сок,  ну  в
точности как молоко. Только он был не сладкий: тронешь языком - не молоко,
а горечь. Я брал один конец стебля в рот и дул, а другим концом  водил  по
лицу, по рукам, по ногам. Из него била холодная воздушная струйка.  И  вот
что интересно! Мои ноги, которые не чувствовали ни толчков, ни щипков,  ни
ударов, эту струйку чувствовали! Будто крошечный  человечек  щекотал  кожу
прохладным пальцем. Значит, все же не  совсем  они  омертвели!  И...  даже
надежда начинала шевелиться.  Ну,  не  очень  большая,  однако  настроение
делалось веселее.
     И букет из одуванчиков мне нравился. Проведешь  по  щеке  цветами,  и
словно коснулся лицом пушистого облака - вроде тех облаков, которые  видел
я иногда в своих снах про самолет...
     В холодное время я не очень-то любил просыпаться по  утрам,  хотелось
подольше оставаться в своих снах, где  звезды,  высота  и  свист  ветра  в
крыльях. И свобода, и беззаботность... Но  когда  началось  лето,  я  стал
подыматься рано и с удовольствием. Зелень и солнце тянули меня к себе...
     Одуванчики через день увяли, и в то утро я, проснувшись, подумал, что
надо попросить девчонок - пусть бросят  свежие.  Или  нет!  Лучше  попрошу
ребят вытащить меня на двор и нарву  цветов  сам.  И  покатаюсь  по  всему
двору,  поиграю  с  мальчишками...  Я  был  уверен,  что  день  меня  ждет
замечательный.
     Но сразу все пошло наперекосяк.
     Едва я умылся, мама сказал:
     - Рома, я хочу поговорить с тобой серьезно...
     Когда мама хочет поговорить серьезно, это не к добру.
     - Опять насчет клиники или интерната!
     - Послушай  внимательно,  с  пониманием.  Ведь  не  дитя  уже,  почти
двенадцать лет...
     - "Недитя" слушает, - сумрачно сообщил я.
     - Мне предлагают  путевку  в  профилакторий  "Северный  край".  Можно
отдохнуть и подлечиться. И если бы ты согласился...
     - Разве я против?
     - Но я же не могу оставить тебя одного!  И  я  договорилась  в  фонде
"Особые дети", что тебя на это время  определят  на  дачу,  куда  выезжают
ребята... из специнтерната...
     - Я так и знал!
     - Ну, послушай же в конце концов! Почему ты упрямишься?  Разве  плохо
пожить в новой обстановке? Всего три недели!
     - Ага! А потом: "Ты же видишь, как тут  хорошо!  Почему  бы  тебе  не
остаться в интернате на учебный год?"
     - Там постоянный медицинский надзор!
     - Вот именно "надзор"!
     - Ты эгоист! В конце концов, разве  я  не  имею  права  отдохнуть?  Я
измоталась за этот год!
     - Ну и отдыхай, пожалуйста! А у нас пускай тетя Надя поживет!  Как  в
тот раз, когда ты в командировку ездила.
     Тетя Надя  была  пожилая  мамина  знакомая,  пенсионерка.  Толстая  и
добрая. Мы с ней жили душа в душу, когда мам была в Самаре по делам своего
института.
     - Командировка - это всего неделя. А здесь три. И я не  уверена,  что
Надежда Михайловна согласится...
     - Ты же еще не спрашивала!
     - Но она больная и почти слепая! Как она будет смотреть за тобой?
     - А чего за мной смотреть!
     - Роман! Пойми же наконец! Я не смогу отдохнуть, если не буду  знать,
что ты в надежном месте...
     - А если, когда  нас  тут  не  будет,  обчистят  квартиру?  -  ехидно
напомнил я.
     - Пусть! Главное, что с тобой все будет в порядке.
     - Спасибочки за такой "порядок"!
     - Там чудесные условия и чудесные люди. А если ты останешься здесь, я
в профилактории не проживу спокойно ни дня!
     - Ну да! Зато тебе будет очень спокойно от того,  что  я  мучаюсь  на
этой тюремной даче!
     У мамы глаза из серых сделались желтыми. И круглыми... Я очень  люблю
маму, но когда у нее делаются такие глаза, у меня внутри будто закипает. И
у мамы, наверно, такое же чувство.
     - Так бы и огрела тебя чем-нибудь!
     - Ну и давай!.. Ноги у меня ничего не чувствуют, а место, откуда  они
торчат, вполне... осязательное. Бери ремень...
     - Ты циник, - печально сказала мама. - Знаешь, что такое циник?
     - Знаю! Тот человек, который говорит неприятные вещи прямо в глаза!
     - Не совсем так, но... А какие неприятные вещи ты еще хочешь  сказать
мне в глаза?
     Надо было бы остановиться, но я "поехал". Все равно  ничего  хорошего
ждать уже не приходилось.
     - Я знаю, почему ты  стараешься  меня  туда  упихать!  Это  Верховцев
подговаривает!
     - Вот уж чушь-то! - Мама, кажется, даже испугалась.
     - Ничего не чушь! Зачем ему такое приданое!
     ...Верховцев был мамин знакомый.  Он  стал  работать  в  институте  с
прошлой осени. И маме он нравился, она этого не скрывала.
     Верховцев ну ни капельки не  походил  на  дядю  Юру.  От  того  пахло
табаком и машинной смазкой (даже если он в новом костюме), а от Верховцева
- одеколоном. Ну и хорошо, ну и пожалуйста, только... нет, я сам не  знаю,
почему он мне был не по душе. Он ведь всегда показывал мне свое  уважение.
Даже на "вы" называл, и это  получалось  у  него  не  нарочито,  а  вполне
естественно: "Знаете,  Рома,  в  оценке  этой  книги  я  не  могу  с  вами
согласиться..." Или: "Рома, если вы не против, я украду Ирину  Григорьевну
из дома на два часа, в галерее выставка рисунков Рембрандта..."
     Я был не против. Я понимал, что у мамы должны быть радости в жизни. И
даже когда узнал, что  Верховцев  сделал  ей  предложение,  сказал  внешне
беззаботно: "Решай сама, он ведь на тебе мечтает жениться, а не на мне". И
мам решала, думала. А я, хотя и не очень хотел  такого  отчима,  но  и  не
тревожился сильно. Потому что Верховцев часто заявлял:  "Я,  Рома,  вполне
разделяю ваше отвращение к интернатному быту. У  каждого  человека  должен
быть родной кров..."
     Неужели врал?!
     Мама старательно возмутилась:
     - Что ты выдумываешь! Наоборот! Евгений Львович не раз  говорил,  что
нельзя тебя сдавать в интернат!
     - Вот-вот! "Сдавать"! Как чемодан  в  камеру  хранения!  Не  забудьте
взять квитанцию...
     Мама  помолчала,  сдерживая  себя.  Изо  всех  сил.  Потом  понемногу
успокоилась. И  сообщила,  что  я  "совершенно  неспособен  к  нормальному
диалогу". Стала собираться в свой институт и спросила, будто между прочим,
не помню ли я  телефон  Надежды  Михайловны.  Она  и  сама  его,  конечно,
помнила, но давала мне понять, что станет договариваться  с  тетей  Надей,
потому что не намерена отправлять меня на интернатную дачу насильно.  Мама
не любила, уходя на работу, оставлять меня "в напряженном состоянии".
     - Не  забудь  вымыть  посуду.  И,  пожалуйста,  не  забывай  запирать
решетку, когда уходишь с балкона.
     Мама ушла,  я  малость  успокоился,  но  настроение  все  равно  было
тусклое. Чтобы его разогнать, я подкатил к двери в прихожую. На прибитых к
косякам крючьях лежала перекладина из обрезка трубы  -  мой  турник.  Мама
настаивала, чтобы я регулярно тренировал руки. Врачи говорили ей про  свои
опасения: мол, паралич может распространиться вверх, и руки тоже  онемеют.
Мама думала, что я про это не знаю, но я знал и очень боялся.  Тем  более,
что иногда - во сне или во время рисования, или когда мастерил что-нибудь,
по рукам вдруг пробегал колючий холодок,  и  мышцы  после  этого  делались
вялыми. Я старался не думать  про  страшное  и  убеждал  себя,  что  такие
приступы -  случайность...  Может,  и  правда  они  были  случайностью.  В
общем-то пока сила в руках у меня  сохранялась.  Ведь  им  всегда  хватало
нагрузки: приходилось работать и за себя, и за ноги...
     Я протиснулся под перекладину, ухватился за нее. Кресло  отъехало,  я
повис. Покачался на вытянутых руках, подтянулся, положил на холодную трубу
подбородок. Ноги подошвами коснулись паркета. Вышло, что я стою.
     В прихожей напротив двери висело длинное, почти до пола, зеркало, и я
видел себя "в полный рост".
     Наша знакомая тетя Эля (я слышал) не раз говорила маме, что  я  очень
симпатичный.
     - Ну, прямо юный маэстро! Смотри,  какие  глазищи!  А  волосы...  Ну,
просто маленький Карузо!
     - Да, конечно, - со вздохом соглашалась мама. - Если  бы  не...  -  И
замолкала.
     Я не знаю,  как  выглядел  маленький  Карузо.  А  что  до  меня,  то,
по-моему, пацан как пацан. "Если бы не..."
     Но сейчас этого "не" зеркало не отражало. Казалось,  мальчишка  встал
на пороге, положил на поперечную блестящую трубу  подбородок  и  задумчиво
смотрит на свое отражение.
     Сам обыкновенный и отражение обыкновенное. С  нерасчесанными  темными
волосами, с надутым от недавних  огорчений  лицом,  в  белой  футболке  со
штурвалом и  надписью  "Одесса",  в  мятых  синих  шортах  со  старомодным
пионерским ремешком, в новеньких кроссовках (у них никогда не будут стерты
подошвы, но сейчас это неважно). С длинными,  совсем  нормальными  на  вид
ногами. Они даже  и  не  очень  худые.  И  успели  загореть,  как  у  всех
мальчишек, потому что я подолгу торчу на солнечном балконе. Правда,  сзади
загара нет, но сейчас этого не видно...
     Солнце нынче сильное, горячее, я даже слегка "обжариться" успел, хотя
загорать в этом году стало труднее. Дело в  том,  что  мама,  боясь  новых
попыток ограбления, заказала осенью металлическую наружную дверь и  заодно
- железную решетку для балкона. Ведь забраться со  двора  на  второй  этаж
ничего не стоит! Я спорил, доказывал, что не хочу жить как  в  тюрьме.  Но
мама сказала, что  в  решетке  сделают  широкие  ставни,  можно  будет  их
распахивать.
     Ну, я и распахивал. Но солнце-то светило не только сквозь этот  проем
в решетке, а отовсюду. И чтобы оно не отпечатывалось  на  мне  пятнами,  я
елозил с креслом туда-сюда...
     Руки и подбородок у меня наконец  устали.  Я  повис,  разжал  пальцы,
шмякнулся на пол (услыхал, как о паркетные плитки стукнули  колени;  могут
появиться синяки, но болеть они не станут). На руках добрался  до  кресла,
влез в него. На душе по-прежнему был осадок от ссоры с мамой, и на  балкон
не хотелось.
     Я сердито включил телевизор: все равно ничего путного не покажут. Ну,
так и есть! На  одном  канале  солидный  депутат  доказывал,  что  "судьба
экономических  реформ  зависит  от  консенсуса  между   правительственными
кругами и сферой предпринимателей". На другом  повторяли  вчерашнюю  серию
"Синдиката любви". Я и вчера-то ее смотреть не стал. Во всех сериях одно и
то же: или мчатся на машинах и палят очередями, или он  и  она  лижутся  в
постели (аж тошнит, как поглядишь)... Переключил, а там по  сцене  прыгает
волосатый дурак  с  гитарой,  в  драной  жилетке  и  широченных  цветастых
бермудах. И орет в микрофон что-то бессвязное.
     Я разозлился и убрал  звук.  Теперь  парень  вовсю  скакал,  бегал  и
разевал рот, а в  результате  -  тишина.  Сперва  было  смешно,  как  этот
ненормальный старается напрасно. А потом стало  немножко  жаль  его,  и  я
включил громкость. И вдруг разобрал слова! Парень орал одну и ту же фразу:
     Рома, Рома! Ты остался дома! Рома, Рома! Ты остался дома!
     Будто нарочно для меня! Ведь я, хотя и со  скандалом,  в  самом  деле
остался дома, отбился от интернатской дачи!
     Я даже почувствовал благодарность певцу хотя и  не  люблю  такую  вот
"попсу". А он, видать, почувствовал мое настроение и взвыл пуще прежнего:
     Рома, Рома! Ты остался дома!
     Наверно, он еще  долго  так  старался  бы,  но  затрезвонил  телефон.
Звонила мама. Сказала сухо:
     - Как у тебя дела?
     - Нормально...
     - Посуду вымыл?
     - Ага, соврал я (успею еще до обеда).
     - У меня заседание  кафедры,  на  обед  я  не  приду.  Разогрей  суп,
вермишель, залей ее яичницей. Компот в холодильнике...
     - Ага...
     - Ты мог бы отвечать и более развернуто.
     - Ага... То есть я все понял. Не волнуйся.
     - Не вздумай опять питаться всухомятку.
     - Не вздумаю.
     - И... вот еще что. Я позвонила Надежде  Михайловне,  она,  возможно,
согласится остаться с тобой...
     Я чуть не крикнул "ура", но засвербило в носу и  в  глазах.  Какой-то
кашель получился.
     - Что с тобой?
     - Ничего... Ма-а... ты хорошая.
     - А ты подлиза, - с облегчением сказала мама. - И совершенно негодная
личность. - Ага! И врун! Потому что по правде я еще не мыл  посуду.  Но  я
сию минуту! До блеска! Все-всю...
     Потом я неподвижно сидел минут пять и словно  таял  от  облегчения  и
виноватости. После этого,  конечно,  занялся  посудой.  А  когда  закончил
работу, выбрался на балкон.
     Ох и чудесное это время - летнее утро!
     Солнце светило слева, половина двора была в тени от тополей, жара еще
не наступила. Тянул ветерок. На веревках, словно морские сигнальные флаги,
качалось белье. Одуванчики были, как осевшая на траву золотая метель.
     Жаль только, что на всем дворе - никого. Лишь у подъезда на лавочке -
неизменные бабка Тася и бабка Шура, слышны их голоса.
     Но нет, неправда, что совсем никого! По  границе  света  и  тени  шел
пушистый черный кот. Это был знакомый Пушок, он жил на четвертом  этаже  у
Гриши.
     Мне всегда хотелось, чтобы дома у нас жила кошка или собака. Но я  об
этом даже не заикался. У мамы жестокая аллергия  на  шерсть,  это  нервная
болезнь такая. И ничего с ней не поделать (как и с моей)... А с  Пушком  я
иногда играл: спускал с балкона бумажную "мышку" на длинной нитке, и Пушок
прыгал за ней и гонялся с величайшей охотой. Молодой он еще, резвый.
     Сейчас нитки и бумаги под рукой не  было.  Я  схватил  с  полочки  на
перилах карманное зеркальце и пустил в траву зайчика. Прямо  перед  котом,
по теневой стороне. Пушок  тут  же  клюнул  на  эту  приманку  -  прыг  за
солнечным пятном! Прыг опять!.. Но рука у меня дрыгнулась, зайчик  скакнул
в заросли у забора и пропал. Пушок тоже влетел в репейники - как  пушечное
ядро! И скрылся там, не стал выходить. Может, нашел более ценную добычу?
     - Ну куда ты, дурень! Пушок! Пушок!..
     И вдруг я услышал негромкий, чистый такой голос:
     - Это ты меня зовешь, да?





     Мальчик стоял у сарая в тени высокой железной  бочки  (потому  я  его
сразу и не заметил). Стоял, нагнувшись и поставив ногу на обрубок бревна -
видимо, перешнуровывал  кроссовку.  Теперь,  окликнув  меня,  он  медленно
выпрямлялся.
     Сперва мне показалось - Вовка Кислицын из соседнего дома. В такой же,
как у Вовки, полинялой клетчатой рубашке, в обрезанных и разлохмаченных  у
колен джинсах,  в  синей  бейсбольной  кепке  с  орлом  и  надписью  "USA,
CALIFORNIA". Из-под кепки торчали по кругу сосульки светлых волос. Но  вот
он встал прямо, и я понял: не Вовка. Повыше и потоньше. Раньше  я  его  не
видал. Но в то же время лицо казалось знакомым. Наверно, потому, что  было
очень обыкновенным.
     С улыбчивой готовностью к разговору мальчик сказал опять:
     - Ты меня звал?
     Я удивился, но без досады, весело:
     - Вовсе не тебя, а кота! Разве ты Пушок?
     - Нет, я Сережка!
     Он  отозвался  с  такой  простотой  и  охотой,  что  во   мне   будто
распахнулась навстречу ему дверца.
     - А я - Ромка!
     Сережка словно того и ждал:
     - Вот и хорошо! Ромка, спускайся сюда!
     Я откачнулся от перил. Как если бы медсестра отодвинула меня холодной
ладонью.
     - Я не могу...
     - Заперли, да? - спросил Сережка с веселым пониманием.
     Тогда я сказал сразу (если захочет, пусть уходит):
     - Не заперли, а просто я не могу. Я на инвалидном кресле.
     Ничего не изменилось в Сережкином вскинутом  ко  мне  лице.  Казалось
услышал  он  что-то  совсем  обыкновенное.  Вроде  как  "мне   в   комнате
прибираться надо" или "у меня пятка порезана, больно ходить". И  сразу,  с
прежней готовностью к знакомству:
     - Ну, тогда можно я к тебе приду?
     - Да! - Я опять грудью лег на перила. - Иди!  Второй  этаж,  двадцать
шестая квартира!..
     Он кивнул и убежал в подъезд, а я, дергая колеса, выбрался с балкона,
покатил через комнату, зацепился за стол. Я суетился, словно  Сережка  мог
не дождаться, когда я открою. В передней осторожно тренькнул сигнал...
     Я откинул цепочку, лязгнул замком, толкнул подножкой кресла  дверь  и
отъехал назад. И Сережка встал на пороге.
     - Здравствуй!
     - Ага, здравствуй... заходи... - Я отъехал еще.
     Он шагнул, глянул по сторонам, повесил  свою  бейсболку  на  отросток
оленьего рога (есть у нас такая вешалка). Опять посмотрел на меня. Глаза -
серовато-зеленые, с желтыми точками в зрачках. На вздернутом носу царапины
- словно кошка цапнула.
     - Ты один в доме, да? - В голосе была нерешительность.
     - Один... Да ты чего стесняешься? Мама была бы рада!..
     - Я вспомнил, у меня на носке  дырка,  -  вздохнул  Сережка.  Он  уже
сбросил  кроссовки  и  теперь  смешно  шевелил  большим  пальцем,  который
выглядывал из голубого носка.
     - Да зачем ты разулся-то? Что у нас тут, музей, что ли?
     - А чего пыль в дом таскать! У вас паркет...
     - Ох уж паркет! Ему сорок лет! Занозистый, как горбыль... - Я говорил
торопливо, со сбивчивой радостью, сам не знаю почему. -  Ну,  пошли!  -  И
покатил в комнату. В большую, главную.
     Сережка вошел следом. Приоткрыл рот, завертел головой.
     - Ух, сколько книжек у вас! Не соскучишься...
     - Ага. Эту библиотеку еще дедушка начал собирать...
     - А он кто? Ученый, да?
     - Почему ученый? Он главный бухгалтер был, на хлебозаводе... Он давно
умер, меня еще на свете не было. И бабушка... Раньше здесь  большая  семья
жила, а сейчас только мама да я...
     - Просторно... - несмело отозвался Сережка, все оглядывая стеллажи.
     - Да... Ну, пошли ко мне.
     В моей комнате Сережке понравилось еще больше. Здесь не  было  чинной
строгости  книжных  стеллажей,  а  был  привычный  мне  (и,  видимо,  ему)
беспорядок: книжки, раскиданные по столу и пианино, конструктор  на  полу,
большая карта мира с наклеенными на нее картинками-корабликами,  краски  и
карандаши вперемешку с пластмассовыми солдатиками. В общем, все такое, про
что мама говорила "черт ногу сломит".
     - Значит, это твоя каюта?
     - Каюта, берлога, пещера... Ну, ты садись где-нибудь...
     - Ладно... - Он из старого (еще  бабушкиного)  кресла  убрал  на  пол
солдатиков, провалился в продавленное сиденье, засмеялся.  Потом  вспомнил
про дырку на носке,  засмущался  опять,  спрятал  ногу  под  кресло.  А  я
позавидовал ему: у  меня  никогда  не  было  дырок  на  носках,  они  ведь
получаются от протаптывания.
     - А вот эти рыцари и крепости на картинках... Это ты сам рисовал, да?
     - Сам...
     - Здорово! - восхитился он.
     Я пробормотал, что "чего там здорово-то, ерунда..."
     Сережка,  вытянув  шею,  все  вертел  головой.  Волосы  у  него  были
песочного цвета и торчали врозь двумя крылышками - справа  длинное,  слева
коротенькое. Губы он осторожно трогал кончиком  языка.  На  тонкой  шее  я
заметил шнурок от ключа. И опять подумал, какой он, Сережка, обыкновенный,
привычный и потому будто давным-давно знакомый.
     Мы встретились глазами. И тут, несмотря на всю Сережкину  знакомость,
нашла на нас новая неловкость. Этакая скованность, когда не знаешь, о  чем
говорить. Сережка опять  начал  старательно  оглядывать  комнату.  Теребил
бахрому на штанине и помусоленным пальцем  трогал  под  коленкой  изрядный
кровоподтек.
     - Крепко ты приложился, - сказал я. - В футбол играл, да?
     - Не-а! - обрадовался он. - Это на дворе об кирпич...
     - Небось искры из глаз, - посочувствовал я.
     - Целый салют!.. А у тебя тоже вон плямба на колене!
     - Да мне-то что! Я же не чувствую...
     Сережка перестал улыбаться, помялся.
     - Совсем, что ли, не чувствуешь?
     - Ага, - отозвался я беспечно. Не страдай мол за меня.
     Сережка помолчал и спросил, словно сдерживая боль:
     - А это у тебя... с самого рождения, да?
     Я не любил такие расспросы, но Сережке ответил без досады:
     - Нет, что ты! Мне пять лет было, я бегал с ребятами по улице и  упал
спиной на железный прут. От  арматуры.  Строители  зарыли  мусор,  а  этот
стержень из земли торчал.
     - Я  знаю.  Я  один  раз  на  такой  ладонью   напоролся,   когда   с
велосипеда...
     - А я - позвоночником... Сперва боль  сильная,  в  больницу  повезли,
целый месяц лежал, потом  сказали,  что  все  в  порядке,  последствий  не
будет... Ну, их и не было сначала. А через полгода  я  однажды  проснулся,
встал с кровати на пол и - бряк. Мама говорит: "Ты чего дурачишься?"  А  я
смеюсь. Сперва забавно показалось, что ноги есть и тут же их как  будто  и
нет... Ну,  а  потом  больницы,  анализы,  консилиумы...  Нервы,  говорят,
повредились. А как лечить, никто не знает... Мама пыталась добиться, чтобы
за границу  меня  повезли,  в  американский  госпиталь,  да  туда  столько
желающих, а долларов нету...
     Сережка слушал без жалости на лице, но с пониманием. Будто  и  раньше
знал о таких делах. Переспросил:
     - Значит, точный диагноз не поставили?
     - Не-а... Кое-кто  думает,  что  это  из-за  отца.  Он  участвовал  в
ликвидации аварии на атомной  станции  и  там  нахватался  радиации  сверх
нормы. Это еще когда меня не было, а он в спецчастях служил.  А  потом  он
умер от лейкоза. Мне три года было, я его почти не помню...
     В три года человек не такой уж беспамятный, и, может быть, я запомнил
бы отца. Но они с мамой развелись, когда мне  не  было  еще  и  двух  лет.
Однако про это я говорить Сережке не стал. Он и без того как-то  осунулся,
застеснялся опять. Я сказал бодро:
     - Вообще-то диагноз поставили. Длиннющее такое название. Но  кто  его
знает, точный ли... Один молодой врач говорил, что тут  много  зависит  от
моей силы воли, от самовнушения. "Заставь, - говорит, -  себя  подняться".
Один раз даже заорал на меня неожиданно: "А ну, встать! Немедленно!.." А я
моргаю: как это встать, если невозможно?.. Потом этому врачу попало.  Кто,
мол, дал право такие опыты производить над детьми... Мне  тогда  семь  лет
было... Теперь говорят, что уже точно неизлечимо...
     Сережка  не  стал  утешать  меня  всякими   словами,   что   медицина
развивается и что не надо терять надежды. Сказал  спокойно  и  будто  даже
чуть завистливо:
     - Зато у тебя руки вон какие. Рисуешь, как художник.
     Я не стал скромничать и отнекиваться.
     - Да, руками я кое-что умею...
     - И это умеешь? - Сережка  поднял  с  пола  ракетку  для  настольного
тенниса.
     - Ну... вообще-то могу.  Мы  с  мамой  иногда  играем.  Раздвигаем  в
большой комнате стол и... Бывает, что на спор:  кому  после  ужина  посуду
мыть.
     - А давай попробуем!
     - Ты правда хочешь? Давай!..
     Наш  стол,  даже  раздвинутый,  был,  конечно,   меньше   стола   для
пинг-понга. Но это и хорошо, как раз по мне. Сетку мы не нашли, вместо нее
поставили на ребро несколько книг. Сережка решил:
     - Я тоже буду играть сидя. Чтобы на равных...
     - У тебя не получится с непривычки, играй обыкновенно.
     Он спорить не стал, но (я это видел) приготовился поддаваться.
     Мы разыграли подачу, я выиграл. Сережка играл ничего, не  хуже  Вовки
Кислицына или Владика Ромашкина. Но...
     Для начала я вляпал ему пять мячиков подряд. Он уже не вспоминал, что
хотел играть, не вставая со стула. Потом с  его  подачи  я  пропустил  два
мяча, но ему забил три.
     Сережка вытер локтем лоб и сказал жалобно:
     - Знал бы, дак не связывался...
     - Меня мама тренировала. У нее первый разряд...
     - Предупреждать надо, - отозвался Сережка с  обидой.  С  ненастоящей,
дурашливой. - Ладно хоть, что не в сухую...
     Мы закончили со счетом двадцать один - шесть.
     - Так мне и надо, - вздохнул Сережка. - Где у вас посуда?
     - Мы про это не договаривались! Это только с мамой...
     - Но должен же я себя наказать! За то, что нахально сунулся играть  с
чемпионом!
     - Какой я чемпион! Да я... ты просто не привык тут со мной...  Ой!  А
посуду-то правда надо мыть, а то от мамы влетит!
     - Давай вместе!
     Тарелки и стаканы он мыл  гораздо  лучше,  чем  в  теннис  играл.  Мы
управились за три минуты. Сережка вытер последнее блюдце  и  завертел  его
перед собой, как зеркальце. На  блюдце  была  нарисована  рыжая  котеночья
мордочка.
     - Симпатичный какой кот...
     - Это старинное блюдце, бабушкино... - И я вдруг вспомнил: -  Слушай,
а почему ты отозвался, когда я кричал: "Пушок, Пушок"?
     Сережка осторожно поставил старинное блюдце, облизал  губы,  подергал
шнурок на шее.
     - Мне послышалось "Лопушок"... Меня так в детстве звали,  потому  что
лопоухий был... Мама так звала...
     - Сейчас-то уж, наверно, так не зовет, деликатно заметил я. - Никакой
лопоухости нисколечко уже не заметно...
     Сережка опять стал разглядывать блюдце. - Сейчас  некому  так  звать.
Мамы нету... уже три года...
     Я подавленно  молчал.  Сережка  встряхнулся.  Проговорил  с  какой-то
искусственной взрослостью:
     - Видишь как бывает... У тебя отец, у меня мама...  Вот  так...  -  И
стал тереть чистое блюдце полотенцем.
     И я  почувствовал,  что  Сережка  ничуть  не  счастливее  меня.  Даже
наоборот. Ну, пусть я без ног, зато с мамой! Это в миллион раз лучше,  чем
если бы совсем здоровый, а мамы нет. Мне на миг  даже  страшно  сделалось,
будто кто-то предложил такой выбор. А потом... не знаю, как  это  назвать.
Какое-то особое тепло у меня появилось к Сережке.  Потому  что  его  можно
было пожалеть. Раньше все  жалели  меня,  а  тут  был  мальчишка,  который
нуждался в сочувствии не меньше, чем я. У каждого была своя  беда,  и  это
нас уравняло.
     - А живешь-то с кем? С папой?
     - Да... С отцом и с его сестрой, с теткой. Она ничего, добрая. Иногда
только веником или полотенцем замахивается, если что не так...  -  Сережка
засмеялся. Видно было, что смехом он  пытается  отогнать  печаль.  От  нас
обоих.
     Потом он совсем уже бодро предложил:
     - Пойдем теперь гулять! Тебе можно?
     - Можно, конечно!  Только  сперва  надо  кресло  вниз  тащить,  потом
меня... Хотя я и сам могу по ступеням, я уже попробовал!
     - Не выдумывай! Что я, не унесу тебя, что ли?
     - Мальчишки меня всегда вдвоем носят. А мама с трудом  уже...  Она  о
новом кресле хлопочет в "Красном кресте", о  таком,  в  котором  можно  по
лестнице...
     - Я тебя не хуже нового кресла доставлю куда надо!  Я  тренированный.
Осенью я весь наш урожай картошки из сарая в подвал перетаскал, в рюкзаке.
Тетя Настя даже похвалила: "Вот, -  говорит,  -  хоть  какой-то  талант  у
человека проявился"...
     - Почему "хоть какой-то"? - обиделся я за Сережку.
     - Потому что я - личность без  всяких  проблесков.  Весь  на  среднем
уровне. Даже фамилия самая-самая простая...
     - Какая?
     - Сидоров.
     - Ну и что? Хорошая фамилия. У нас в доме твой тезка  Сергей  Сидоров
живет, мастер спорта по велосипеду...
     - Ну так это ведь он мастер, а не я. А у меня никаких талантов  сроду
не было.
     Я подумал, что у Сережки по крайней мере один талант есть бесспорно -
сразу становиться своим человеком.
     - Ладно, тащи вниз кресло и приходи за мной. Я пока позвоню маме...
     Он потащил, а я, перебравшись на тахту, позвонил.
     - Мам, я погуляю, ладно?.. С Сережкой Сидоровым. Он  меня  спустит  и
поднимет, не волнуйся... Да нет, не чемпион! Мальчик с нашего двора...  Ну
и что же, что не знаешь, зато я знаю!  А  ты  увидишь  и  тоже  сразу  его
вспомнишь, ты его не раз встречала... -  Тут  я  малость  хитрил,  но  был
уверен, что мама, увидев Сережку, в самом деле примет его за знакомого.  -
Что? Ну, конечно, недолго... Вымыл, вымыл... Ну, не  бойся  ты,  я  же  не
один!.. Все запру! Ладно, будем осторожны. Пока!
     Сережка вернулся, стоял в дверях и слушал  разговор.  Потом  подошел,
подставил спину:
     - Садись.
     Я устроился у Сережки на закорках.
     - Тяжело?
     - Нисколечко... - И понес меня. Терпеливо подождал,  пока  я  запирал
входные  замки,  вприпрыжку  спустился  со  мной  к  выходу,  пронес  мимо
любопытных бабки Таси и бабки  Шуры  ("Здравствуй,  Ромочка!  На  прогулку
поехал, голубчик?"). Ловко пересадил в кресло. Я уперся ладонями в обручи.
     - Поехали скорее! - Подальше от словоохотливых бабок.
     - Давай покачу тебя!
     - Что ты, я сам!





     Наша улица не в центре, но и не на самой окраине. В  районе,  который
называется "Текстильный". На ней стоят одинаковые панельные многоэтажки  и
растут жиденькие  клены.  Машин  здесь  немного,  но  регулярно  проезжает
автобус тридцать первого маршрута.
     Мы двигались по асфальту, в расщелинах которого росли подорожники.  Я
ладонями толкал дюралевые обручи - они приделаны к колесам специально  для
рук. Передние колесики прыгали на асфальтовых бугорках. Сережка шел рядом.
Я все ждал, что он спросит: "Куда двинемся?" Но он вдруг вздохнул:
     - Ты неправильно сказал своей маме...
     - Что неправильно?
     - Я не из вашего двора.
     - Какая разница? Все равно ведь ты недалеко живешь!
     - Далеко. Если  на  тридцать  первом  ехать,  то  целых  полчаса,  до
стадиона "Чайка". А там еще пешком по Диспетчерской и Партизанской...
     - А как ты здесь оказался?
     - Просто так. У меня привычка  такая...  вернее,  занятие.  Гуляю  по
всему городу, смотрю: где что интересное. И где есть хорошие люди...
     Я огорчился и встревожился:
     - Значит, ты здесь случайно!
     Он быстро посмотрел на меня сбоку.
     - Почему же случайно?
     - Мог ведь и не завернуть в наш двор...
     - Кто его знает, - тихо отозвался Сережка, глядя под ноги.
     - И... наверно, больше уже не завернешь, - шепотом сказал я. - Будешь
гулять по новым местам. Искать... новых людей.
     Сережка положил руку на спинку кресла.
     - Зачем же мне новых? Раз уж я нашел тебя... - Это он все так же тихо
проговорил, даже скучновато. Но по мне опять прошло тепло - по всему телу,
даже по ногам. Я зажмурился, прижался затылком к спинке, потом  глянул  на
Сережку. Он шмыгнул носом, но глаз не отвел. Вернее, отвел, но не сразу, а
когда все уже было ясно. Поглядел по сторонам и спросил равнодушным тоном:
     -  Эта  улица  в  честь  какого  Глазунова  называется?  Есть   такой
композитор, есть художник...
     - В честь Героя Советского Союза. Он был летчик и погиб в сорок пятом
году... Он до войны в нашем городе жил.
     - Я даже и не слыхал про такого, - озабоченно сказал  Сережка.  -  Ну
ладно... А куда пойдем-то?
     Когда я гулял с мамой или ребятами, маршруты были одни и те же: или к
площади Пушкина, где большой фонтан, или в сквер у Городского театра,  или
на Большой бульвар...
     - Сережка! Давай куда-нибудь наугад! Где я еще никогда  не  был!  Ну,
хоть в этот переулок!
     В самом деле, сколько раз проезжал я в кресле  мимо  узкого  переулка
между булочной и  кирпичным  забором,  а  понятия  не  имел,  что  там,  в
нескольких метрах от улицы Глазунова.  И  сейчас  даже  подумалось:  вдруг
что-то необыкновенное?
     Переулок  назывался  Кочегарный  (и   кто   это   придумывает   такие
названия?). Пятиэтажный дом с булочной был в  нем  самым  большим.  Дальше
стояли двухэтажные дома, обитые  почерневшими  досками  и  украшенные  под
крышей нехитрой деревянной резьбой. Сразу видно - очень старые. Между ними
тянулись тесовые заборы. Это - на правой стороне. А  на  левой  -  длинный
кирпичный забор с узорчатой решеткой  наверху.  Вдоль  него  мы  и  пошли.
Асфальтовый тротуар стал узеньким, разбитым. Колеса запрыгали по выбоинам.
     Сережка стал подталкивать кресло. Сперва незаметно, потом  сильнее  -
помогал мне. И я теперь не спорил. Скоро он уже по-настоящему катил  меня,
а я ладонью вел по верхушкам сорняков, что росли вдоль кирпичной стены.
     Мы  свернули  на  деревянную  одноэтажную  улицу  с  палисадниками  и
немощеной заросшей дорогой. Здесь было солнечно и пусто, лишь трое малышей
гоняли по дороге ярко-синий мячик. Они поглазели на нас, но  недолго.  Над
палисадниками и дорогой летали бабочки. На лужайке у  приземистого  домика
паслась пятнистая добродушная корова. Она тоже посмотрела на нас.
     - Я и не знал, что рядом с нами такая деревня. Не верится даже...
     - Нравится? - спросил Сережка.
     - Будто в иные края попал. Или на другую планету...
     Сережка кивнул и  покатил  меня  дальше.  Так  началось  наше  первое
путешествие по тихим переулкам и пустырям.
     Пустырей было много. На них блестели жестянки и битое стекло, рос  на
мусорных кучах репейник и бродили кудлатые козы. И  мне  казалось  иногда,
что это джунгли в какой-то  сонной  загадочной  стране.  Я  так  и  сказал
Сережке.
     Он ответил серьезно:
     - Конечно. Тут ведь как взглянуть...  Если  разобраться,  то  здешний
чертополох ничуть не хуже всяких кактусов и агав. Ну, тех, что  растут  на
окраинах заморских городов.
     - И сколько всяких трав!.. Я даже не знаю, как они называются.  Кроме
лебеды и репейника.
     - Я тоже многих не знаю...
     Но кое-какие травы Сережка знал. Те, про которые говорят "сорняки", а
на самом деле они красивые...
     - Вот эти розовые свечки  называются  "кипрей"  или  "иван-чай".  Это
дикий укроп. А вот белоцвет, чистотел... осот... Смотри, и  конопля  здесь
растет... Тысячелистник...
     Над пустырем в жарком воздухе стояли белые зонтики широких  соцветий,
верхушки с лиловыми и желтыми шариками, серые кисточки  и  колоски.  Густо
переплетались узорчатые травяные листья.
     - А вот полынь! - обрадовался Сережка. Он сорвал с  пыльного  кустика
головку с серыми шариками, потер в ладонях.
     - Сделай так же, вдохни...
     Я поднес к лицу натертые семенами  ладони.  Горький  солнечный  запах
вошел в меня... ну, не знаю, как сказать. Будто простор распахнулся. Степь
до самого горизонта, которую я видел только на телеэкране...
     - Пахнет безлюдными пространствами, - прошептал Сережка.
     - Ага... - выдохнул я. Но тогда еще не понял всего смысла этих  слов.
А позже, когда тайна Безлюдных Пространств пропитала мою жизнь, я  не  раз
вспоминал этот пустырь и Сережкин шепот.
     После пустыря с полынью мы еще долго слонялись по старым переулкам  и
делали всякие открытия. То увидим домик с причудливой резьбой на карнизах,
то  горбатый,  будто  в  сказке,  мостик  через  канаву,   то   совершенно
деревенский колодец с "журавлем".  Всюду  росли  знакомые  мне  высоченные
одуванчики...
     Сережка уже совсем завладел креслом и катил меня легко и без  устали.
Я только глядел вокруг и гладил головки травы. Несколько раз на  ноги  мне
садились коричневые бабочки, и я  (честное  слово!)  ощущал  щекотанье  их
лапок.
     В этих безлюдных зеленых переулках  асфальт  встречался  редко,  зато
было много дощатых тротуаров. Я с тех пор навсегда  запомнил,  как  хорошо
пружинят доски под колесами. Иногда, правда, колеса проваливались в  щели,
но Сережка легко их выдергивал и вез меня дальше...
     Мы бродяжничали по незнакомой деревянной окраине и говорили  про  все
понемногу. И хорошо нам было оттого, что  столько  у  нас  одинакового.  В
августе нам должно было стукнуть двенадцать лет. Нам  одинаково  нравились
книжки про Тарзана, а марсианские романы того же  писателя,  Берроуза,  мы
считали занудными. Мы оба раньше собирали марки, а потом бросили.  Оба  не
любили математику, "история  и  география  в  тыщу  раз  интереснее,  хотя
учебники там тоже скучные".
     Нам нравились песни группы "Корсар" и фильмы про морские приключения,
а кино, где людей дырявят из автоматов и кольтов,  мы  не  любили:  сперва
вроде бы интересно, а потом тошно...
     Нам обоим было по душе  такое  нехитрое,  но  увлекательное  занятие:
смотреть, запрокинув голову, как  в  небе  кружат  голуби  и  стремительно
стригут воздух ласточки...
     Я рассказал Сережке про себя много всего. И про то, как в больнице от
тоски пытался сочинить поэму о привидениях в рыцарском замке, и про случай
с грабителем и даже про дядю Юру. Как  он  уехал  и  оставил  мне  сборную
модель самолета. Я ничего не скрывал. Потому что ведь и Сережка без утайки
рассказывал мне про свою жизнь. Как тетка пилит его и отца, потому  что  у
нее у самой не сложилась судьба, муж бросил; и как отец иногда  "зашибает"
после получки, а потом ходит виноватый.
     - Даже такой... ну, будто подлизывается  ко  мне.  А  мне  его  жалко
тогда...
     Но о грустном говорили  мы  не  так  уж  много.  Поделимся  семейными
печалями а потом, надолго, о чем-нибудь хорошем. О веселом. Я - о том, как
с ребятами во дворе накачивали велосипедным насосом резинового крокодила и
он рванул наконец, будто бомба, а бабка Тася и бабка Шура  решили,  что  в
доме взорвался газ. А Сережка - про то, как его записали в школьный хор  и
как выгнали с первой же репетиции, потому что "тебе, мальчик, озвучивать в
кино аварийные сирены и мартовских котов..."
     Иногда мы  хохотали  так,  что  незнакомые  тетушки  высовывались  из
раскрытых окошек. Однако не ругали нас...
     Но мы не  все  время  разговаривали.  Иногда  двигались  просто  так,
задумчивые. Понимали друг друга молча. Дорогу мы выбирали наугад. Наугад -
это же здорово! Везде можно ждать интересного!
     Наконец заросшая рябинами улица Кровельщиков привела нас к  стене  из
бетонных плит. За ней  слышались  голоса,  магнитофонная  музыка,  шум.  А
неподалеку опять виднелись большие дома и звякал трамвай.
     - Это, наверно, Потаповский рынок! - сообразил Сережка. - Его тыловая
часть! А вход с другой стороны...
     Я не хотел туда, где много людей. И кресла  своего  стеснялся  (будут
толкать, оглядываться), и жаль было расставаться с зелеными переулками.
     - Сережка, давай назад, а?
     - Ладно! Только доедем до угла,  посмотрим,  что  там  за  улица,  на
которой трамвай...
     Улица оказалась Кутузовская, про нее я слышал.  Она  была  похожа  на
нашу, Глазунова, только с рельсами,  по  которым  проезжали  красно-желтые
дребезжащие вагоны. К рынку и  от  рынка  толпой  шли  люди  с  сумками  и
кошелками. Но к нам, на улицу Кровельщиков,  почти  никто  не  сворачивал.
Здесь на углу была граница городского шума и тишины.
     И у самой этой границы в тени  бетонного  забора  сидела  белоголовая
девочка.
     Она была  помладше  нас,  лет  десяти.  В  потрепанных  тренировочных
брюках, в застиранной  футболке  и  в  жилетке  из  мальчишечьей  школьной
курточки. Можно было подумать, что мальчик, если бы не жиденькие косы  над
погончиками.
     Девочка сидела, поджав ноги, и читала книгу. А рядом, в подорожниках,
стояла картонная коробка. Я еще издалека прочитал на  коробке  карандашные
буквы: "Люди добрые, помогите. Мне и бабушке нечего есть".
     Я, хотя и "балконный житель",  но  знал,  конечно,  что  среди  нищих
встречаются ребятишки. Такие уж нелегкие наступили времена... Но это  была
странная нищенка. Читательница! Много ли такой подадут!
     Когда мы были метрах в трех, девочка глянула на нас и снова уткнулась
в книгу. Но я почувствовал: не читает она,  а  ждет  чего-то.  Скорее,  не
милостыни, а чтобы мы поскорей проехали.
     Но я не мог просто  так  проехать  мимо.  Словно  в  чем-то  оказался
виноват. И Сережка, видимо, чувствовал то же. Притормозил кресло, руки его
дрогнули на спинке.
     Девочка опять бросила быстрый взгляд. Сама белобрысая,  а  ресницы  -
как   мохнатые    черные    гусеницы.    И    глаза    темные.    Какие-то
беззащитно-ощетиненные. Я отвернулся.
     Сережка со спины шепнул мне в ухо:
     - У меня нет ни копейки. А у тебя?
     Я задергался, зашарил в кармане на шортах. Там лежала у меня латунная
денежка в пятьдесят рублей. Не для покупок, а просто так. Мама подарила ее
- новенькую, блестящую. Цены в ту пору скакали бешено, и  полсотни  рублей
были уже, как говорят, "не деньги".  Но  каравай  или  батон  купить  было
можно. Я  перегнулся  через  подлокотник,  осторожно  опустил  денежку  на
картонное дно.
     - Спасибо, - сказала девочка одними губами. У  нее  было  треугольное
маленькое  лицо  и  пыльные  тени  под  глазами.  Я  промолчал,  ежась  от
неловкости. Не говорить же  "на  здоровье"  или  "пожалуйста".  Хотел  уже
толкнуть колеса, раз  Сережка  медлит.  Но  опять  встретился  с  девочкой
глазами. Она уже смотрела  иначе,  мягче,  будто  на  знакомого.  И  вдруг
спросила тихо, с пришептыванием:
     - Ты почему на кресле? Ноги болят?
     По-хорошему так спросила. И я ответил ей доверчиво, как Сережке:
     - Если бы болели... А то просто не двигаются.
     - Плохо это... - шепнула она.
     - Чего уж хорошего...
     Девочка взяла из пустой коробки денежку и вдруг улыбнулась:
     - Красивая. Будто золотая...
     Я не знал, что сказать на это. И уехать молча  было  уже  неловко.  А
Сережка вдруг спросил озабоченно:
     - Ты зачем здесь-то устроилась, за углом, на пустом месте?  Тут  люди
почти не ходят...
     Девочка перестала улыбаться.
     - Зато никто не пристает. И читать не мешают...
     - Но ведь и не насобираешь ничего, - настаивал Сережка.
     - Ну и пусть... Я и не хочу.
     - Не хочешь, а сидишь...
     - Бабушка заставляет. Ей пенсию третий месяц не  платят,  вот  она  и
говорит: "Иди, добывай на прокорм, пускай люди видят, до чего нас нынешняя
власть довела..." Я сперва бутылки собирала на стадионе и на пляже, но там
мальчишки прогоняют и отбирают, у них все места между собой поделены. И  у
нищих рядом с рынком тоже. А здесь можно...
     Сережка тихо дышал у  меня  за  спиной.  Девочка  вертела  в  пальцах
монетку. Чтобы не молчать, я спросил:
     - А что читаешь?
     Она повернула ко мне растрепанную обложку. Это была книжка английской
писательницы Инид Блайтон "Великолепная пятерка на острове сокровищ". Я ее
читал. А Сережка, видимо, нет.
     - Интересно? - спросил он.
     - Да... Только я ее уже третий раз читаю, потому что других нету... Я
ее на три бутылки из-под пива у одного пацана выменяла...
     - У этой книжки есть продолжение, - сказал я. - Даже два. Хочешь,  мы
принесем?
     - Правда? - У девочки подскочили светлые бровки, глаза под  мохнатыми
ресницами заискрились. Они были теперь как янтарные бусины. Я оживился.
     - Конечно, принесем! Можем завтра!.. Сережка, можем?
     - Само собой. Все равно ведь пойдем гулять.
     Счастье опять накрыло  меня  -  как  пушистым  одеялом.  Оттого,  что
Сережка так меня понимает и что завтра снова мы будем  вместе.  А  девочка
смотрела и обрадовано, и с недоверием.
     - Завтра в это же время, - подвел итог Сережка. - Жди на  этом  самом
месте.
     - Я весь день... буду ждать...
     - Ну, пока... - И Сережка лихо развернул мое  кресло.  И  покатил.  Я
даже не успел ничего сказать. Только метров через двадцать упрекнул его:
     - Ну ты рванул с места. Даже не спросили, как ее зовут.
     - Ох, верно... Подожди! -  Он  оставил  меня  и  застучал  по  доскам
кроссовками. Я, вывернув шею, смотрел из-за спинки,  как  он  подбегает  к
девочке. Подбежал, постоял рядом несколько секунд  и  опять  примчался  ко
мне.
     - Ее зовут... Странное какое-то имя. Вроде как Сойка...
     - Может быть, Зойка?
     - Может быть... Но Сойка лучше. Есть такая лесная птица.
     И я согласился, что Сойка лучше...
     Квартала два мы двигались обратно по улице Кровельщиков, и  я  думал,
что Сережка везет меня домой. Вон уже сколько времени гуляем,  умаялся  он
со мной на пустырях и в буераках. Но Сережка  свернул  в  тесный  проулок.
Вернее,  в  проход,  где  только  заборы  по  сторонам  да  репейники,  да
травянистая дорожка. Спицы зашуршали в мелкой ромашке  и  клевере.  Проход
был извилистый.
     - Ромка, мы ведь тут еще не были! Посмотрим, что там!
     - Посмотрим...
     - Ты еще не торопишься домой?
     Я бы не торопился, но... была  причина,  по  которой  очень  хотелось
оказаться дома. Потому что лишь там я умел самостоятельно  управляться  со
всякими своими делами. И в ванне, и... ну, сами понимаете. А здесь-то как?
У меня уши сделались горячими.
     Но Сережка - он молодец, он сразу все понял.
     - Кого ты стесняешься-то!  Кругом  пусто,  а  мы  свои  люди.  Ну-ка,
давай... - Он взял меня под мышки, прижал  к  себе  спиной  и  подтащил  к
забору.  И  держал  так  среди  зарослей  в  стоячем  положении,   сколько
потребовалось.
     Он был одного роста со мной (если можно обо мне говорить  "рост")  и,
видимо, одного веса, но управлялся со мной ловко и легко, словно всю жизнь
ухаживал за инвалидами. И я снова сделался счастливым -  и  от  того,  что
Сережка сказал "мы свои люди", и от того, что не надо спешить домой.
     Проход среди заборов кончился.  Мы  оказались  на  берегу  небольшого
болота. На другом конце его темнел заброшенный сад, по сторонам  виднелись
кирпичные развалины и сараи. А над осокой и  метелками  тростника  дрожал,
как стеклянный занавес, нагретый воздух. И тихо-тихо было,  до  комариного
звона.
     - Это же Мельничное болото! - обрадовался Сережка. - Бывший пруд! Вон
там развалины мельницы!
     - Откуда ты знаешь? Ты говорил, что не бывал здесь...
     - Бывал, я вспомнил! Только я с той стороны сюда подходил, через сад,
поэтому сразу сейчас не разобрался... Я знаешь как это место узнал? Вон по
тому коллектору!
     - По чему?
     - Ну, смотри! Видишь, труба в деревянном кожухе?
     Я глянул налево. С нашего берега тянулось через болото  что-то  вроде
мостика. Представьте себе собачью конуру с двускатной крышей, вытянутую  в
сотни раз. Такой вот бесконечный обшитый досками домик  уходил  к  другому
берегу.
     - Там  внутри  труба  теплоцентрали,  с  горячей  водой,  -  объяснил
Сережка.
     - А обшивка зачем? Чтобы лягушки не обожглись?
     - Не только лягушки, вообще всякая живность, - засмеялся  Сережка.  -
Тут ее много... Ромка, давай по этой штуке на ту сторону, а?
     - Ох... ну, давай...
     Страшновато было, но обидеть Сережку недоверием я не мог.
     Сережка вкатил меня на крышу коллектора. Коротенькие поперечные доски
лежали внакладку друг на дружке, тугие шины прыгали  по  ним  -  по  самым
краям этой двускатной кровли. И внутри у меня что-то прыгало. Я вцепился в
подлокотники.
     - С-смот-ри н-не б-бульк-ни ме-ня... - Это я вроде бы шутя проговорил
сквозь тряску.
     - Ну, подумаешь! Если булькну, вытащу и отмою!
     - А ес-ли з-десь глуб-бо-ко?
     - Чуки помогут.
     - К-кто?!
     - Чуки! Живут здесь такие существа.  Болотные.  Похожи  на  пеньки  с
кудлатой шерстью. Они добрые... А еще есть шкыдлы. Вроде громадных водяных
крыс или маленьких кенгуру.  У  них  вместо  передних  лап  ручки,  как  у
мартышек. Ух, зловредные эти шкыдлы  и  хитрые!  Чуки  с  ними  всю  жизнь
воюют...
     Я даже про тряску забыл, слушая  эту  фантастику.  Мельничное  болото
сразу показалось мне волшебным  местом.  Именно  в  таком  заросшем  пруду
Тортилла подарила Буратино золотой ключик. А на  мельнице  водятся  всякие
духи... А  мохнатые  чуки  по  ночам  собираются  на  берегу  у  костра  и
обсуждают,  как  защититься  от  поганых  шкыдл.  И  плавают  над  болотом
блуждающие огоньки...
     Пока я все это представлял, тряска  кончилась.  Потому  что  кончился
коллектор. От него шел по берегу щелястый дощатый тротуар.  Он  терялся  в
близком саду. Но мы не поехали туда, Сережка повернул кресло в сторону.
     - Смотри, как здесь здорово!
     Вот удивительно!  Вдоль  осоки  тянулась  по  берегу  широкая  полоса
чистого белого песка! Если бы не у болота, а  у  озера  или  речки,  здесь
получился бы отличный пляж!
     - Ура! Остановка "Курорт"! - Я свалился  с  кресла  и  растянулся  на
теплом, не тронутом ни единым человечьим следом  песке.  Стянул  футболку.
Солнце уперлось мне в спину горячими лучами. И ноги теперь сзади  загорят,
буду совсем как нормальный пацан...
     Сережка плюхнулся рядом.
     - Намучился ты со мной, - благодарно сказал я.
     - Нисколечко! Я... наоборот...
     От этого "наоборот" в который уже раз налился  я  счастьем  по  самую
макушку. Помолчал, поковырял песок.
     - Сережка, значит, ты и раньше бывал здесь?
     - Однажды...
     - А с чего у тебя это началось? Ну, желание гулять по городу?
     - У нас во дворе неинтересно, ребят совсем нет. Раньше были, а  потом
разъехались из коммуналок  по  новым  кварталам,  я  один  остался...  Это
ничего, что мы с тобой далеко друг от друга живем. Это  даже  интересно  -
ехать через полгорода. Я люблю путешествовать.
     - Я тоже... -  И  я  рассказал  Сережке,  как  мечтаю  отправиться  в
кругосветное путешествие в автомобиле или на мотоцикле.
     Сережка заметил, что в автомобиле лучше.
     - В нем ведь можно вдвоем. Сперва  ты  машину  ведешь,  потом  я,  по
очереди. Один за рулем, другой отдыхает...
     Ну что тут скажешь!  Я  только  зажмурился,  греясь  под  лучами.  И,
помолчав, поведал Сережке историю  про  своих  бумажных  голубков.  И  про
последнего - с  оранжевым  солнцем  и  двумя  мальчишками,  которые  идут,
взявшись за руки. И замер. Мне  показалось,  что  Сережка  признается:  "Я
однажды на траве нашел как раз такого голубка! Неужели это твой?!"
     Но Сережка сказал:
     - Так, значит, это про тебя я осенью в  газете  читал?  Про  выставку
бумажных голубей с рисунками! Правда, это ты?!
     - Ну...  наверно.  Подумаешь,  газета.  В  ней   много   напутали   и
прибавили...
     - Но все равно ведь это про тебя! Мне тетя Настя  тогда  еще  сказала
опять: "Видишь, какие таланты бывают у людей с  малых  лет!  А  ты  только
знаешь нос в книгу или шастать неизвестно где".
     Выходит, у  Сережки  из-за  меня  случилась  неприятность!  Я  сказал
сердито и жалобно:
     - Что она к тебе придирается! У тебя куча талантов! Ты...  вон  какую
сказку сочинил про болото! Хоть в журнале печатай!
     - Вовсе это не сказка... Ой, вон смотри, чука из осоки выглядывает!
     Я понимал, что это игра, но вздрогнул.
     - Где?
     - Вон... Спрятался, только трава качается.
     Осока и правда в одном месте колыхалась. Я засмеялся.
     - Не веришь, - вздохнул Сережка.
     - Ну, почему... Я верю. Здесь место и правда какое-то необыкновенное.
     - По-моему, это островок самых  настоящих  безлюдных  пространств,  -
проговорил Сережка. Очень уж как-то серьезно. У меня - даже холодок  между
лопаток.
     - А что это за пространство? Они... совсем безлюдные?
     - Не совсем. Но они брошенные. Люди их оставили... Но раньше-то  люди
там  жили.  Долго-долго.  И  душа  этой  жизни  на   таких   пространствах
сохранилась. И они теперь... ну, как бы стали сами по себе живые...  Может
быть, это еще и с космосом связано, с его дыханием...
     И опять у меня - мурашки. Словно дыхание это  пронеслось  надо  мной.
"Гулкие барабаны Космоса", - вспомнил я. И подумал: "Рассказать?"
     Но Сережка вдруг встряхнулся:
     - Ой, Ромка! Наверно, пора уже! Сколько мы гуляем-то?
     Часов ни у меня, ни у Сережки не было. Но и по солнцу я видел:  время
давно уже послеобеденное. Мама небось не раз названивала домой в перерывах
своего заседания. И теперь она как на иголках!.. И все же я не  торопился.
Растворялся в счастливой  беспечности.  Словно  тишина  и  покой  здешнего
безлюдного пространства стали частичкой меня самого...
     Домой, на улицу Глазунова, добирались мы через заброшенный сад, потом
по всяким переулкам и по улице Гоголя. Там лопнул водопровод, на  асфальте
вода ручьем, но это было даже здорово! Сережка разулся и катил меня бегом,
вспарывая колесами лужи.
     И дальше все было прекрасно! Мама позвонила уже тогда, когда мы  были
дома.
     - Ты давно вернулся с прогулки?
     - Н-ну... довольно давно.
     - Обедал?
     - Д-да, конечно...
     - Роман! Я по голосу знаю, когда ты врешь!
     - Ну, суп уже разогрелся, мы сейчас...
     Мы с Сережкой съели и суп, и макароны с яичницей, и чаю напились.  Он
отдувался:
     - Ух, я будто танкер перегруженный. Как теперь домой поплыву...
     - Уже уходишь? - огорчился я.
     - Ничего себе "уже"! Тетушка,  наверно,  ищет  по  всем  дворам,  мне
сегодня еще половики выбить надо...
     - Завтра придешь?
     - Конечно!
     - Точно?
     - Я же сказал!.. Нам ведь надо завтра книгу Сойке отнести!
     Ох!.. Я совсем забыл про девочку Сойку.
     Я почувствовал, что уши мои розовеют (хорошо, что они под  волосами).
Сережка глянул понимающе.
     - Эх ты... А она про тебя не забыла.
     - Откуда ты знаешь?
     - Знаю... Думаешь,  из-за  книги?  Вовсе  нет.  Когда  я  у  нее  имя
спрашивал, она знаешь что сказала?
     - Что?
     - Говорит: "А того мальчика как зовут?"  Я  говорю:  "Рома".  А  она:
"Какой этот Рома красивый..."
     У меня теперь не только уши, но и щеки стали горячие.
     - Тьфу! Дурость девчоночья. У них только это на уме!
     - Знаешь, она это не по-девчоночьи сказала. Не так, как  они  обычно:
"Ах, какой он миленький!" Как-то очень вдумчиво.
     - И ты туда же!
     Сережка засмеялся:
     - Я-то причем? Я в красоте не разбираюсь. Мне главное, чтобы  человек
был хороший.
     Тут я не выдержал. Будто что-то надавило на меня:
     - А я... какой по-твоему? - И зажмурился от стыда.
     - Ты... такой...
     - Какой?
     - Ты - Ромка... - сказал он тихо и так хорошо, что стало снова  тепло
и ласково, словно там, на песке.
     ...Потом я махал Сережке с балкона, а он махал мне.
     - До завтра, до утра! - уже который раз крикнул я.
     А он вдруг в ответ:
     - Может, еще и раньше!
     - Как это раньше? - почти испугался я.
     - Это шутка! - И Сережка скрылся за углом дома.





     В тот вечер я лег  рано,  солнце  еще  светило  в  мамину  комнату  с
северо-западной стороны, я видел это в приоткрытую дверь.  Мама  зашла  ко
мне.
     - Ох, чувствую я, нагулялся ты со своим Сережкой. Даже загорел, будто
в турпоходе.
     - Ага...
     - А вот на даче ты мог бы целые дни проводить на  воздухе...  Ну,  не
буду, не буду, не буду! Мы договорились.
     - Ты когда уезжаешь в свой профилакторий?
     - Через неделю... - Мама поцеловала меня и ушла. А я стал старательно
засыпать. Не только для того, чтобы поскорее пришло утро и  у  увиделся  с
Сережкой. Мне казалось, что после такого  славного  дня  ночь  будет  тоже
хорошая. С моими снами.
     ...Лишь бы не напали снова тени черных орлов!
     Именно тени. Самих орлов, которые могут  такие  тени  отбрасывать,  я
никогда не видел и не знаю  даже,  есть  ли  они  на  свете  (хотя  смешно
говорить "есть" или "нет", когда речь идет про сон). Это были  похожие  на
громадных  птиц  силуэты,  словно  вырезанные  великанскими  ножницами  из
непроницаемого мрака. С  распахнутыми  крыльями,  с  хищными  головами  на
длинных шеях.
     Я понимал, что повредить самолет эти  чудовища  не  могут  -  они  же
просто видения. Но от них летел черный ветер. Он  ощущался  не  телом,  не
кожей, а нервами. Этот ветер был Страх. Иногда я со  съежившимся  сердцем,
со стиснутыми зубами пробивался сквозь крылатую круговерть Страха. Главное
-  выдержать  одну-две  минуты,  до  первого  кучевого   облака.   В   его
просвеченный луною туман тени орлов лететь боялись. И я нырял туда, как  в
спасение.
     Однако случалось  и  так,  что  пробиться  я  не  мог.  Бросал  ручку
управления, закрывал руками лицо, и начиналось падение. Я знал, что сейчас
проснусь - с колотящимся сердцем и с каплями на лбу, но невредимый. И  все
равно в этом падении был ужас.
     Впрочем, тени нападали не всегда. Чаще я достигал облачной гряды  без
всяких приключений, а за ней было уже безопасно. Там было счастье!
     Первый раз я увидел такой сон в  Новогоднюю  ночь,  после  того,  как
отдал Ванюшке модель. Иногда я думал, что это судьба наградила меня.  Вот,
мол, за то, что не  пожадничал,  сделал  радость  малышу,  получай  вместо
модели настоящий самолет.
     Он и в самом деле был настоящий! Легонький, трепещущий, словно живой.
Я изучил его, как самого себя.
     Правда, я никогда не видел свой самолет со стороны.  Во  время  таких
снов я сразу оказывался в кабине. Но уж кабину-то знал до каждой заклепки,
до каждой царапинки на приборном щитке.
     Наверно, потому, что я прочитал толстенную книгу о всяких  самолетах,
мне было понятно,  как  пользоваться  приборами.  Я  видел  их  совершенно
отчетливо, как наяву. Черные циферблаты в никелированных зубчатых ободках,
с  фосфорическими  цифрами.  Здесь  был  показатель  высоты  -  альтиметр,
искусственный горизонт, маленький шариковый компас с белыми  делениями  на
пояске-экваторе,  счетчик  горючего  (которое   никогда   не   кончалось),
показатель скорости... Была и рукоятка триммера с поцарапанным  эбонитовым
шариком на конце (это такое устройство, чтобы облегчать управление рулем и
элеронами).
     Желтая лампочка в пластмассовом колпаке светила у меня  над  головой.
Она укреплена была на плоскости верхнего сплошного крыла, которое нависало
над кабиной, словно крыша.
     Кабина была одноместная, открытая, только спереди ее  защищало  очень
выпуклое (как половинка шара) оргстекло.
     Перегнувшись через борт, я мог увидеть небольшое, туго надутое колесо
на оттопыренной лапе шасси. Посмотрев назад, мог разглядеть  высокое  перо
руля. И знал: на нем написано "L-5" (хотя самолет был мало похож  на  дяди
Юрину модель).
     А глянув перед собой, видел я бетонную дорожку из квадратных  плит  -
она уходила в лунный искрящийся туман.
     Я поворачивал ключ стартера. Чух-чух... -  несколько  редких  взмахов
винта сотрясали кабину и плоскость. Но  сразу  винт  превращался  в  почти
невидимый мерцающий круг, и  вместо  тряски  появлялась  мелкая  щекочущая
дрожь. Воздух  начинал  свистеть  вдоль  бортов.  Стрелки  на  циферблатах
вздрагивали, как усики проснувшихся бабочек.
     И вот он - миг, от которого замирает сердце.
     Я тяну рычажок газа. Еще... Поехали... Колеса подрагивают  на  стыках
плит. Еще газу! Ручку управления - потихоньку на себя...  Ф-ф-ф!  -  шипит
воздух, и крылья мягким  взмахом  поднимают  над  бетоном.  Я  вжимаюсь  в
клеенчатое сиденье. Посильнее  тяну  к  себе  обмотанную  синей  изолентой
рукоять...
     Как быстро остается внизу земля! Слева белый шар луны светит изо всех
сил. Справа и впереди стоят, как острова, кучи белых облаков. Мотор  гудит
ровно и негромко, а встречный воздух шумит изо всех  сил.  Странно  звучат
стальные растяжки между крыльями. Дребезжат жестяные колечки брезента.
     Стенки у кабины снизу  дюралевые,  а  выше  -  из  прочной  парусины,
пришнурованной к металлическим трубкам. Парусина мелко трепещет. В щели на
днище  врывается  ветер,  бьет  по  ногам.  Резко,  зябко...  Но  это   же
замечательно! Ноги у меня чувствуют! Потому что здесь я  не  дома,  не  на
земле! Здесь иная жизнь.
     Я совсем здоровый!  И  я  умею  управлять  самолетом.  Знаю  все  его
привычки.
     Знаю, например, что, когда жмешь на левую  педаль,  ее  шатун  слегка
цепляет край отверстия в  полу.  Нервничать  и  крепко  давить  нельзя,  а
следует качнуть ступней вправо... Нельзя слишком  сильно  брать  ручку  на
себя: самолет задирает нос и мотор "тух-тух-тух"  -  как  у  дяди  Юриного
жигуленка  на  крутом  подъеме...  Когда  делаешь  поворот,  вести   ручку
управления в сторону и нажимать педаль надо одновременно. И плавно, плавно
- машина не терпит рывков.
     Если ручку двинуть вперед, машина -  носом  вниз  и  пошла,  пошла  к
земле. Иногда я с обмиранием в душе вводил  самолет  в  пике.  Скорость  -
сумасшедшая, растяжки воют и даже выгибаются от  встречного  ветра,  а  по
ногам словно лупят гибкие ледяные  пропеллеры.  И  вот  теперь,  на  такой
скорости, если ручку потянуть к себе, можно запросто  взмыть  к  зениту  и
войти  в  мертвую  петлю...  Но  я  на  это  не  решился  ни  разу.  Я  же
всего-навсего Ромка Смородкин, а не штабс-капитан Нестеров...
     По правде говоря, больше крутых пике и виражей мне нравились  плавные
полеты, когда внизу, вверху, по сторонам  -  лунный  и  звездный  простор,
ватные горы облаков. Горы эти медленно  проплывают  назад,  а  ты  сидишь,
откинувшись к  спинке  и  только  чуть  пошевеливаешь  педали,  выравнивая
нечаянный крен, умело играешь с пространством.
     Я забавлялся тем, что менял масштабам мира.
     Знаете, бывает иногда так, что большое, но далекое кажется  маленьким
и близким. Видимый за окном автомобиль можно представить  жучком,  бегущим
по подоконнику, я колокольню  "поставить"  на  ладонь,  будто  карандашик.
Где-то я читал, что это называется "эффект линейного зрения". Но наяву это
обманный эффект - не на самом деле, а "как будто". А во сне я научился  по
правде приближать и уменьшать то, что видел.
     Например, Луну (она всегда светила во время  моих  полетов)  я  часто
представлял размером с глобус. В поле зрения при этом она занимала столько
же места, сколько и раньше, но оказывалась  всего  в  двадцати  метрах  от
меня. И я облетал ее по орбите, как шмель облетает висящий в саду фонарь.
     Я  придвигал  взглядом  далекое  облако,  оно  делалось  величиной  с
варежку, и я насаживал его на палец, словно комок пуха. И дул на  него,  и
оно разлеталось на клочки, таяло.
     Я шептал звездам: "Летите ко мне". И  они  из  громадных,  висящих  в
непостижимой дали огненных шаров превращались  в  искрящуюся  вокруг  меня
метель.  Звездные  искры  пролетали  рядом,  покалывали  ладони,  когда  я
высовывал руки из кабины...
     Но  при  всем  этом  окружающий  мир  не  делался  тесным.  Ведь   он
бесконечен.
     Эту бесконечность я ощущал всей душой. Нет, страха не было, но в меня
входило  понимание,  какая  она,   эта   бесконечность,   непостижимая   и
загадочная. И еще - она была живая. Она то ли дышала, то ли  пульсировала.
Равномерный  пульс  доносился  из  самого-самого  далека,  из-за  пределов
звездного пространства. Словно короткие вздохи сверхгромадного  дремлющего
существа  или  эхо  великанских  барабанов.  Вроде  бы  и  неслышные,  они
отдавались внутри меня мягкими "замирательными" толчками.
     Я думал про них: "Гулкие барабаны Космоса..."
     Но эти барабаны звучали не всегда. Я слышал их  лишь  в  те  моменты,
когда залетал слишком далеко и начинал задумываться о бескрайности мира.
     ...А в тот вечер я ни о чем таком не думал.  Увидев  себя  в  кабине,
запустил мотор и после короткого разбега круто и весело  пошел  в  высоту.
Мне повезло: тени черных орлов не напали. И уже через минуту я летел среди
лунно-серебристых груд, похожих на пушистые айсберги.
     Все  было  прекрасно.  Я  наслаждался  полетом,  встречным  ветром  и
послушностью самолета. Сбросил кроссовки и носки,  чтобы  босыми  ступнями
чувствовать рубчатую резину педалей. Слегка покачивал свой  L-5  и  держал
курс прямо на нижнюю звезду в хвосте Большой Медведицы.
     И вдруг все пространство пересекла  изломанная  диагональ!  Я  то  ли
увидел, то ли просто понял - в один миг! - что это с земли в высоту уходит
узкий деревянный тротуар! Тот, что начинался у  коллектора  на  Мельничном
болоте.
     Он был бесконечный и прошивал облака.
     И я мчался прямо на него.
     Я качнул вправо рычаг управления, надавил правую  педаль  и  понял  -
поздно! Сейчас будет удар, треск, вспышка, чернота!
     ...Но ничего такого не было. Просто я лежал в постели и  таращился  в
полутемный потолок. За окном светилась бледная июньская ночь. А сердце под
ребрами: бух-бух-бух... Даже в ушах отдавалось.
     А когда перестало отдаваться, я услышал шорох на балконе.
     Хотите верьте, хотите нет, но я не  испугался.  Ничуть!  Я  почему-то
сразу догадался, кто это.
     Он осторожно отодвинул балконную дверь. И громким шепотом:
     - Ромка...
     - Сережка!
     - Я... Видишь, я обещал прийти раньше, чем завтра, и вот...
     - Какой ты молодец... Ой, а как ты сюда пробрался?
     - По веревочной лестнице. Закинул и раз-раз...
     - Но ведь решетка-то заперта!
     Сережка заулыбался, я разглядел это в серых сумерках.
     - У меня ключ, вот... - Он выдернул из-за ворота  квартирный  плоский
ключик на шнурке. - Открывает любые замки. Почти волшебный...  -  Шепот  у
Сережки был особый, таинственный.
     "Сон, - понял я. - Ну и что? Все равно хорошо..."
     Сережка сел на край постели. Мы помолчали с полминуты.
     - Ромка, пойдем погуляем, а?
     - Кресло не вытащить, мама проснется...
     - А кресло нам и не нужно, - все тем же шепотом объяснил  Сережка.  -
Главное - спуститься с балкона...
     Я ничего не успел сказать, как очутился у него на руках. Уже  одетый.
Он легко вынес меня на балкон.
     - Сможешь спуститься на руках? Ты же умеешь подтягиваться на турнике,
а здесь не труднее...
     К перилам крючьями была прицеплена  веревочная  лесенка.  С  круглыми
перекладинами. Поскольку это был сон, я не очень боялся. Позволил  Сережке
опустить себя за перила и, перехватывая палки, ловко  добрался  до  земли.
Сел в прохладную траву.
     Сережка тут же оказался рядом. Качнул лесенку, она упала к его ногам.
     - Ой, а как обратно?
     - Об этом не заботься...
     - А как же я без колес-то?
     - Колеса есть! Сейчас...
     Он отбежал и тут же вернулся с большим позвякивающим велосипедом,  от
которого пахло смазкой и пыльной резиной.
     - Сможешь держаться на раме?
     - Смогу! Меня уже катали! Вовка Кислицын...
     Я не стал уточнять, что с Вовкой мы загремели в кювет.  Знал,  что  с
Сережкой не загремлю.
     Рама была обмотана чем-то мягким. Красота! Сережка усадил меня боком,
я ухватился за руль. Ноги нечувствительно заболтались впереди педалей.
     - Поехали! - Сережка позади меня  прыгнул  на  седло.  Теплый  воздух
качнулся навстречу.  Я  услышал,  как  головки  травы  защелкали  по  моим
кроссовкам. Тряхнуло. Я засмеялся от радости.





     Куда мы едем, я не спрашивал. Не все ли равно! С Сережкой я ничего не
боялся. Правда был внутри  щекочущий  холодок,  но  не  от  страха,  а  от
предчувствия приключений.
     Пахло тополями и нагретым за день  асфальтом.  Где-то  трещал  ночной
кузнечик. Однако настоящей ночи не было,  на  севере,  в  просветах  среди
многоэтажек неярко желтела июньская заря.
     Мы ехали недолго,  остановились  у  забора.  Сережка  ссадил  меня  в
бурьян, раздвинул доски. Сперва протащил в широкую щель  велосипед,  потом
меня. Устроил меня на деревянной скамейке со спинкой.
     Мы были на краю  большой  площадки  с  футбольными  воротами.  Справа
подымалось трехэтажное здание, в его квадратных окнах  блестело  отражение
зари. Я понял, что Сережка привез меня на школьный стадион.
     Он присел рядом, сказал деловито:
     - Подходящее место.
     - Для чего подходящее-то? - Я понял,  что  Сережка  под  деловитостью
прячет беспокойство. Он ответил напряженно:
     - Для взлета...
     - Для чего? - Это я почти крикнул. Потому что... да, в самом  деле  я
ожидал чего-то такого. Сережка тихо и  словно  виновато  посапывал  рядом.
Тогда я спросил шепотом:
     - У тебя есть самолет?
     - Нет... То есть да... То есть...
     - Ну, что? - у меня неожиданно прорвалась  досада.  -  То  "нет",  то
"да". Есть или нету?
     Сережка не обратил внимания на мой тон.
     -  Ромка...  ты  только  не  удивляйся.  Понимаешь,  я  сам...   умею
превращаться в самолет. Честное слово...
     "Игра такая!" - подумал я.  И  почему-то  пожалел  Сережку.  И  чтобы
загладить недавнюю раздражительность, сказал, как маленькому фантазеру:
     - Ну что ж... это бывает. Конечно...
     - Я сейчас покажу. - Он встал. - Ты только не пугайся. И еще...
     - Что?
     - Когда я превращусь, тебе надо будет  забраться  в  кабину.  Самому.
Помогать-то будет некому...
     - Ладно. Уж как-нибудь... - Я вдруг сразу  поверил  Сережке.  И  даже
испугался оттого, что поверил так быстро и крепко. Но тут  же  старательно
вспомнил опять, что это сон. И повторил веселее: - Ладно!.. А говорил, что
у тебя никаких талантов!
     Сережка отозвался серьезно, грустно даже:
     - Я не знаю, талант это или наоборот. Но тут уж, видать, судьба,  раз
мы встретились.
     Я не успел ничего ответить. Сережка  отошел.  В  светлых  сумерках  я
видел, как он встал прямо, приподнялся на  цыпочках,  раскинул  руки...  И
через миг на школьном стадионе стоял самолет.
     Размах крыльев занимал в моем поле зрения столько же  места,  сколько
за секунду до того занимали раскинутые  Сережкины  руки.  Поэтому  самолет
оказался не там,  где  только  что  стоял  Сережка,  а  дальше,  метрах  в
двадцати. "Эффект линейного зрения!"
     Я съехал со скамейки на землю  и  пополз  к  самолету.  Понимал,  что
крошки гравия обдирают мне ноги, но не чувствовал этого.
     Самолет выглядел не так, как тот, на котором я летал в своих  прежних
снах. Крыльев было не две пары, а одна. Они торчали  из  бортов  и  сильно
сужались к  округлым  концам.  Но  все  равно  это  был,  как  и  у  меня,
одноместный легкий самолетик -  словно  специально  для  мальчишки.  И  на
серебристой, светящейся в сумерках ткани я различил знакомый знак  L-5.  А
еще - силуэт морской звезды с пятью изогнутыми щупальцами.
     От самолета пахло  бензином,  теплым  дюралем  и  резиной  маленького
тугого колеса. Сон, а все так подробно, реально.
     Дверца была  раскрыта,  от  нее  спускался  дюралевый  трап  с  тремя
дырчатыми ступеньками. Вот на этом трапе я помучился.  Но  Сережкин  голос
(немного изменившийся) подбадривал меня. Когда я  оказался  в  кабине,  на
вогнутом пластиковом сиденье, то понял, что голос этот -  из  динамика  на
приборном щитке.
     - Все в порядке? - спросил Сережка с виноватой ноткой.
     - В порядке. Руки-то у меня сильные... - (И я тихонько  плюнул  через
левое плечо, чтобы в локтях и пальцах не появилась пугающая слабость.)
     - Значит, полетим?
     - Давай...
     - Нет уж, это ты "давай", - вздохнул Сережка в динамике.
     - Почему я?!
     - Ну... такое правило. Если я один, я могу  управлять  собой  сам,  а
если кто-то у меня в кабине, то я уже не могу. Должен тот, кто в пилотском
сиденье... Да чего ты боишься? -  В  голосе  зазвенела  привычная  веселая
струнка, Сережкина. - Ты же умеешь! Столько раз летал на своем самолете!
     Я не принял его бодрого тона.
     - Тогда у меня ноги работали. А сейчас-то как?
     - Можно ведь и без педалей! Будешь делать крен свои телом.
     - Я так не умею...
     - Сумеешь. Туловищем направо-налево... Я же легкий.
     "Это ведь сон, - уже который раз  напомнил  я  себе.  -  Во  сне  все
получается, если он хороший... А это хороший сон, раз я с Сережкой!"
     Но следом подумалось:
     "А если хороший, почему не работают ноги? Будто наяву..."
     Но эту мысль я прогнал.
     - Хорошо, Сережка!  Я  попробую!  -  И  даже  пошутил:  -  Только  не
превратись в себя самого в воздухе. А  то  мне  придется  лететь  на  тебе
верхом. Как кузнец Вакула на черте!
     Сережка посмеялся, но как-то нервно.
     - Ромка, торопись. Ночь-то короткая...
     Приборная доска была почти такая же, как в моем самолете. Только ключ
зажигания похож был на обычный плоский ключик от квартирного замка (уж  не
тот ли, что Сережка носил на шее?). Я повернул его.
     Пропеллер   махнул   узкими   лопастями,   растворился   в   воздухе,
самолет-Сережка задрожал. Мотор загудел негромко и уверенно.
     - Поехали? - деловито спросил я.
     - Давай!.. Сразу бери круче вверх, здесь мало места для разбега.
     Я разогнал самолет и  крепко  потянул  на  грудь  рычаг  с  резиновой
велосипедной рукояткой. Оторвался от земли.
     - Ой! - вдруг тонко сказал динамик сквозь шум мотора.
     - Что?
     - Говорил ведь: бери круче! Левым колесом штангу на воротах  зацепил.
Крутится, как сумасшедшее...
     - Я нечаянно... Больно, да?
     - Не так уж... Но если бы оно оторвалось, как бы ты меня посадил?  На
одно-то колесо!
     - Ой, а разве придется садиться?
     - А как же!
     В своих прежних снах я ни разу не сажал самолет. Взлетать взлетал,  а
посадок не было, я всегда просыпался до окончания полета. Так я и объяснил
Сережке. Он отозвался насуплено:
     - Сейчас другой сон. Даже и не  совсем  сон...  Если  грохнемся,  ты,
может, и проснешься как ни в чем не бывало...
     - А ты?!
     - А от меня - щепочки. И уж завтра я к тебе не приду...
     У меня ослабели руки.
     - Тогда зачем ты... такое дело...
     Сережка откликнулся так, словно вез меня в коляске:
     - Да не бойся. Ведь все в порядке.
     И правда все пока было в порядке. Страхи страхами,  но  я  машинально
работал ручкой управления, ровно набирал высоту. Желтые крохотные лампочки
уютно светились над приборами. Воздух привычно свистел, обтекая  изогнутое
лобовое  стекло.  Впереди  в  бледном  небе  проступили   звезды   Большой
Медведицы.
     - Теперь попробуй поворот, - посоветовал Сережка. - Крен налево  и...
ну, ты знаешь.
     Я плечом лег на левый борт кабины, высунул голову  из-за  прозрачного
щитка. Ветер крепко рванул волосы, ударил по щекам, по глазам...  Но  даже
сейчас встречный воздух был теплым. И с уютным,  спокойным  таким  запахом
полыни...
     Сережка-самолет послушался, крылом наклонился к земле. Я повел  рычаг
влево, и самолет вошел в плавную  дугу.  У  меня  из-за  плеча  выкатилась
розовая, на три четверти полная Луна. Я осторожно  выпрямил  машину.  Луна
повисла неподвижно. Она быстро желтела, делалась  ярче.  Небо  вокруг  нее
темнело.
     - Видишь, получилось, - одобрительно сказал Сережка.
     - Ага... Смотри! - Я взглядом привычно приблизил Луну, уменьшил ее до
размеров арбуза и, снова накренившись влево, повел  самолет  вокруг  этого
ноздреватого глобуса.
     - Чудеса! - искренне восхитился Сережка.  А  я  осмелел  еще  больше.
Подвинул к себе Луну так, что она стала  вроде  елочного  шарика.  И  я...
ухватил это космическое яблоко ладонью!
     "Яблоко" было тяжелым, теплым и шероховатым.
     - Сережка, я поймал Луну! Вот!
     - Молодец... - В Сережкином голосе были и одобрение, и  осторожность.
- Ты не кузнец Вакула, а сам черт, который украл месяц... Только не  держи
долго. А то сдвинется что-нибудь в космическом механизме...
     Я выпустил увесистый шарик. Он умчался в дальнюю даль и превратился в
обычную луну. А мне показалось, что ладонь у меня светится, словно я  стер
с шарика фосфорическую краску.
     Я пригляделся. Нет, краски не было. Но при свете приборных лампочек я
увидел на ладони розовые колечки - отпечатки лунных кратеров.
     А в воздухе в это время выросли облачные  столбы.  Этакие  гигантские
застывшие смерчи из просвеченного луною пара. Я лавировал  между  ними,  а
Сережка в динамике  легкомысленно  мурлыкал  старую,  слегка  переделанную
песенку:
     Потому, да потому что мы пилоты, Небо наш, эх небо наш  родимый  дом.
Мы с тобою превратимся в самолеты, Чтоб на землю не свалиться кувырком...
     Превратился-то он один, но я не стал спорить. Мне  было  хорошо.  Так
же, как днем, когда гуляли по окраинам. Даже еще  лучше,  просторнее.  Это
было продолжение дневного счастья...
     Светлые обычные колонны стали раздвигаться, отходить назад, а впереди
открылось черное пространство, и  в  нем  горели  редкие  звезды  -  такие
далекие, что я не смог бы придвинуть их никаким усилием. Пространство  это
мягко вздрогнуло, отозвалось во мне толчком. Раз, другой, третий...
     - Гулкие барабаны Космоса, - сказал я.  Шепотом  сказал.  Но  Сережка
услышал.
     - Ромка, туда не надо... пока. Это уже... другие миры.
     - Безлюдные Пространства? - вспомнил я. И стало тревожно.
     - Ну... всякие там пространства.
     - Туда нельзя?
     - Можно, только но сейчас...
     - Ты, наверно, устал! - спохватился я.
     - Не в этом дело. Просто пора. Поворачивай.
     Тут я растерялся:
     - А куда поворачивать?
     В самом деле: где наш город, где стадион?
     - На сто восемьдесят градусов! По компасу.
     Я положил Сережку на правое крыло. Деления на шарике-компасе побежали
за курсовой чертой, и я выровнял полет, когда вместо 150 появилось 330.
     - Вот так и держи. Только давай ближе к земле...
     Я послушно  снизился.  Теперь  надо  мной  снова  было  обычное  небо
июньской ночи, впереди тлела заря,  а  внизу  мерцали  редкие  огоньки.  С
десяток огоньков - красных,  дрожащих  -  вытянулись  в  две  параллельные
цепочки.
     - Ромка, смотри! Это чуки зажгли для нас посадочные костры!
     Я ничуть не удивился, порадовался только,  что  садиться  буду  не  в
темноте. Сделал круг над огнями и  стал  снижаться,  чтобы  попасть  между
линиями костров.
     - Смелей, смелей...  Убери  газ!  -  командовал  Сережка.  -  Выпусти
закрылки! Выключай... На себя чуть-чуть... Хорошо...
     Колеса толкнулись в землю, нас мелко затрясло,  пропеллер  замелькал,
замер. Замер и самолет. С двух сторон от него металось костровое пламя.  Я
разглядел, как от огня заспешили в темноту маленькие косматые существа.
     - Ну вот, удрали, - с досадой сказал Сережка. - Я думал, они  помогут
тебе вылезти.
     - Это чуки?
     - Ну да! До того боязливые, даже тошно...
     - Ничего, сам вылезу... - И я скатился по трапу.
     Думал - попаду на каменную крошку стадиона. А  оказалось  -  ласковый
прохладный песок. Ой, да мы сели не у школы! Я узнал это место -  мы  были
на краю Мельничного болота!
     - Ромка, отползи подальше, - попросил самолет.
     Я отполз к ближнему костру. В зябкости болотистого воздуха  тепло  от
огня было таким приятным (даже ноги  его  почувствовали).  Я  с  полминуты
заворожено смотрел в пламя, потом оглянулся на  самолет.  Но  самолета  не
было. Сквозь отпечатки огня я увидел, как бежит ко мне освещенный  костром
Сережка.
     Подбежал, сел на корточки, засмеялся.
     - Вот и приземлились! Хорошо, да?
     - Да! - Я хотел, чтобы этот сон никогда не кончался.
     Сережка обнял меня за плечи.
     - Ты молодец. Ас...
     - Ну уж ас!.. Ты же помогал мне! И не только советами!
     - Самую чуточку...
     - А почему мы сели здесь, а не на стадионе?
     - Там же нельзя разводить костры! А здесь безлюдное пространство...
     - Да, верно... Но смотри, впереди деревянный тротуар. Тот,  что  идет
от коллектора. Еще бы немного и мы в него - колесами.
     - Не-а, - беспечно отозвался Сережка. - Он еще далеко...
     - А я недавно грохнулся об него в полете! - И рассказал я Сережке про
свой сон с аварией.
     - Ромка, значит, этот тротуар шел вверх среди облаков?
     - Ну да! Я же говорю!..
     - Так вот где начинается другая дорога, - шепотом сказал  Сережка.  -
Как я раньше-то не догадался...
     - Какая дорога?
     - Я потом объясню, ладно?
     - Ладно... - Я не обиделся. Мне так хорошо было с  Сережкой  у  огня,
среди этой ночи, где никого, кроме нас. Да кроме спрятавшихся чук и ночной
птицы, которая вскрикнула в камышах.
     Луна выглянула из-за развалин  мельницы.  С  надутой  щекой,  важная,
недоступная, словно я не держал ее недавно в ладони.
     - Пора нам... - Сережка поднялся.
     - Ой, а как ты потащишь меня отсюда? Велосипеда-то нет!
     - А тут недалеко! Ну-ка... - Сережка  подхватил  меня  на  руки.  Как
младенца.
     Неподалеку лежал  полузарытый  в  песок  барабан  от  кабеля.  Этакая
громадная, сколоченная из досок катушка. Сережка легко вспрыгнул  со  мной
на круглую наклонную площадку.
     - Зажмурься, Ромка.
     Я доверчиво зажмурился.
     - Раз, два, три! - И он прыгнул.
     До земли было всего полметра, но я  ощутил,  что  лечу.  Вниз,  вниз!
Однако испугаться по-настоящему я не успел. Очнулся под своим одеялом...





     В то утро мама еле добудилась меня.
     - Что с тобой? Спишь, словно гулял где-то всю ночь!
     А может, я и правду гулял? Потому и уснул как убитый, когда  оказался
дома после прыжка с Сережкой?
     Я сел, откинул одеяло. Если все случилось на самом деле, ноги  должны
оказаться в царапинах...
     Царапины были, но, скорее всего, от вчерашних колючек на пустырях.  Я
вздохнул, но тут же опять обрадовался  жизни.  Тому,  что  есть  на  свете
Сережка! Тому, что он скоро опять придет!
     Мама ушла в институт, оставив мне кучу  привычных  наставлений.  Я  в
ответ кивал: "Да-да, конечно, мамочка, не  волнуйся..."  А  сам  готовился
ждать и волноваться: когда  же  он  придет.  В  самой  этой  тревоге  была
радость.
     Но тревожиться почти не пришлось. Сережка появился через  пять  минут
после  ухода  мамы.  С  большущей  хозяйственной  сумкой.  С  нетерпеливым
весельем в глазах.
     - Ромка, привет! Ну что, будем сегодня путешествовать?
     - Конечно! Давай только перекусим на дорогу!
     - Перекусывай. Я уже...
     Почти не жуя, сглотал я половину батона,  запил  молоком  из  пакета.
Какое уж там "разогрей картошку и свари кофе".
     - Я готов!
     - Книжку не забудь...
     - Какую книжку?.. Ох... - я  ведь  опять  забыл  про  девочку  Сойку,
которая будет ждать нас у рынка. И стыдно стало - перед собой, перед  этой
Сойкой и, главное, перед Сережкой, который обо всем догадался. Суетясь,  я
отыскал на стеллаже растрепанный томик - "Новые  приключения  великолепной
пятерки".
     - Положи сюда, - Сережка раздвинул пасть сумки.
     - Ага... Зачем у тебя этот саквояжище? На рынок пойдем?
     - Нет, просто так. На всякий случай...
     ...И вот мы опять на улице. И утро такое... одним  словом,  настоящее
летнее утро. Жары еще  нет,  пахнет  влажной  травой  и  мокрым  асфальтом
(проехала поливалка). Где-то по-деревенски  горланит  довольный  петух.  И
даже прохожие кажутся не скучными, не озабоченными, как обычно, а  такими,
словно все собрались в долгожданный отпуск.
     Я бодро вертел колеса, а Сережка шагал рядом  и  рассказывал,  что  к
нашему дому пришел еще в восемь часов, но ждал, когда моя  мама  уйдет  на
работу.
     - Вот чудак! Мама тебе обрадовалась бы!
     - Да ну, неловко как-то... А когда она вышла  из  подъезда,  я  сразу
ж-жик к тебе!..
     - А как ты узнал, что это именно она?
     - Сразу видно. Вы похожи...
     Знакомыми переулками, без задержек, мы добрались до угла Кровельщиков
и Кутузовской, к ограде рынка.
     Белоголовая Сойка сидела на прежнем месте, мы увидели ее издалека.  И
она нас - тоже. Я заметил, как она вся  напряглась  и  спрятала  за  спину
картонную коробку.
     - Сойка, привет! - небрежно сказал Сережка.  Будто  однокласснице.  Я
что-то неловко бормотнул. Она ответила шевелением губ. И глаза - сначала в
землю, потом на нас. Несмелые, вопросительные... "Ох и ресницы",  -  вновь
подумал я. Протянул книжку.
     Она снова шевельнула губами.
     - Спасибо... Я быстро прочитаю, - удалось расслышать мне.
     - Да читай сколько хочешь! А потом я тебе еще одну принесу! Про  этих
же ребят! - Я это выпалил с энтузиазмом, а потом опять  неловко  замолчал.
Про что еще говорить? Сойка кивнула и молчаливо съежилась.
     Выручил Сережка. Запросто сел рядом с ней на корточки.
     - Ты вдвоем с бабушкой живешь, да?
     Она качнула ресницами.
     - Да...
     - А родители... их нету, что ли?
     - Есть!  -  Сойка  испуганно,  суеверно  как-то  дернулась.  -  Есть,
конечно!.. Только они не тут,  а  в  Дорожкине.  Деревня  такая  у  города
Самойловска.
     - А чего же они... Ты здесь, а они там?
     - Так получилось... - Сойка отвечала тихо, но без неохоты.  -  Папина
фабрика закрылась, он тогда поехал  в  Дорожкино,  купил  там  у  знакомых
домик. Говорит: "Будем ферму устраивать". Сперва все хорошо было, а  потом
нас подпалили, дом сгорел...
     - Кто подпалил? - ахнул я.
     - Местные. Они фермеров не любят, говорят: приехали тут,  нашу  землю
порасхватали... А земля-то все равно бросовая была, пустошь одна...
     Сойка излагала грустную историю по-взрослому, устало, но доверчиво.
     - А теперь что? Все заново? - понимающе спросил Сережка.
     - Ну да... Папа с мамой теперь там в  сараюшке  живут,  пытаются  дом
починить. А  меня  сюда  привезли.  "Зачем  тебе,  -  говорят,  -  с  нами
маяться..."
     - Разве здесь тебе лучше?
     - Они думают, что лучше... А там даже школы  нет.  Самая  ближняя  за
двенадцать километров...
     "Подумаешь, школа, - хотел сказать я. - Можно и дома учиться.  Я  вот
учусь, и все нормально..."  Однако  не  решился.  Сойка  рассказывала  про
другую, про суровую жизнь, о которой я, балконный житель, знал  только  из
газет да из телевизора...
     И все же я спросил:
     - А мама с папой знают, что бабушка тебя... заставляет вот так?
     Ее ресницы-гусеницы словно щекотнули меня.
     - Конечно,  нет!  Она  же...  Вы  не  думайте,  что  она  какая-то...
неграмотная пьяница! Она всю  жизнь  в  театре  работала,  контролером,  с
артистами знакома... и теперь у нее фантазии.
     -  Какие  фантазии?  -  неласково  сказал  Сережка.   Мол,   фантазии
фантазиями, а кто дал право этой контролерше издеваться над человеком!
     Сойка мотнула тощими косицами.
     - Ну... такие. Говорит: "Я  все  силы  отдала  этому...  обществу.  А
общество меня сделало нищей. И сын о родной матери не  заботится,  занялся
какой-то деревенской дурью. Да еще дочь свою мне подбросил... Это  меня...
Иди, говорит, и принимай участие в добывании пропитания...
     Тут я не выдержал, спросил через силу:
     - Она тебя бьет?
     - Еще чего! - Сойкины глаза на миг вспыхнули под ресницами.  -  Я  бы
тогда... пешком бы ушла в Дорожкино, за тыщу километров!
     И здесь я понял, что эта маленькая тихая Сойка  -  гордая.  И  что  в
нищенки она пошла как бы в отместку бабке. Чтобы не есть  даром  ее  хлеб.
Пойти-то пошла, но попрошайничать не умеет и стыдится. А отступать тоже не
хочет...
     И Сережка это понял. Но не стал утешать Сойку. Поднялся.
     - Ладно, Сойка... Мы скоро еще придем.
     - Когда? - Она опять вскинула глаза.
     - Сегодня. Ты будешь здесь?
     - Буду. Мне все равно где... особенно когда книжка...
     - Ты что-то придумал? - спросил я, когда мы были уже в полквартале от
Сойки.
     - Ничего  такого...  Мы  ведь  шастаем  по  всяким  пустырям,  а  там
попадаются брошенные бутылки. За день можно столько заработать, сколько ей
и за месяц не подадут...
     - Правильно, Сережка! А ты  ведь  это  еще  давно  запланировал!  Да?
Потому и сумку захватил!
     Он не стал отпираться.
     - Ага... Но мы не будем специально за бутылками охотиться, не  бойся!
Это так, попутная добыча.
     - Да разве я боюсь!
     - Смотри, какой переулок! Почему-то называется Трамвайный.
     Никаких трамваев  в  переулке  -  кривом,  заросшем,  с  домишками  и
палисадниками  -  не  было.  Но  он  вывел  нас  на  пригорок,  где  стоял
заброшенный дом, похожий  на  маленький  замок.  В  одном  месте  пригорок
обрывался вниз, там среди заборов и репейников лежали рельсы и  шпалы,  по
ним в самом деле  проехал  красный  трамвайчик  старинного  вида.  Сережка
сказал, что это, видимо, пригородная линия, которая ведет к садам и дачам.
     Он втащил меня и кресло в развалины дома, где сквозь пол рос иван-чай
и темнела по углам крапива. Здесь мы нашли первую добычу  -  пять  бутылок
из-под "Столичной"  и  пива.  Видать,  местным  пьяницам  это  место  было
известно. Пока Сережка обследовал  закутки,  шипел  и  шепотом  ругался  в
крапиве, я оглядывался.
     Стены были исписаны всякой гадостью, кругом полусгнившие клочья газет
и мусор. Но все равно чудилась в развалинах  загадочность.  Солнце  сквозь
оконные проемы  пробивалось  в  нежилой  сумрак.  Розовые  цветы  иван-чая
светились в лучах, словно внутри их  горели  лампочки.  Здесь  был  намек,
ожидание чего-то необычного...
     Мы выбрались наружу, пристроили сумку с бутылками на подножке кресла,
у меня под ногами.
     - Теперь - туда, - решительно сказал Сережка.
     С пригорка видна была территория... ну, не  знаю  даже  чего.  То  ли
заброшенного  завода,  то  ли  каких-то  баз  и  складов  -  с   грузовыми
эстакадами, ангарами и вышками...
     - Туда, наверно, нельзя, - засомневался я.
     - Почему же? Там никого нет.
     - Ты думаешь, там много бутылок?
     - Там много всего, - значительно сказал Сережка.
     Извилистыми тротуарами Сережка скатил меня  к  трамвайному  пути.  Мы
двигались сначала по траве вдоль полотна. Затем рельсовый путь раздвоился,
и одна колея повела прямо к опустелым цехам и поваленным кранам.
     - Разве туда тоже ходит трамвай?
     - Что ты, Ромка! Смотри, рельсы совсем ржавые!
     Сережка выкатил кресло на полотно этой заброшенной дороги. Меня стало
потряхивать на шпалах, но не сильно - шпалы были вровень с  землей.  Между
ними росла белая кашка и одуванчики. И вездесущие подорожники. А по  краям
стояли полынь и дикий укроп.
     Прыгали  перед  нами  воробьи,  вскрикивали  о  чем-то.   Мне   вдруг
показалось: не просто чирикают, а стараются предупредить. Может быть:  "Не
ходите туда, там заколдованные места"?
     Два  длинных  бетонных  цеха  с   пустыми   окнами,   с   решетчатыми
сооружениями на крышах двигались навстречу, наплывали, как  два  океанских
парохода, покинутых людьми.
     А Сережка молчаливо шел сзади, толкая кресло. Мне  вдруг  подумалось,
что он не просто Сережка. Может, он - волшебник или пришелец из  какого-то
зазеркалья и хочет забрать меня  с  собой  в  другой  мир?..  Ну  и  пусть
заберет, если хочет! Значит, такая судьба! Лишь бы он, мой  друг  Сережка,
всегда был рядом...
     Я спросил шепотом, не оглянувшись.
     - Сережка, может, это и есть  Безлюдные  Пространства?  -  Впервые  я
назвал их вот так, со значением. С большой буквы.
     - Конечно... - Сережка сказал это  беспечно,  однако  среди  бетонных
громад отозвалось необычное шелестящее эхо.
     Потом цеха кончились и перед  нами  открылась  громадная  заброшенная
территория. На ней там и тут виднелись причудливые технические постройки и
великанские механизмы. Стояли кирпичные башни, оплетенные трубопроводами и
лесенками. Темнели похожие на уснувших китов  полукруглые  ангары.  Словно
прилетевшие в давние времена  и  застрявшие  здесь  инопланетные  корабли,
вздымались над кустами ржавые шары с окнами,  площадками  и  трапами.  Над
рельсами - кружево мостовых кранов  и  арок.  А  на  рельсах  -  цистерны,
вагонетки, товарные платформы.  А  еще  всюду  -  какие-то  будки,  мачты,
штабеля балок и ящиков,  фундаменты  недостроенных  зданий,  транспортеры,
сооружения из рычагов и  зубчатых  колес...  И  все  это  -  обвалившееся,
поросшее сорняками. Не нужное никому...
     Никому? Нет, оказалось, что это нужно нам с Сережкой. Мы окунулись  в
забытую людьми страну, словно в  джунгли  и  скалы  необитаемого  острова.
"Остров" окутывала солнечная  тишина.  Из  живых  существ  здесь  водились
только воробьи да бабочки. Травы тут  вымахали  выше  головы.  Было  очень
много мелких желтых  цветов  и  розового  иван-чая.  Пахло  теплым  ржавым
железом, но этот запах вовсе не казался противным. Наверное,  потому,  что
смешивался с запахом чертополоховых джунглей...
     Да, безлюдно было. И все же порой  казалось,  что  есть  тут  кто-то,
кроме нас. Этот "кто-то" был большой и невидимый. Он снисходительно следил
за двумя мальчишками, которые без спросу забрались в его владения.  "Ладно
уж, не жалко..." Мы ощущали присутствие хозяина и говорили полушепотом.
     - Сережка, что здесь было раньше, а?
     - Говорят, военные заводы. Потом они сделались не нужны, а на  мирные
переделать их не смогли. Вот и забросили...
     - Ты же говорил, что люди уходят, а душа на  Безлюдных  Пространствах
остается...
     - Ну да.
     - Но на военных заводах душа не может быть добрая. Оружие  -  оно  же
для смерти... А почему тогда здесь так хорошо?
     Сережка подумал.
     - Наверно, потому, что душа Пространства теперь отдыхает. Может быть,
она измучилась от того, что столько здесь было всего...  убийственного,  и
нынче довольна, что все это позади... Знаешь, Ромка, я в  какой-то  книжке
читал: "Нет более мирных мест, чем заброшенные крепости и  форты,  где  на
солнце спят старые, никому не нужные пушки..." Вот и здесь так же...
     Мне такое объяснение показалось очень-очень правильным. И  захотелось
еще дальше в глубь пустынной страны...
     Ох, сколько мы тут лазили, бродили, пробирались! Сережка даже затащил
меня на решетчатую эстакаду, протянувшуюся от похожей  на  домну  башни  к
полуразваленному цеху. Мы заглядывали в люки подземелий, качали  скрипучие
рычаги громадных насосов, старались повернуть ржавые  шестерни  непонятных
машин...
     Из бетонной будки высовывалась и уходила в землю широченная,  с  меня
толщиной, труба. У ее изгиба, в метре от земли, приделано  было  колесо  с
ручками. Как штурвал. Я взялся за рукоятку, Сережка  за  другую.  В  трубе
что-то ожило, словно хрипло вздохнул мамонт. И вздох  этот  отозвался  под
землей и, кажется,  прошел  по  всему  Пространству.  Мы  отдернули  руки.
Глянули друг на друга - перепугано. Сережка мигнул и засмеялся:
     - Наверно, какой-то старый гидронасос...
     - Конечно, - торопливо сказал я. А сам подумал: "Уж не рассердили  ли
мы задремавшего "Кого-то"?.. Ой..."
     Но солнечная тишина быстро успокоила нас. И  мы  двинулись  дальше  -
наугад среди зарослей,  буераков  и  штабелей  полусгнивших  шпал.  Кресло
буксовало, Сережка усердно толкал его, я вертел колеса из всех сил, и руки
у меня уже гудели от усталости.
     - Сережка, ты же замаялся со мной...
     - Ни чуточки... - Но дышал он часто.
     - Давай отдохнем.
     - Ладно... Эй, смотри, вон еще бутылка! -  И  он  выудил  из  лопухов
новую добычу.
     Надо сказать, что здесь, в этом безлюдье, мы  набрали  около  десятка
бутылок. Сумка у меня под ногами отяжелела и брякала.
     Мы устроились на бетонном блоке в тени съехавшего с рельсов товарного
вагона. Неподалеку торчала из земли изогнутая  железная  трубка  с  медным
колесиком крана. Из трубки капало. Сережка покрутил  колесико,  и  ударила
тугая струя. Сережка брызнул в  меня,  я  обрадовано  захохотал.  Он  тоже
засмеялся и стал смывать с колен пятна ржавчины.
     Меня-то  Сережка  во  время  путешествия  всячески  оберегал,  а  сам
порядком извозился. Особенно,  когда  лезли  через  широченную,  метрового
диаметра трубу, в которой жило гулкое эхо. Сережка тащил меня на спине,  а
сам полз на четвереньках.
     Теперь, глядя на него, я понял, что никогда уже  не  смогу  жить  без
этой дружбы.
     Сережка словно услыхал меня, взглянул мне в  лицо.  На  его  ресницах
дрожали брызги, и  в  брызгах  горели  искры.  Я  заморгал,  закашлялся  и
ворчливо сказал, что самое время вымыть бутылки.
     - Правильно, Ромка! А то кто же их примет, такие грязные!
     Я подавал Сережке бутылку за  бутылкой,  а  он  мыл  их  под  упругой
струей, бултыхая внутри травяной жгут.
     - Ой, Сережка! - запоздало удивился я. - Ты  же  говорил,  что  здесь
никого никогда не бывает! Откуда же бутылки-то?
     - Ну... может, с прежних времен...
     - Ага, "с прежних"! Смотри, наклейка совсем новая.
     - Правда... Знаешь, Ромка, пьяницы - они везде пролезут. Даже анекдот
такой есть. Прилетают американцы на Луну, вылазят из своего "Аполлона",  а
на камне стоит четвертинка из-под "Московской" и рядом надпись: "Джон,  ты
меня уважаешь?"
     Я вспомнил, что недавно держал в руках теплое яблоко Луны.
     - Сережка! Я тебя сегодня видел во сне! Почти целую ночь!
     - Правда?! - Он быстро сел рядом.
     Я рассказал ему про все: и про свои прежние сны, и про вчерашний, где
он, Сережка, превратился в самолет и мы летали  среди  облаков  и  сели  у
костров, которые развели чуки...
     И вдруг показалось, что вся  эта  безлюдная  территория  и  солнечная
тишина - продолжение того сна.
     Сережка слушал, не отводя взгляда.  А  когда  я  замолчал,  он  вдруг
заулыбался так, словно что-то знал больше меня. Опустил  голову,  оттер  с
колена остатки ржавчины.
     - А сон... это ведь не всегда просто сон. Это...
     - Что? - спросил я с нарастающим замиранием.
     - Бывает, что это... ну, вполне настоящий мир. Только он за пределами
трех измерений...
     Я догадался, о чем Сережка говорит. Я и сам не раз думал о таком. Про
всякое думается зимними ночами, особенно в больнице, когда никак не можешь
уснуть и гложет тоска по дому...
     - Измерений ведь гораздо больше трех, верно, Сережка? Мы знаем только
длину, ширину и высоту. А что дальше, пока никому не известно...
     Сережка кивнул:
     - У меня это знаешь как сложилось  в  голове?  Ну,  такое  понятие...
Одномерное пространство - это точка, это как бы человек внутри себя, и вот
он бросает взгляд на другую точку. Получается  линия...  А  потом  человек
оглядывается - и возникает ширина плоскости,  двухмерность.  А  трехмерное
пространство - это как взмах во все стороны! Когда открывается простор:  и
вокруг, и в небе, везде!  -  Сережка  широко  раскинул  руки.  И  я  сразу
вспомнил, как он превращался в самолет.
     - А четвертое?.. Четырехмерное? - спросил я шепотом.
     - Это... будто вздох... - Сережка и правда глубоко вздохнул, медленно
опуская руки. - Когда вбираешь в себя все... все, что близко и  далеко,  и
вообще... все, что можешь представить... Ну, даже не знаю, как  сказать...
- Он сделался виноватым.
     Я тоже не знал, как про это сказать. Но я понимал.  И  вздохнул,  как
Сережка, словно вбирал в себя и сон про полеты, и радость, что мой друг  -
вот он, рядом, и память  о  Гулких  барабанах  Космоса,  и  эти  солнечные
загадочные пустоши...
     - Сережка! А  Безлюдные  Пространства...  они,  может  быть,  тоже  в
четвертом измерении? Когда вот этот... вздох...
     - Наверно, - тихо сказал Сережка,  не  поворачивая  головы.  -  Иначе
трудно объяснить...
     - Что объяснить? - Я опять ощутил замирание в душе.
     - Всякие загадки... Например, про Заоблачный город. Вроде бы  его  не
может быть, а он есть...
     Мое замирание усилилось. Не потому, что опасность какая-то, а  словно
опять приблизилась необъятность Космоса.  Где  гудели  Гулкие  барабаны...
Сережка говорил очень серьезно.
     Ноя встряхнулся! Конечно, он просто придумывал  новую  сказку.  Вроде
как тогда, у Мельничного болота, про шкыдл и  чук.  Дал  волю  фантазии  и
расширяет здешнее Безлюдное Пространство до бесконечности!
     И я спрятал тревогу за дурашливым вопросом:
     - А долго добираться до того Заоблачного города?
     - Не очень долго. Но надо ждать ночи...
     - Нам нельзя до ночи... Сережка!  А  сейчас  сколько  времени?  Мама,
наверно, в панике!
     Только  теперь  я  сообразил,  что  уже   середина   дня!   Безлюдное
Пространство до этой минуты завораживало меня, а сейчас я наконец очнулся.
И Сережка спохватился:
     - Ох я дурак! Заболтал тебя!.. Подожди. Узнаем время...
     Он поднял с земли ржавую гайку. Из разлохмаченной кромки  на  штанине
выдернул нитку, привязал к гайке, поднял грузик над бетонным блоком.  Тень
от нитки упала на серую поверхность.
     - Почти два часа, - сокрушенно сообщил  Сережка.  -  Вон  на  сколько
черта отошла от севера.
     Я сказал, не скрывая досады:
     - Откуда ты точно знаешь, где север?
     - Чую. У меня внутри, как у птицы, что-то ощущает магнитные  линии...
Не веришь?
     Опять он сказку сочинял?
     Но я уже не злился. Мне стало неловко за  свою  раздражительность.  И
боязно: вдруг Сережка обиделся? Я пошутил торопливо:
     - А у тебя нет чутья, где самый близкий телефон-автомат?
     - Телефон? Поехали!
     Раз - и я в кресле. Трюх-трюх-трюх (а бутылки: бряк, бряк) - и  мы  у
кирпичного домика, вроде  проходной  будки,  только  без  забора.  Сережка
подхватил меня на закорки - и в дом.
     - Смотри!
     На стене висел телефонный аппарат. С трубкой на крюке.
     - Думаешь, он работает?
     - Попробуй, - сказал Сережка. Я, сидя у него на спине, снял трубку. В
ней - гудок. Я завертел скрипучий диск.
     - Мама! Это я! Ты только не волнуйся!..
     "Кто-то бьется в дверь заколоченную..."
     Мама, конечно, волновалась, но не так отчаянно, как я думал. Потом  я
узнал, что она пришла домой лишь за минуту до моего  звонка  и  не  успела
перепугаться как следует.
     Конечно, все равно я услышал по телефону много разного: и "я  чуть  с
ума не сошла", и "я взгрею как  следует  и  тебя,  и  твоего  Сережку",  и
"больше носу на улицу без меня не высунешь", и "мы еще вернемся к  вопросу
о даче!" Но я чувствовал: сердитость  у  мамы  не  настоящая.  А  потом  я
услышал в трубке другой голос,  мужской.  Он  долетал  издалека,  слов  не
разобрать.
     - Ну, конечно, конечно! - громко  отозвалась  на  него  мама.  -  Так
всегда! Мужская солидарность, друг за друга вы горой... - И потом уже мне:
- Скажи спасибо, что со мной пришел Евгений Львович.  Он  за  тебя  всегда
заступается...
     - Мама, передай ему привет! - возликовал я.
     - Поприветствуешь сам. Чтобы через пять минут был дома!
     - Ну, мама! Нам не успеть за пять минут! Мы... не очень! И  колесо  к
тому же спущено, надо подкачать!.. Вы там обедайте  и  спокойно  идите  на
работе, а я приеду позже!.. Ну, причем тут  режим!  Могу  я  раз  в  жизни
погулять от души?
     - Вечером тебе будет "от души"!
     Тут опять прорезался голос Евгения Львовича. Неразборчиво, но  бодро.
И мама сказала скрепя сердце:
     - Хорошо. Но к Четырем обязательно быть дома! В шестнадцать ноль-ноль
я позвоню.
     - Ура! - Я чуть не упал  с  Сережки  и  удержался  лишь  потому,  что
нацепил трубку на крюк.
     До шестнадцати ноль-ноль мы успели столько всего!
     Пересекли всю пустынную территорию и выбрались на  улицу  между  двух
водонапорных башен. Они  были  тоже  заброшенные.  Старинные,  похожие  на
крепостные. Сережка сказал,  что  это  главный  вход  на  здешний  участок
Безлюдных Пространств.
     - Значит, ты бывал здесь  раньше?..  Ну,  конечно!  И  телефон  сразу
отыскал, и все проходы знаешь!
     - Не  все,  -  вздохнул  Сережка.  -  Эти  Пространства  -  они  ведь
бесконечные. И к тому же они меняются: сегодня так, а завтра иначе...
     И опять непонятно было: то ли правду он  говорит,  то  ли  продолжает
сочинять свою сказку... А может, эта сказка и есть правда?
     Извилистой улицей Авторемонтников мы выбрались к Потаповскому рынку и
увидели Сойку. Она тихонько обрадовалась нам:
     - Я уже почти всю книжку прочитала...
     - А ты ела что-нибудь? - строго спросил Сережка.
     - Ела... На рынке пирожок купила. Мне  какой-то  дяденька  целых  сто
рублей дал, новую бумажку...
     -  А  у  нас  для  тебя  добыча,  похвастался  я.  -  Смотри  сколько
стеклотары!
     - Ой... ну, зачем вы... не надо...
     - Здрасьте, пожалуйста, - ворчливо сказал Сережка. - Люди  старались,
а она "не надо". Пошли, тут приемный пункт недалеко...
     У киоска, где сдают стеклянную посуду, они откатили меня в сторону, а
сами  встали  в  очередь.  И  минут  через  двадцать  вернулись  с  пачкой
замусоленных бумажек.
     - Больше тыщи! - весело сообщил Сережка.
     И Сойка уже не стеснялась. Почти...
     - Я эти деньги спрячу, а бабушке буду давать помаленьку. Можно теперь
целую неделю не просить...
     - Мы тебе еще насобираем, - храбро пообещал  я.  -  Мы  знаем  места.
Верно, Сережка?  -  И  осекся.  Может,  не  стоит  болтать  про  Безлюдные
Пространства? Но Сережка отозвался беспечно:
     - Само собой! А ты завтра принеси Сойке еще одну книжку.
     Сойка проводила нас до угла  Кровельщиков  и  Водопроводной.  А  там,
когда прощались, вдруг засмущалась снова:
     - Можно, я спрошу?.. Вы не знаете, что такое брашпиль?
     Ну и вопросик!
     - Это на корабле... - начал Сережка.
     - Такая машина, чтобы якорь поднимать! - заторопился я. -  А  ты  где
про него вычитала? В этой книжке ничего морского нет, по-моему.
     - Это не из книжки. Из песни... Там  такие  слова:  "Где-то  грохнула
цепь на брашпиле..." Теперь я понимаю...
     - А что за песня? - осторожно спросил Сережка.
     - Брат сочинил. Давно еще.
     - Значит, у тебя есть брат? - глупо спросил я.
     - Двоюродный. Он далеко, на Сахалине. Два года назад приезжал  и  пел
мне. Я запомнила...
     Мне вдруг до рези в глазах стало жаль эту белоголовую Сойку.  Я  даже
закашлялся. А когда мы остались вдвоем с Сережкой, насуплено сказал:
     - Раньше я думал, что Золушки бывают только в сказках...
     - Бывают и по правде... Только мы в принцы не очень-то годимся.
     - Я-то уж точно. Про инвалидных принцев сказок нет.
     Сережка сделал вид, что разозлился:
     - Вот как тресну по шее! Несмотря на инвалидность!
     И я почему-то обрадовался.
     - Ладно, трескай! Только завтра приходи обязательно...
     - Ох... завтра же суббота.
     - Не можешь? - сразу затосковал я.
     - Могу, только...
     - Что?
     - Завтра, наверно, твоя мама дома будет...
     - Ну и что?!
     -  Наверно,  она  сердится  на  меня:  "Привязался  к  Роме  какой-то
подозрительный тип, увозит куда-то..."
     - А вот сейчас я тебя тресну по шее!
     ...Мы успели домой за три минуты до маминого звонка. И я  бессовестно
сообщил маме, что сижу дома уже давным-давно.
     - Как тебе не стыдно сочинять! Я звонила пятнадцать минут назад!
     - Ну и что?! Я в туалете был! Не срываться же!
     - Вот подожди, будет тебе "туалет"...
     Сережка убежал домой ("надо еще тете Насте с хозяйством помочь"), и я
помахал ему с балкона. А он мне.
     А когда Сережка скрылся, вдруг сразу, как ледяная сосулька,  проколол
меня страх: "А что, если завтра он не придет?"
     Ну, завтра, может быть, и  придет,  а  через  несколько  дней  я  ему
надоем. С какой стати он  должен  возиться  с  инвалидом?  Вокруг  столько
здоровых мальчишек! С  ними  можно  без  забот  гонять  мяч,  носиться  на
велосипедах. Гулять, где душа пожелает, не таская тяжелое  кресло.  В  том
числе и по Безлюдным Пространствам...
     Почему я за эти два дня привык, что  он  нянчится  со  мной?  Привык,
словно к себе самому, к своему второму я! Будто он  для  того  и  родился,
чтобы всю жизнь быть со мной рядом!
     Он и во сне приходит, не забывает меня. А я что? Чем хорошим  я  могу
ответить Сережке? Я же... свинский эгоист! Сегодня даже прикрикнул,  когда
он вез меня по шпалам: "Не тряси так!"
     Нет, он не бросит меня сразу,  но  где-нибудь  через  неделю  скажет,
глядя в сторону: "Понимаешь, я завтра не смогу прийти. И послезавтра. Дома
куча дел..."
     Я чуть не заревел. Головой лег на перила балкона. И сидел  так,  пока
не пришла мама.
     Она не стала сильно ворчать на  меня  за  дневные  приключения.  Была
рассеяна - видимо, из-за своих каких-то забот. Мне стало  поспокойнее,  но
все же я улегся  опять  совсем  рано:  чтобы  поскорее  дождаться  утра  и
Сережки. Увижу его и спрошу прямо: "Ты со мной подружился накрепко или это
так, случайность?"
     Но разве про такое говорят?
     А может, он опять приснится? Тогда уж точно спрошу.
     Однако Сережка в эту ночь не  приснился.  Видел  я  громадные  ржавые
механизмы, которые лязгали шестернями, телефон, по которому никак не  могу
дозвониться домой; соседского кота, который хитрым голосом доказывал,  что
он не Пушок, а Лопушок. Враль несчастный!
     Потом приснилась Сойка. Мы с  ней  гуляли  по  заросшим  одуванчиками
пустырям, по лопухам и кочкам, среди которых прятались мохнатые  чуки.  Мы
собирали бутылки. Сойка была в коротком новом платьице - очень красном,  с
белыми бабочками. Но к платью была  пришита  заплата  из  серой  холстины.
Потому что Золушка. Сойка все время отворачивалась и тонким  голосом  пела
одну и ту же фразу: "Где-то грохнула цепь на брашпиле..."
     Хорошо в этом  сне  было  то,  что  кресло  мое  ездило  само  собой.
Подчинялось мысленным приказам. Ловко пробиралось через заросли. А потом у
нас разбилась бутылка и осколок рассек мне ступню, и было совсем по правде
больно. Сойка теплыми пальцами прижимала к порезу подорожник, и алые капли
падали ей на белые сандалетки. И она чуть не плакала, а я смеялся несмотря
на боль...
     Так и со смехом и проснулся. А нога  радостно  болела  еще  несколько
секунд.
     Сережка пришел ровно в десять, как договорились.
     Он был неузнаваемый. В белой рубашке, в синих брюках  с  наглаженными
стрелками. Кепку-бейсболку он оставил дома, а  волосы  были  расчесаны  на
косой пробор - очень старательно.
     Совсем другой Сережка. Я, конечно, обрадовался, но...
     Зато маме он понравился. Тем более, что сразу же заявил:
     - Ирина Григорьевна, вы меня извините, пожалуйста. Это я виноват, что
вчера задержались.
     Мама сказала, что это пустяки и что она очень довольна,  что  у  Ромы
появился такой замечательный товарищ, и так далее... Напоила  нас  чаем  и
отпустила гулять до обеда.
     - Мама, до трех часов! Мы ведь поздно позавтракали!
     - Ну, хорошо, хорошо...  -  Ее  по-прежнему  занимали  какие-то  свои
заботы.  Уж  не  сделал  ли  Евгений  Львович  ей  очередное   решительное
предложение?
     Мама помогла нам спуститьс