Редьярд Киплинг. Наулака: История о Западе и Востоке
Редьярд Киплинг. Наулака: История о Западе и Востоке
---------------------------------------------------------------
Редьярд Киплинг. Наулака: История о Западе и Востоке
Naulahka (1891). Перевод с английского Галины Моисеевой (1993)
Вступительная статья и примечания Ю.Кагарлицкого
Санкт-Петербург - Москва, библиотека "Вокруг света", 1993
OCR: Michael Seregin
---------------------------------------------------------------
"Наулака" написана в 1891 году совместно с начинающим американским
писателем и бизнесменом Уолкоттом Балестье: Киплингу принадлежит индийская
часть романа, Балестье - американская. В связи с неожиданной смертью
Балестье в 1891 году дорабатывал "Наулаку" Киплинг; роман считается
принадлежащим его перу.
На русском языке "Наулака" появилась в 1896 году в Санкт-Петербурге как
приложение к журналу "Звезда". Издавалась она также в Москве, в
издательстве И.Д.Сытина, и в Ростове-на-Дону в одном и том же 1909 году, в
Петрограде (издание П.П.Сойкина) в собрании сочинений Р.Киплинга.
Современный читатель с "Наулакой" не знаком. Новый перевод романа (с
небольшими сокращениями) сделан Галиной Моисеевой специально для
Библиотеки "Вокруг света".
ПЕВЕЦ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Когда осенью 1884 года в аллахабадской "Гражданской и военной газете"
появился рассказ Киплинга "Ворота ста печалей", это стало своего рода
литературной сенсацией. Ведь автору не исполнилось девятнадцати лет!
Правда, он работал в этой газете уже около двух лет, так что его имя
успело примелькаться читателю, тем более что оно появлялось в каждом
номере. Однако он был не более чем репортером. Репортеры же не принадлежат
к числу литераторов, годами вынащивающих свои произведения. Но рассказ был
больно хорош. Трудно было поверить, что вышел он из-под пера столь
молодого автора. Здесь была такая литературная соразмеренность и такое
понимание людей, какие даются только долгим писательским опытом. Впрочем,
как это ни удивительно, известный опыт у Киплинга был. Пусть он работал
всего лишь репортером, но подобного рода занятия приносят немалое знание
жизни. Он не сидел, привязанный к редакторскому креслу, а непрерывно
выезжал в командировки, приуроченные к самым различным событиям, включая
нередкие эпидемии. Да и представление о людях, с которыми приходилось
встречаться, ему было не занимать. Начать с того, что он родился и детство
провел в Индии, первым его языком был хиндустани и его родители покинули
Индию, лишь когда пришла пора выходить на очень непросто заработанную
пенсию. Четыре миллиона англичан, осевшие в Индии, что называется, не
даром ели свой хлеб. И не только те, кто строил мосты и железные дороги,
но и люди, не столь привязанные к мирскому. Отец Киплинга, человек в Индии
достаточно известный, сделал себе карьеру, не пошевелив пальцем в дорожном
строительстве. И он и его жена Алиса были люди блестящие. Джон Локвуд
Киплинг преподавал в художественной школе в Бомбее, потом получил
престижную и хорошо оплачиваемую должность куратора музея индийского
искусства в Лахоре, тогдашней художественной столице Индии. Он много
сделал для сохранения первоначальных форм индийского искусства, и его
запомнили надолго. В "Киме" Редьярд Киплинг с восторгом писал о своем
отце, увиденном глазами старого ламы - одного из двух главных героев этого
произведения.
В шесть лет Редьярда отослали в Англию, чтобы он получил образование на
родине и, не дай бог, не приобрел индийского акцента, по которому сразу
узнавали "этих провинциалов", вернувшихся из Индии. Выбор, сделанный
родителями, был более чем неудачен. Его отдали на воспитание в найденную
по объявлению семью, глава которой вдова Холлоуэй никак не желала понять,
что маленький Редьярд - существо необычное. То, что он непохож на ее сына,
будущего банковского клерка, возмущало ее, и она травила его как могла.
Избавление пришло только с приездом матери. Может быть, слишком поздним.
Мальчик начал на нервной почве терять зрение. Потом, будучи уже взрослым
человеком, он говорил, что с удовольствием сжег бы этот дом, а место, на
котором тот стоял, посыпал бы солью, как поступили римляне по отношению к
побежденному Карфагену.
От Холлоуэев мать, разумеется, сразу же забрала сына и некоторое время
спустя устроила его в Юнайтед Сервис Колледж, готовивший офицеров
индийской армии и чиновников индийской гражданской службы. Конечно, для
службы в армии юный Радди совершенно не годился, а в чиновники и сам бы
никогда не пошел, но школа эта, во всяком случае, давала неплохое
образование и стоила недорого. Киплингам она была вполне по средствам, да
и во главе ее стоял знакомый Киплингов, который хорошо понимал характер
способностей мальчика. Из школы он вышел человеком, вполне подготовленным
к той жизни, которая ему предстояла. Семнадцати лет он вернулся в Индию на
место, заранее подготовленное для него отцом. Ему даже определили вполне
приличное для начинающего жалованье.
Работа с самого начала была словно специально предназначенной для него.
Правда, должность оказалась скромной - он числился помощником редактора
(фактически репортером), но возможности давала большие. "Гражданская и
военная газета" издавалась для очень узкого круга лиц - семидесяти
чиновников индийской гражданской службы и нескольких сот офицеров из
воинских частей, расположенных в Северной Индии. Это предполагало
достаточно высокий интеллектуальный уровень подписчиков - ведь на
офицерские и гражданские (инженеры, врачи, управляющие) должности в Индии
брали далеко не всех. Для этого надо было выдержать весьма серьезный
экзамен. Родителям Киплинга, можно сказать, повезло. Они принадлежали к
людям редкой специальности, и им, во всяком случае, не надо было сдавать
хиндустани. Ну и сами Киплинги, разумеется, не отставали от других. Алиса
Киплинг, известная красавица, была превосходной журналисткой. Джон Локвуд
Киплинг занимал заметное положение в обществе, дружил с вице-губернатором
Индии, и его называли кладезем знаний. Его книга "Зверь и человек в
Индии", частично им самим иллюстрированная, пользовалась успехом. Поэтому
Редьярду Киплингу и оказалось так легко выбиться в люди. Сначала он
приобрел широкую известность в Индии, а потом в Англии.
Успех Редьярда Киплинга был не просто удачей молодого талантливого
писателя - ведь рядом с ним, слегка его опережая или немного отставая,
стояли Роберт Льюис Стивенсон, Джозеф Конрад и другие литераторы, которых
вскоре всех вместе назовут неоромантиками. Литература середины века,
принесшая славу Англии (речь, разумеется, идет прежде всего о Диккенсе и
Теккерее), шла к концу. На смену ее добротному реализму спешили писатели
иного толка - любители необычного, никак соотечественниками не освоенного.
Киплинг в этом ряду занимает особое место. Его в отличие, скажем, от
Стивенсона не назовешь любителем приключений, и его герои не совершают
чудес храбрости. Киплинг - писатель будней, но будни, в которых живут
персонажи его рассказов, таковы, что их впору назвать редкостной
экзотикой. "Тот, кто знает только Англию, не знает ее", - сказала однажды
Алиса Киплинг, и эта фраза сделалась крылатой в устах ее сына. Киплинг
знал Англию потому, что знал и понимал Индию. Его герои, которые
респектабельному англичанину должны были бы показаться просто
провинциалами, в действительности представляли чуть ли не все слои
английского общества, вырванные из своего окружения и потому необыкновенно
заметные на фоне действительности, в которую их забросила жизнь.
"Гражданская и военная газета" имела специальную колонку на первой
полосе с продолжением на второй, отведенную для рассказов, и Киплинг
целиком ее захватил. Он чуть ли не мгновенно освоился в обществе
"англо-индийцев" и знал их жизнь до мелочей. Отсюда удивительная
правдивость его рассказов, и отсюда же их редкостная населенность людьми .
самых разных судеб. Может быть, если б он писал для англичан не об их
соотечественниках, живущих в Индии, а о них самих, его сочли бы
натуралистом. По он писал о людях, и похожих и непохожих на своих
предполагаемых земляков, да к тому же живущих в чужой стране, так что
иначе как неоромантиком его было не назвать. И еще следует помнить, что с
его рассказами в английскую литературу пришел и совсем новый для
английского читателя народ - индийцы.
Индию как цельную державу создала, как известно, Англия. Теперь Индия
явила Англии совершенно нового для нее писателя - Редьярда Киплинга. Ведь
Киплинг писал не только об англичанах, живущих в Индии. Среди его героев
(особенно это заметно в романе "Ким") огромное место занимают истинные
индийцы. По словам редактора "Гражданской и военной газеты", друга
Киплинга Кея Робинсона, "Киплинг различал множество национальных групп
индийского населения, которые для обычного англичанина все без разбору
были просто "туземцы". Он подмечал самые занятные детали их поведения,
языка и образа мыслей...
Покажи ему туземца, и он тотчас же определит, из какого он сословия.
какой касты, какой национальной группы, какой семьи, из каких мест, какова
его вера и чем он занимается. Он с каждым разговаривал на его манер,
используя знакомые тому привычные выражения, так что у собеседника
начинали блестеть глаза от удивления и осознанного братства, и он
проникался к Киплингу полным доверием. Через две минуты он уже относился к
этому сахибу с симпатией и готов был открыть ему самое сокровенное из
историй семейных тяжб, кровной вражды, пограничных стычек... С Киплингом
не таясь разговаривали даже представители самой скрытной и подозрительной
части индийского населения - нищенствующие гуру".
Киплинг не производил с виду большого впечатления. Он был невысок,
сутуловат, носил сильные очки. Люди, знавшие его красавцев родителей,
искренне за них огорчались. Но он обладал феноменальной работоспособностью
(тот же Кей Робинсон писал, что, когда Киплинг от него ушел, ему пришлось
взять на его место трех человек), и еще было в нем что-то такое, что
заставляло людей перед ним раскрываться. Он словно бы знал все про всех и
был поразительно достоверен в деталях. Но главное - умел передавать аромат
страны, в которой жил, показывать обыденность для нее самых, казалось бы,
необычных ситуаций и очень точно преломлять это через характеры. В
некоторых его рассказах, собственно говоря, нет действующих лиц (к
примеру, "Город Страшной Ночи") - и все же присутствует ощущение народа,
страны, даже времени года. В других рассказах какое-либо необычное
происшествие представлено как проявление повседневности ("В наводнение").
В третьих упор сделан именно на человека с его системой представлений и со
всем его своеобразием ("Лиспет", "Жизнь Мухаммед-Дина", "Дочь полка").
И пишет он не только о людях, но и о животных, которых, так и кажется,
понимает не хуже людей. Такие его рассказы, как "Моти-Гадж, мятежник",
словно бы предсказывают будущие "Книги джунглей". Киплинг - писатель
огромного охвата уже потому, что для него все части природы неразделимы.
Он видит мир как единое целое. Может быть, поэтому никогда не утомительна
его, возникающая, правда, не слишком часто, потребность возвращаться к
одним и тем же людям и ситуациям. Заинтересовавшись каким-либо человеком
или, точнее, человеческим типом, Киплинг испытывает желание увидеть его в
разных ипостасях. Так, местная девушка Лиспет, воспитанная в пастерском
доме, становится какое-то время спустя одной из героинь "Кима" - хоть и
ненадолго, а полицейский Стрикленд, с которым мы впервые знакомимся в
рассказе "Саис мисс Йол", так нас, читателей, никогда и не оставит, при
том, что порой нам позволено будет всего лишь бросить на него беглый
взгляд. Этот герой при всей мимолетности своих появлений - из самых
любимых Киплингом, он ведь, подобно своему автору, способен,
перевоплощаясь, становиться, по сути дела, то одной, то другой частицей
Индии. Начальству это может не нравиться, но отказаться от этой
способности и потребности значило бы для Стрикленда отказаться от себя
самого. Он справедливо видит в этом самую свою суть.
Сказать про Киплинга, что он столько же индийский, сколько английский
писатель, значило бы, конечно, погрешить против истины. Он взращен
европейской культурой, неотделим от нее, и вклад его именно в английскую
литературу очень заметен. Киплинг, к примеру, был одним из тех, кто помог
формированию сравнительно нового для Англии жанра - рассказа, ибо эта
страна, давшая миру Диккенса и Теккерея, находилась, если говорить о
новеллистике, где-то на самых задворках не только Европейского континента,
но и молодой Америки. Литературные познания Киплинга не слишком велики, но
они целиком европейского происхождения. Он дополнял английскую литературу
тем, чего ей недоставало, но источником его новаций отнюдь не была
литература Востока. Индия принесла ему нечто другое - очень своеобразное
восприятие жизни. Он смотрит на эту страну глазами европейца, но
европейца, знающего ее лучше своей родины. И, конечно же, впитавшего
что-то от индийского восприятия жизни. Он связан с Индией совершенно
органически.
Впрочем, эта любовь к Индии имела свою оборотную сторону. Он мог
критиковать английскую администрацию, но у него никогда не являлось и тени
сомнения в том, что Индия принадлежит Англии и что британское владычество
в высшей степени благотворно для этой страны. Ему не казалось нужным
что-то менять в Индии. Он любил не просто Индию, но Британскую Индию.
Менять что-то в укладе Индии? Но тогда это будет уже не та страна! А он
привык именно к Индии своего детства и юности. Он очень много
путешествовал, но в зрелые годы лишь один раз заглянул в те места, где
вырос, - повидаться с родителями. Там для него время словно бы
остановилось. Впечатлений тех, юношеских, лет хватило на всю жизнь. Все,
что он написал потом не на индийском материале, уровнем ниже всего
сказанного об Индии.
Впрочем, долгое время он оставался только рассказчиком. "Большая форма"
ему не давалась. Но он стремился к ней... В 1889 году он, будучи уже
прославленным "индийским" писателем, о котором успели прослышать в Англии,
вступил на английскую почву. Это был к тому времени человек немало
повидавший. Покинув Индию, он совершил длительное путешествие (деньги
зарабатывал, посылая путевые очерки в "Гражданскую и военную газету"),
встретился в Америке с Марком Твеном, своим любимым писателем, который
успел его скоро забыть и вспомнить только в качестве прославленного во
всем мире новеллиста. К тому времени о Киплинге писали уже как о классике.
Английский критик Эндрю Лэнг так говорил о нем: "В книгах Киплинга были
необычность, колорит, многообразие и ароматы Востока. Поэтому не
приходится удивляться тому, что его литературная репутация выросла так же
быстро, как таинственнее манговое дерево у волшебника". Что касается
Оскара Уайльда, то он тоже не преминул отметить появление нового
своеобразного писателя. "Чтобы растревожить нас сегодня художественным
произведением, надо либо поместить нас в совершенно новую обстановку, либо
открыть нам тончайшие движения человеческого сердца. Первое сейчас делает
Редьярд Киплинг. Когда листаешь страницы его "Простых рассказов с холмов",
кажется, будто ты сидишь под пальмой и жизнь проходит перед тобой в
ослепительных вспышках вульгарности... Недостатки стиля этого рассказчика
придают неожиданный журналистский реализм всему, что он нам сообщает. С
точки зрения жизни, он репортер, знакомый с вульгарностью лучше кого-либо
до него. Диккенс знал ее одежды и ее комичные проявления. Киплинг знает ее
суть и ее серьезность".
Сравнение с Диккенсом - так ли это мало?!
Но о Киплинге пока что говорили всерьез только как о рассказчике.
Первый его роман "Свет погас" был поразительно неудачен, хотя Киплинг,
едва не потерявший в детстве зрение, был уверен, что пишет чуть ли
автобиографическое произведение - это была история слепнущего художника,
но на это накладывалось и другое. "Свет погас" был произведением
солдафонским и неумелым, люди, влюбленные в рассказы Киплинга,
испытывавшие к нему симпатию, старались просто об этом романе не
вспоминать.
Впрочем, от мысли стать художником "большой формы" Киплинг не
отказывался. Даже при том, что его порой называли просто хулиганом. Из
двух сторон творчества Киплинга, отмеченных Оскаром Уайльдом, на время
победила грубая, вульгарная, даже шовинистическая. Неоднородная природа
творчества Киплинга проявилась достаточно рано. Но это не значит, что
дурными сторонами все исчерпывалось.
Киплингу предстояло еще очень много сделать.
В 1890 году Киплинг познакомился с американским писателем и бизнесменом
Уолкоттом Балестье, и они задумали совместно написать приключенческий
роман "Наулака" - по названию таинственного индийского ожерелья, стоимость
которого оценивалась в семьсот тысяч рупий. Американскую часть романа
должен был написать Балестье, индийскую - Киплинг. В 1891 году роман был
закончен, но дорабатывать его предстояло одному Киплингу. В конце 1891
года Балестье уехал по делу в Германию, заразился там брюшным тифом и
умер. При том, что Балестье вложил в работу свою долю труда, роман
считается принадлежащим перу Киплинга. На русском языке "Наулака"
появилась в 1896 году в Санкт-Петербурге как приложение к журналу
"Звезда". Издавалась она также в Москве, в издательстве Сытина, и в
Ростове-на-Дону в одном и том же 1909 году, в Петрограде (издание Сойкина)
в собрании сочинений Р.Киплинга.
"Наулака" была своего рода "вестерном" на индийском материале, причем
истинная Индия отступала куда-то на второй план. Все действие
разворачивалось при дворе некоего махараджи, в замкнутых пределах дворца.
Читатель без труда обнаружит, насколько раздвинулись рамки повествования в
"Киме", где действуют герои из самых разных слоев индийского общества,
каждый со своим обычаями, представлениями и манерой поведения, где
приключенческий сюжет не затмевает картину жизни целой страны и главной
темой становится обретение духовности уличным мальчишкой. Приключений в
этой книге тоже хватало, но они были совсем другого рода. Нет, роман "Ким"
- это не "вестерн"...
"Наулаку" и появившегося много позже "Кима" отделяют друг от друга
важные события в жизни Киплинга. Через пять недель после смерти Балестье
он женился на его сестре Каролине, и они отправились в свадебное
путешествие сначала в Канаду и США, а потом в Японию, где Киплинг узнал,
что его банк лопнул и он разорен. Воспользовавшись кредитом, они вернулись
на родину Каролины, в штат Вермонт, где надолго и осели. Потом удалось
построить дом, который Киплинг назвал "Наулака". Он еще не знал в ту пору,
что главной его книгой будет "Ким" и другие произведения ("Книги
джунглей", "Просто сказки"), принесшие ему со временем звание лауреата
Нобелевской премии.
Американский период жизни Киплинга был для него. как романиста, очень
заметным. Там он написал роман "Отважные мореплаватели" - роман неважный,
но все же многому его научивший. Это был роман не об Индии. Он осваивал
новый для себя материал, учился сюжету и использовал свою редкостную
природную наблюдательность.
Но главным для Киплинга было то, что он и сам за собой не знал. Он был
редкостный выдумщик. Однажды американская детская писательница Мэри
Элизабет Мейпс Додж, автор популярной книги "Серебряные коньки", попросила
его написать об индийских джунглях - и воспоминания юности целиком его
захватили. Так появилась "Книга джунглей", главную часть которой
составляют рассказы о Маугли. Киплинг второй раз открыл себя - как автора
рассказов о животных. Потом появятся "Просто сказки". Успех первой "Книги
джунглей" был огромным. За ней последовала вторая. Теперь Киплинг был уже
чем-то вроде мифотворца. Знаменитый канадский писатель-анималист
Сетон-Томпсон сказал о "Книгах джунглей" так: "Поскольку Киплинг не
обладает знанием естественной истории и не делает ни малейшей попытки ее
изобразить и поскольку его животные разговаривают и живут как люди, эти
рассказы не являются рассказами о животных в прямом смысле слова. Это
удивительные, прекрасные волшебные сказки". В этом смысле "Книги джунглей"
и смыкаются с киплинговскими "Просто сказками". Эти три книги составили
главную славу Киплинга, хотя ранние его рассказы тоже не были забыты.
И еще был "Ким".
Он был опубликован уже после вынужденного отъезда Киплинга из Америки.
В США Киплинги устроились на участке, принадлежавшем прежде брату его жены
Бидди. Они, разумеется, заплатили за него, но Бидди решил, что они не так
его используют и погрозился "вышибить Киплингу мозги". Тот понял это
буквально, вообразил, что Бидди собирается его убить и подал в суд.
Разразился неимоверный скандал, и Киплингам пришлось уехать в Англию,
которую Киплинг именовал "самой симпатичной из чужих стран", ему
известных. Там они и дожили свою жизнь, отгораживаясь от людей. Это были
годы не без потерь. Еще перед отъездом из Америки умерла самая любимая
дочь Киплинга. Его политическая репутация окончательно рухнула, когда он
активно поддержал англо-бурскую войну и сделался закадычным другом самого
известного из империалистов Сесиля Родса, который построил ему в Южной
Африке и подарил дом, где Киплинги проводили значительную часть времени.
Киплинг открыто называя себя империалистом в те времена, когда это слово
сделалось совсем уже одиозным. Когда Киплинг в январе 1936 года умер, его
гроб, накрытый британским флагом, несли премьер-министр Стенли Болдуин и
фельдмаршал Монтгомери. Его похоронили в уголке поэтов Вестминстерского
аббатства. Пришли телеграммы от короля, королевы и членов королевской
семьи. На похоронах присутствовали послы Франции, Бразилии, Италии,
Бельгии. Но на них не явился ни один сколько-нибудь уважающий себя и
заметный писатель, художник, композитор, музыкант. О мертвых говорят
хорошо или молчат. О Киплинге долгое время просто молчали.
О нем заговорили лишь много лет спустя. И заговорили как о великом
писателе.
Одна за другой книги Киплинга признавались классическими
произведениями. Пришло время и для "Кима". Эту книгу встретили плохо.
Сейчас считают одним из лучших произведений английской литературы.
"Ким" появился в 1900 году и потребовал от автора немалого труда. За
тем, как шла работа, придирчиво следил самый большой для Киплинга
литературный авторитет - его отец. Он ждал, когда книга "сама себя кончит"
- иными словами, когда она выльется в законченную форму. Он же ее
иллюстрировал.
На этот раз перед нами не книга об "отважных мореплавателях" и не
приключенческий роман, где Индия служит только фоном. Это книга об Индии,
Индии, увиденной глазами человека, уже много понявшего в жизни. И книга с
заметным философским подтекстом. Киплинг-солдафон, автор романа "Свет
погас", словно никогда и не появлялся перед читателем. "Ким" написан
просто хорошим человеком, способным понять другого, на него, может быть, и
непохожего, но зато тянущегося к общечеловеческому идеалу, воплощенному в
туманном символе "Реки Стрелы". Герой этого романа - агент английской
разведки, но при этом "Ким" - книга бесконечно добрая, ведь в ней речь
идет прежде всего о тяге одного человека к другому.
Для Киплинга-романиста и в какой-то мере рассказчика (он не забывает
говорить о подчинении личного общему) главная тема - служение Империи. В
"Киме" это очень заметно. Но еще заметнее другое - служение одного
человека другому, своего рода взаимозависимость людей. Тот Киплинг, на
похороны которого не пожелали прийти многие знаменитости, здесь словно бы
отступает на второй план. В "Киме" речь идет о единстве людей. Всем
известное стихотворение Киплинга "О, Запад есть Запад, Восток есть Восток"
было не во всем правильно понято. Да, "Запад есть Запад, Восток есть
Восток", но и в той и в другой части света живут люди. Это и есть то
общечеловеческое, что заставляет Киплинга подняться над установившейся
кличкой "певца Империи", делает его писателем общечеловеческим. Это и
заставляет от года к году все больше его ценить. Британская империя, как и
другие, распалась. Человечество осталось. А именно певцом человечества и
служит для нас сейчас Киплинг.
Ю.КАГАРЛИЦКИЙ,
доктор филологических наук
I
Николас Тарвин сидел, свесив ноги, на освещенном лунным светом мостике,
переброшенном через ирригационный канал неподалеку от Топаза. Маленькая
женщина с грустными глазами, устремленными на луну, примостилась рядом с
ним. Ее лицо и руки были смуглы от загара, как у человека, который не
боится солнца, ветра и дождя, а в глазах ее поселилась печаль,
свойственная людям, живущим среди высоких гор и безбрежных равнин, тем,
чья жизнь нелегка и кто знает ей цену. Такие глаза бывают у женщин
американского Запада; они заслоняют их рукой от заходящего солнца, когда,
стоя у дверей своих хижин, пристально вглядываются вдаль, ожидая
возвращения мужей. Тяжелая ноша судьбы больнее всего давит на женские
плечи.
С тех самых пор, как Кейт Шерифф научилась ходить, ее лицо было
обращено на Запад, а глаза прикованы к пустыне. Железная дорога строилась
и уходила все дальше, а вместе с ней передвигалась на Запад и семья Кейт.
Ни разу до поступления в школу она не жила в гаком месте, откуда бы рельсы
разбегались в разные стороны. Нередко семье приходилось пускать корни в
какой-нибудь местности и жить там до тех пор, пока строительство
очередного участка железнодорожного пути не было закончено, и тогда они
видели, как первые лучи цивилизации потоками света новых электрических
фонарей освещали глушь Дикого Запада; но в тех новых местах, куда спустя
некоторое время переводили ее отца, инженера-строителя, не было и
обыкновенных дуговых ламп, но зато был салун в простои палатке да
единственный придорожный дом, в котором и жила семья инженера, так что
матери Кейт приходилось брать на постой людей, работавших под началом ее
мужа.
Но не стоит думать, что лишь суровые условия походной жизни
сформировали характер молодой двадцатитрехлетней девушки, сидевшей сейчас
рядом с Тарвином и только что мягко, но твердо заявившей ему, что он ей
нравится, но свой долг она видит в другом. Ее призвание - жить на Востоке
и служить тому, чтобы тяжелая доля индийских женщин стала чуть полегче.
Эта мысль осенила ее два года назад, когда подходил к концу второй год
учебы в школе города Сент-Луиса, куда она поступила, чтобы соединить в
одно целое лоскутки знаний, приобретенных самостоятельно, у себя в глуши.
Апрельским вечером, напоенным солнцем и пронизанным первым дыханием
весны, Кейт поняла, для чего появилась на свет. Зеленые деревья, вот-вот
готовые лопнуть почки на ветвях, теплый солнечный свет - все это манило
ее, ей хотелось убежать с лекции об Индии, которую должна была читать им
какая-то индианка. И если она все-таки и выслушала до конца грустный
рассказ Пундиты Рамбаи о жизни ее сестер на родине, то лишь потому, что
так понимала свои ученические обязанности. Но история разбередила всем
душу, и девушки, собирая пожертвования для несчастных, умоляли о
милосердии к ним и произносили чудные, трогательные речи; после лекции все
благоговейно притихли и вс ходили по коридорам школы, сочувственно
причитая и перешептываясь, пока чье-то нервное хихиканье не разрядило,
наконец, напряжение и девушки не вернулись к привычной легкомысленной
болтовне.
Когда Кейт выходила из зала, ее неподвижный взор, казалось, был обращен
внутрь себя, щеки пламенели, она не чувствовала под собой ног, как
человек, на которого снизошел дух святой. Она быстро прошла в школьный
сад, чтобы остаться в одиночестве, и мерила шагами дорожки между клумбами,
воодушевленная, уверенная в себе, переполненная счастьем. Она нашла себя.
Голова ее была высоко поднята. Ей хотелось танцевать, но, пожалуй, еще
больше хотелось плакать. Кровь стучала в висках, горячо разливалась по
жилам. У нее все пело внутри, она то и дело останавливалась, чтобы
перевести дух. В эти минуты она поняла, что посвятит себя служению высокой
цели. Она поклялась, что отдаст все свои силы, ум и сердце тому делу, о
котором только что узнала. Ангел Господен повелел ей повиноваться ему, и
она радостно подчинилась приказу.
И теперь, после того, как она потратила два года на то, чтобы как
нельзя лучше подготовиться к исполнению своего призвания, и, став
грамотной, умелой медсестрой, вернулась в Топаз, горя желанием отправиться
работать в Индию, теперь, после всего этого Тарвин просил ее выйти за него
замуж и остаться в Топазе.
- Назовите это как хотите, - говорил ей Тарвин в то время, как она
смотрела на луну, - можете назвать это долгом или предназначением женщины,
а можете, как тот сегодняшний миссионер в церкви, назвать это просвещением
тех, кто пребывает во мраке. Не сомневаюсь, что вы уже заготовили сияющий
нимб для этого занятия. Вас обучили всем возвышенным словам в адрес
Востока. Что же до меня, то я скажу вам: все это лишь для того, чтобы
отделаться от меня.
- Не говорите так, Ник! Это мое призвание.
- Ваше призвание в том, чтобы остаться дома, а если вы такого еще не
слышали, то я уведомляю вас об этом, - упрямо заявил Тарвин. Он швырнул
камешек в воду и, нахмурив брови, следил за быстрым течением.
- Милый Ник, как вы можете уговаривать остаться дома и изменить своему
призванию того, кто свободен? И это после всего, что мы слышали с вами
сегодня вечером?
- Что ж, клянусь всеми святыми, кто-то же должен надоедливо убеждать
девиц в том, что сегодня их место у семейного очага! Пока вы не бросите
дом, не дезертируете, вы, девушки, ничего не стоите в собственных глазах -
таковы теперь новые взгляды. Таков ваш путь к славе.
- Дезертируете?! - повторила Кейт, от изумления приоткрыв рот. Она,
наконец, перевела взгляд на Тарвина.
- Ну а вы как это назовете? Та маленькая девочка, которую я знал
когда-то, жившая у 10-го участка пути, сказала бы именно так. Ах, Кейт,
дорогая моя, вспомните прежние времена, вспомните, какой вы были тогда,
чем мы были друг для друга, и подумайте, разве и сейчас вы не смотрите на
вещи, как тогда? Ведь у вас есть отец и мать, так? Не можете же вы
сказать, что бросить их - дело честное и справедливое? И наконец, есть
человек, сидящий теперь рядом с вами на мосту, который любит вас всей
душой - вас, вас, моя дорогая, он любит и будет любить всю жизнь. Он ведь
тоже вам немного нравился? А?
Говоря это, он обнял ее, и она не отстранилась.
- Неужели и это не имеет для вас никакого значения? Вам не кажется,
Кейт, что и здесь ваше призвание?
Он заставил ее обернуться к нему и в глубоком раздумье заглянул ей в
глаза. Глаза были карими, спокойными и при лунном свете казались просто
бездонными.
- Вы думаете, что можете на меня претендовать? - спросила она немного
погодя.
- Я готов думать что угодно, лишь бы удержать вас. Но нет - я ни на что
не притязаю и прав у меня нет никаких, во всяком случае, таких, которыми
вы не могли бы пренебречь. Но все мы на что-то притязаем. Тьфу ты,
пропасть! Сама ситуация, само положение дел этого требуют! Если вы не
останетесь здесь, то вы измените всем нам. Вот что я хочу сказать.
- Вам не свойствен серьезный взгляд на вещи, Ник, - сказала она,
отстраняя его руку.
Тарвин не понял связи между ее словами и этим жестом и добродушно
произнес:
- Нет, свойствен! Но нет такой серьезной темы, которую я не превратил
бы в шутку, чтобы доставить вам удовольствие.
- Вы... вы не можете говорить серьезно.
- Есть только одна вещь, к которой я отношусь совершенно серьезно, -
прошептал он ей на ухо.
- Разве? - Она отвернулась.
- Я жить без вас не могу. - Он наклонился к, ней и прибавил чуть тише:
- Да и не буду.
Кейт сжала губы. Она умела добиваться своего. Они сидели на мосту,
такие непохожие, с разными взглядами и планами на жизнь, пока не услышали,
как в одном из домиков по ту сторону канала часы пробили одиннадцать.
Ручей, протекавший под мостом, бежал с гор, очертания которых неясно
вырисовывались неподалеку, в полумиле от города. Когда Кейт встала и
решительно заявила, что должна идти домой, Тарвин почувствовал, что тишина
и одиночество соединились в нечто, от чего ему стало почти физически
больно. Он понимал, что она твердо вознамерилась уехать в Индию, и его
воля беспомощно съежилась на мгновение, подавленная ее волей. Он спрашивал
себя: разве не сильная воля помогла ему заработать на жизнь, разве не
благодаря ей в свои двадцать восемь лет он стал преуспевающим по меркам
города Топаза человеком, разве не она вела его сейчас в Законодательное
собрание штата, а в один прекрасный день, если только не произойдет что-то
из ряда вон выходящее, приведет его к новым вершинам и даст ему еще
больше.
- Не удастся вам загубить свою жизнь вашей индийской идеей, продолжал
он настойчиво. - Я этого не допущу. Ваш отец не допустит этого. Ваша мать
будет биться в истерике и кричать, а я все время буду на ее стороне и буду
лишь подстрекать ее. Мы сумеем найти приложение вашим силам, если вы сами
не знаете, что с ними делать. Вы не знаете своих возможностей. Эта страна,
куда вы направляетесь, непригодна даже для крыс. Это плохая страна -
неразвитая в нравственном отношении, а уж о природных ее условиях не
приходится и говорить. И сельское хозяйство там никуда не годится. Это
большая скверная страна. Там не место белым людям, уж не говоря о белых
женщинах. Там нет нормального климата, нет правительства, нет ирригации.
Но зато там есть холера, жара и вечные войны всех со всеми, не дающие ни
минуты покоя. Обо всем этом вы можете прочесть в воскресных газетах. Вам
надо остаться здесь, юная леди, здесь, где вы живете!
Она остановилась на минуту на дороге, ведущей в Топаз, и при свете луны
взглянула ему в лицо. Он взял ее за руку и, несмотря на проявленное только
что искусство убеждать, ожидал ответа, слегка волнуясь.
- Вы хороший человек, Ник, - она опустила глаза, - но 31-го числа я
отправлюсь на корабле в Калькутту.
II
Чтобы тридцать первого числа отплыть из Нью-Йорка, ей надо будет
выехать из Топаза самое позднее двадцать седьмого. Сегодня было
пятнадцатое. Тарвин не терял времени даром. Каждый вечер он приходил к ней
домой и продолжал свой бесконечный спор.
Казалось, Кейт слушает его охотно, словно желая, чтобы он убедил ее в
своей правоте, но при этом в уголках ее рта застыли жесткие складки, а на
лице можно было прочесть грустную готовность сделать все возможное, чтобы
не огорчить его, готовность, смешанную с еще более грустной
беспомощностью.
- Это мое призвание! - восклицала она. - Это зов! И уклониться от него
я не могу. Я не могу не слушать его, не могу не ехать.
И когда она с глубокой тоской рассказывала ему, как терзают ей сердце
стоны ее индийских сестер, долетающие из мрака нищеты и убожества, не
выдуманного, реального и потому тем более страшного; когда она говорила
ему о том, что бессмысленные мучения и ужасы их жизни не дают ей покоя ни
днем, ни ночью, то Тарвин не мог не чувствовать уважения к человеку, так
остро ощущавшему чужие беды, которые и стали причиной их расставания. Он
не мог не умолять ее, используя все доступные ему средства убеждения, не
внимать этим мольбам, и все же его собственное доброе и щедрое сердце не
осталось глухо к тем стонам несчастных, что терзали ей душу. Он мог только
горячо убеждать ее в том, что на свете существуют и другие несчастные,
вопиющие о сочувствии, а индийским женщинам может помочь и кто-нибудь
другой. Он тоже был несчастен, потому что нуждался в ней, и если бы она
только захотела выслушать его, то поняла бы, что и она нуждается в нем.
Они были нужны друг другу, и потребность эта была превыше всего на свете.
Индийские женщины могут подождать; они вместе поедут к ним, но потом,
позднее, когда в Топазе водворится компания "Три К"*, а сам он
разбогатеет. А прежде их ожидает счастье, их ждет любовь! Он был
изобретателен и остроумен, по-настоящему влюблен, и, кроме того, он знал,
чего хочет. И потому он сумел найти самые точные, самые убедительные
слова, чтобы заставить ее поверить, что она и сама в глубине души так
думает, но просто скрывает это от себя. Между их свиданиями ей приходилось
укреплять свою решимость. Ведь она ничего не могла противопоставить
доводам Тарвина. Она не умела излагать свои мысли, как Тарвин. По натуре
она была существом спокойным, глубоким и молчаливым, способным чувствовать
и действовать.
Кейт многое нравилось в Тарвине, и часто, когда по вечерам они сидели
друг против друга, она начинала мечтать, как мечтала в школьные годы, во
время каникул - о том, как хорошо было бы прожить всю жизнь бок о бок с
ним. Но она усилием воли заставляла себя спуститься с небес на землю.
Теперь ей надо думать о другом. И все-таки в ее отношениях с Тарвином,
должно быть, присутствовало нечто, что делало их непохожими на отношения с
другими мужчинами.
Тем не менее, судя по всему, она уедет, несмотря на все его призывы,
несмотря на его любовь.
Когда она говорила ему, что он не должен тратить на нее столько сил и
времени, он просил в ответ не беспокоиться о нем: она значила для него
больше, нежели благосостояние или политика. И кроме того, он сам знает,
что делает.
- Я понимаю, - возражала Кейт, - но вы забываете о том, в какое
затруднительное положение вы ставите меня. Я не хочу нести ответственность
за ваше поражение на выборах. Ваша партия скажет, что мне это было
выгодно. И если вам это безразлично, то мне не все равно. Я не потерплю,
чтобы после выборов люди говорили, что вы пренебрегали своей предвыборной
кампанией из-за меня и что благодаря этому победил мой отец.
Впрочем, - добавляла она искренне, - я, разумеется, хочу, чтобы отец
был избран в Законодательное собрание, и не хочу, чтобы выбрали вас,
потому что если победите вы, то он проиграет. И все же я не хочу мешать
вам в этом.
- Не беспокойтесь, пожалуйста, об избрании вашего отца, моя милая! -
воскликнул Тарвин. - Если это единственное, что заставляет вас
бодрствовать по ночам, то можете спать спокойно до тех пор, пока в город
не прибудет компания "Три К". Этой осенью я сам поеду в Денвер, и лучше
подумайте о том, чтобы поехать туда вместе со мною. Ну, давайте! Как вы
смотрите на то, чтобы стать женой спикера и жить на Капитолийском холме?
Он настолько нравился ей, что она почти верила его привычным заявлениям
о том, что успех или неуспех задуманного им предприятия зависит всего лишь
от того, хочет ли он этого всерьез или нет.
- Ник! - воскликнула она, смеясь. - Вы не станете спикером! - В голосе
ее тем не менее слышалось сомнение.
- Если бы я только знал, что эта идея вам придется по вкусу я бы
сделался и губернатором. Дайте мне хоть каплю надежды, и вы увидите, на
что я способен!
- Нет, нет! - сказала она, качая головою. - Моими губернаторами будут
раджи, и живут они далеко отсюда.
- Но послушайте, Индия всего лишь в два раза меньше Соединенных Штатов
по территории. В какой штат вы едете?
- В какой... штат? - переспросила она.
- Ну, район, город, округ, квартал? Адрес почтовый у вас какой?
- Ратор, провинция Гокрал Ситарун, Раджпутана, Индия.
- Вот так, значит, - произнес он с отчаянием.
Во всем этом была жуткая определенность: он уже почти поверил в то, что
она уезжает. Он словно воочию видел, как она уплывает из его жизни в ту
страну, что расположена на краю света и название которой заимствовано из
арабских сказок. Должно быть, и населена-то эта страна одними сказочными
персонажами.
- Кейт, это безумие! Я не позволю вам даже и попробовать похить в этой
языческой колдовской стране. Что общего у нее с нашим Топазом, Кейт? Что
общего у этой страны с вашим домом? Говорю вам, этого делать нельзя. Пусть
они сами лечатся. Оставьте их на собственное попечение! Или предоставьте
их мне! Я сам поеду туда, превращу в деньги их языческие бриллианты и
организую там корпус медицинской службы по плану, составленному вами.
Потом мы поженимся, и я повезу вас туда посмотреть на результаты моих
усилий. Я добьюсь в этом деле успеха, обещаю вам! И не говорите мне, что
они, дескать, бедные. Всего одно ожерелье даст нам столько денег, что их
хватит на целую армию медсестер! Если тогда, в церкви, несколько дней
назад, ваш миссионер говорил правду, то этих денег с лихвой хватит на то,
чтобы покрыть национальный долг. Алмазы величиной с куриное яйцо, россыпи
жемчужин, нити сапфиров толщиной в руку и изумрудов столько, что считать
устанешь, - и всем этим они украшают шею идола или держат в храме под
замком, а потом зовут к себе порядочных белых девушек - приезжайте и
помогите нам, вылечите нас! Такие штуки я называю просто мошенничеством.
- Как будто им можно помочь деньгами! Разве в этом дело! В деньгах нет
ни сострадания, ни доброты, ни милосердия, Ник! Принести пользу можно,
только если жертвуешь собой!
- Ну ладно. Согласен. Тогда пожертвуйте и мной. Я поеду с вами, -
сказал он, переходя на спасительный шутливый тон.
Она засмеялась в ответ, но вдруг остановилась.
- Вам нельзя ехать в Индию, Ник. Вы не поедете! Не вздумайте следовать
за мной! Я вам этого не позволю!
- Ну что же, если мне достанется место раджи, то я не могу вам этого
обещать. Сдается мне, что на этом можно заработать.
- Нет, Ник, они не сделают раджой американца.
Странное дело: мужчины, для которых жизнь - это просто шутка, тяготеют
к женщинам, воспринимающим все серьезно, как молитву, и именно такие
женщины приносят им покой.
- Так, может быть, американец сгодится на то, чтобы стать у раджи
управляющим, - спокойно ответил Тарвин, - а работенка эта не пыльная и
прибыльная. Я думаю, что быть раджой - занятие сверхопасное.
- Как это?
- Страховые компании берут с них двойную сумму. Ни одна из моих
компаний не пошла бы на такой риск. И все же, - добавил он задумчиво, -
визирь бы им, наверное, понадобился, а? Это ведь тоже из арабских сказок,
да?
- Так или иначе, Ник, но вы туда не едете, - ответила она со всей
определенностью. - Вы должны остаться в стороне. Запомните это.
Тарвин неожиданно встал.
- Спокойной вам ночи! Очень спокойной! - воскликнул он
Он быстро собрался, словно горя нетерпением поскорее уйти, и прощальным
жестом, исполненным несогласия, удержал ее на расстоянии. Она прошла за
ним в прихожую, где он мрачно снял с вешалки свою шляпу и даже не позволил
проводить себя и помочь надеть пальто.
Никому еще не удавалось успешно вести предвыборную кампанию и
одновременно добиваться от любимой девушки взаимности. Может быть, именно
эта мысль заставила Шериффа с благосклонностью относиться к ухаживаниям
Ника за его дочерью. Тарвин всегда проявлял интерес к Кейт, но никогда
раньше он не проводил с ней столько времени, никогда не был так настойчив
и последователен. Шерифф ездил по округу, встречаясь с избирателями, редко
бывал дома, но, появляясь время от времени в Топазе, улыбался со
свойственной ему флегматичностью, видя, чем занят его соперник. Однако,
предвкушая легкую победу над ним на большом избирательном митинге в
Кэнон-Сити, где должны были произойти публичные дебаты кандидатов, он,
вероятно, слишком понадеялся на то, что молодому человеку было в последнее
время не до политики. Честолюбие Тарвина, воспитанное привычкой к успеху,
было подогрето сознанием того, что он не вполне честен по отношению к
своей партии, и это вызывало в нем раздражение. А мрачные предсказания и
намеки Кейт раззадорили и разозлили его еще больше - что и говорить, Кейт
подлила масла в огонь.
Митинг в Кэнон-Сити назначили на вечер следующего, после описанного
разговора, дня.
Поднимаясь на грузовую платформу (это была своеобразная трибуна,
которую установили там, где обычно катались на роликовых коньках), Тарвин
горел юношеским желанием дать всем понять, что, несмотря на то, что он
влюблен, его рано сбрасывать со счетов.
Митинг начался с выступления Шериффа, а Тарвин в это время сидел сзади,
беспокойно покачивая ногой.
Любой из посмотревших на него в этот момент участников собрания увидел
бы худощавого, нервного, но в то же время владеющего собой человека, с
выдающимся вперед подбородком и добрыми умными глазами, в которых сквозила
недюжинная сила и энергия. У этого человека был большой нес, лоб,
изборожденный морщинами, а волосы на висках начинали редеть, как у многих
молодых людей на Западе. Он окинул быстрым проницательным взглядом толпу,
к которой собирался вскоре обратиться, и по глазам его можно было
заключить, что при любых обстоятельствах он найдет, что сказать и что
предложить народу - а это сильнее, чем что бы то на было, привлекает к
себе людей, живущих по ту сторону Миссисипи.
Слушая Шериффа, Тарвин недоумевал, как у того хватало духу излагать
избирателям свои явно ошибочные взгляды по поводу серебра и тарифов, в то
время как дома у него родная дочь замышляла столь безумное дело. В душе
Тарвина все так тесно переплелось с образом Кейт, что когда, наконец,
пришел его черед отвечать Шериффу, он с трудом удержался, чтобы не
спросить, как, черт побери, можно ожидать, что политические и
экономические положения, которые Шерифф собирается применить, управляя
штатом, могут найти отклик у мыслящих людей, если он не может справиться с
собственной семьей? Почему, о Господи, он не остановит свою дочь, зачем
позволяет ей испортить вконец свою жизнь? Для чего же тогда и существует
отец? Вот что он хочет услышать от Шериффа. Но эти столь ловко
сформулированные замечания не были пущены в ход; взамен же Тарвин
обнародовал многочисленные цифры, факты и привел весомые доводы в свою
пользу.
У Тарвина был настоящий ораторский дар, необходимый для того, чтобы
завоевывать сердца слушателей во время предвыборной кампании: он обвинял,
упрекал, умолял, настаивал, угрожал; он воздевал к небу худые длинные руки
и призывал в свидетели и богов, и статистику, и Республиканскую партию, и,
когда это имело смысл, не брезговал и анекдотом.
- Ну как же, - почти кричал он тем фамильярным свойским тоном, каким
нередко пользуются политические ораторы, рассказывая своим слушателям
байки, - как же-как же, это напоминает мне человека, которого я знавал в
бытность свою в Висконсине... - Никого это на самом деле не напоминало, и
в Висконсине Тарвин никогда не был, и не знал он никого из Висконсина, но
история получалась славная, и, когда толпа заревела от восторга, Шерифф
подсобрался и попробовал натужно улыбнуться, а Тарвину только того и надо
было.
Однако не всегда все получалось так складно. Встречались в толпе и
несогласные с мнением Тарвина. Они выражали свой протест вслух, и потому
споры, ведущиеся на импровизированной трибуне между претендентами,
продолжались и среди слушателей; но то, что толпа буквально стонала от
удовольствия, вкупе с аплодисментами и смехом, действовало на Тарвина
возбуждающе, как шпора на коня. хотя на самом деле он вовсе не нуждался в
пришпоривании, потому что незадолго до начала митинга отведал вместе со
сторожем темного пьянящего варева. Под влиянием выпитого, а также из-за
отчаянной страстной решимости в сердце, под впечатлением стонов, вздохов и
шепота он постепенно приходил в восторженное состояние, близкое к экстазу,
удивившее его самого, и наконец почувствовал, что вполне владеет
аудиторией.
Он крепко держал толпу в руках и, словно чародей-фокусник, то высоко
возносил ее, то панибратствовал с ней, то бросал в страшную бездну, то в
последнюю секунду выхватывал оттуда - и говорил, говорил... И наконец, в
обнимку с покоренными и влюбленными слушателями победным маршем
прошествовал по поверженному в прах телу Демократической партии и пропел
по ней реквием. Это были потрясающие мгновения. Под конец все поднялись с
мест, залезли на скамейки и восхищенным ревом выразили свое полное
одобрение словам Тарвина. Они подбрасывали вверх шапки, кружились,
толкались и хотели даже нести Тарвина на руках.
Но, Тарвин спасся бегством от восторженных поклонников и, задыхаясь,
пробирался сквозь толпу, буквально затопившую платформу; наконец он достиг
раздевалки, расположенной за сценой. Он закрыл за собой дверь на засов и
бросился в кресло, вытирая потный лоб.
- И человек, способный на такое, - пробормотал он, - не может заставить
маленькую худенькую девчонку выйти за него замуж!
III
На следующее утро в Кэнон-Сити только и разговору было о том, как
Тарвин изничтожил своего соперника, разнес его в пух и прах; от внимания
присутствовавших не ускользнуло, что, когда после речи Тарвина Шерифф
крайне неохотно встал, чтобы, как было заявлено в программе дебатов,
выступить со своими возражениями, публика криками заставила его вернуться
на место. Но на станции железной дороги, где обоим предстояло сесть на
поезд, идущий в Топаз, Шерифф изобразил вежливую улыбку, кивнул Тарвину и
положительно не выказал намерения уклониться от совместного путешествия.
Если, как считали жители города Кэнон-Сити, Тарвин и в самом деле оказал
отцу Кейт плохую услугу, то Шериффа, по-видимому, это не очень и
беспокоило. Тарвин объяснял это тем, что Шериффу, очевидно, было чем
утешиться - мысль, послужившая толчком к новому выводу, что сам он скорее
всего свалял дурака. Да, безусловно, он получил удовольствие от того, что
прилюдно объяснил своему сопернику, у кого из них лучшие шансы, а также
доказал своим избирателям, что он серьезная сила, с которой надо
считаться, несмотря на то, что в сердце некоей юной леди пустила глубокие
корни безумная идея. Но стал ли он от этого ближе Кейт? Теперь он был
уверен в том, что его обязательно выберут. Но на какую должность? Даже
пост спикера палаты, о котором он, поддразнивая Кейт, говорил накануне, не
казался сегодня, после пережитого успеха, чем-то невозможным. Но если
Тарвин и стремился быть избранным, то лишь в сердце Кейт.
Он боялся, что эта цель от него еще очень далека, и, глядя на
приземистого крепкого человека, стоявшего рядом с ним у самого
железнодорожного полотна, знал, кому должен быть благодарен за это. Она бы
ни за что не поехала в Индию, будь ее отец с ней построже. Но чего можно
ждать от этого уравновешенного, всех и вся примиряющего, дипломатичного,
добродушно-веселого богача? Тарвин простил бы Шериффу его спокойствие,
если бы за ним стояла сила. Но у Ника было свое мнение о человеке, по
чистой случайности нажившем состояние в таком городе, как Топаз.
Когда поезд, идущий в Топаз, прибыл на станцию, Шерифф и Тарвин сели в
одно купе салон-вагона. Тарвину не очень-то хотелось пускаться в разговоры
с Шериффом, но вместе с тем он не желал, чтобы кто-то подумал, будто он
пытается уклониться от беседы. Шерифф предложил ему сигару в курительной
комнате пульмановского спального вагона, и когда кондуктор Дейв Льюис
проходил мимо них, Тарвин окликнул его как старого приятеля и уговорил
присоединиться к их компании, после того, как тот кончит обход. Льюис
нравился Тарвину, как, впрочем, нравились ему и тысячи других случайных
знакомых, у которых он пользовался известной популярностью; поэтому
приглашение Дейва нельзя было целиком и полностью отнести за счет
нежелания остаться с Шериффом с глазу на глаз. Кондуктор рассказал им, что
президент компании "Три К" едет с семьей тем же поездом, в отдельном
вагоне.
- Не может этого быть! - воскликнул Тарвин и стал упрашивать Льюиса
немедленно познакомить его с президентом: это, дескать, был тот самый
человек, с которым он так хотел встретиться. Кондуктор засмеялся и сказал
в ответ, что он же не директор железной дороги и вовсе не подходит для
этого, но потом, спустя какое-то время, вернулся и сказал, что президент
просил его, Дейва, рекомендовать кого-нибудь из честных и неравнодушных к
общественному благу жителей Топаза, чтобы обсудить вопрос о приезде "Трех
К" в Топаз. Кондуктор сообщил, что в поезде как раз находятся два таких
джентльмена, и президент просил передать им, что будет рад побеседовать,
если они соблаговолят прийти к нему.
Уже в течение года совет директоров "Трех К" поговаривал о том, чтобы
проложить железнодорожную линию через Топаз, но дело продвигалось так
медленно и вяло, как будто правление общества ожидало чьей-то поддержки и
поощрения. В пользу этого решения проголосовала местная торговая палата
Топаза.
Тарвин любил свой город и дорожил этим чувством. Любовь к Топазу была
его религией. Ничего на свете не было для него важней, может быть, только
Кейт. Но иногда Топаз словно бы отодвигал и Кейт на второй план. Тарвин
мечтал стать влиятельным человеком, мечтал добиться успеха, но только так,
чтоб это было хорошо и для города. Ник не смог бы разбогатеть, если бы
город разорился, а если бы город процветал, это обеспечило бы и его,
Тарвина, процветание. Топаз был его отечеством. Этот город был рядом, его
можно было потрогать, и самое главное, можно было купить и продать в нем
участки земли, так что Топаз следовало называть истинной родиной Ника,
Топаз, а не Соединенные Штаты Америки.
Тарвин присутствовал при рождении города. Он знал его уже тогда, когда
Топаз можно было чуть ли не обхватить руками, он следил за его ростом,
ласкал и лелеял его. Он с самого начала прирос к нему сердцем и сейчас
хорошо понимал, что нужно его родному городу. Ему нужна была компания "Три
К".
Когда кондуктор привел Тарвина и Шериффа в вагон президента и
представил их, президент, в свою очередь, познакомил гостей со своей
молодой женой - блондинкой лет двадцати пяти, очень хорошенькой и знающей
цену своей красоте. Выглядела она так, будто только что сменила
подвенечный наряд на дорожное платье. Тарвин тотчас уселся подле нее.
В то время как президент с угрюмым и ничего не выражающим лицом
выслушивал воодушевленные разглагольствования Шериффа, Тарвин занимал
миссис Матри беседой, в которой не было ни слова о железных дорогах. Он
знал историю женитьбы президента "Трех К" досконально и очень скоро понял,
что она не прочь поговорить на эту тему и выслушать кучу льстящих ее
самолюбию любезностей. Он наговорил ей комплиментов и хитростью втянул в
разговор о ее свадебном путешествии. Оно как раз подходило к концу. Они
собирались поселиться в Денвере, и она хотела узнать, что за жизнь ее там
ожидает. Он рассказал ей о том, что ее ждет, во всех подробностях: он
ручался за Денвер, он расцветил свой рассказ о нем яркими красками, он
изобразил его городом мечты и населил персонажами восточной сказки. Он
расхваливал денверские магазины и театры, он сказал, что они ничем не
уступят нью-йоркским и даже оставят их далеко позади, и все же, сказал он,
вы должны сходить в наш театр в Топазе. Надеюсь, сказал он, вы
остановитесь там на денек-другой.
Тарвин не стал хвалить Топаз так грубо и откровенно, как Денвер. Он
ухитрился лишь намекнуть на его ни с чем не сравнимое очарование, и когда
ему удалось представить его как самый красивый, самый изысканный и самый
процветающий город на Западе, он тут же сменил тему разговора. В основном
же они говорили о личном: Тарвин пробовал то одну, то другую тему -
сначала для того, чтобы расположить к себе собеседницу, задев нужную
струну в ее сердце, потом - в поисках ее слабого места. Он пытался понять,
как превратить ее в своего союзника. Потому что только так можно было
сделать своим союзником самого президента. Он почувствовал это в тот самый
момент, когда вошел в вагон. Ник многое знал об этой женщине, когда-то он
знавал и ее отца, хозяина отеля, в котором останавливался, бывая в Омахе.
Тарвин быстро разговорился и подружился с миссис Матри, и она подвела
его к вагонному окну, чтобы он показывал ей красоты Большого Каньона.
Поезд с грохотом мчался вперед, в Топаз, оскверняя и без того
потревоженное нашествием человека великолепие этого первобытного мира.
Каким-то непонятным образом ему удавалось удерживаться на крутых виражах
на узенькой ленте рельсов, на пространстве, отвоеванном железной дорогой с
одной стороны у реки, а с другой - у скалистой стены каньона. На
бесчисленных крутых поворотах миссис Матри иной раз теряла равновесие и,
чтобы не упасть, несколько раз пыталась ухватиться за рукав Тарвина. Это
кончилось тем, что он предложил ей руку, а они продолжали стоять вместе,
покачиваясь из стороны в сторону в такт движению поезда, не сводя глаз с
пиков исполинских гор и огромных каменных глыб, от вида которых кружилась
голова.
Когда поезд выскочил, наконец, из каньона, из уст миссис Матри вырвался
вздох облегчения, и, окончательно завладев Тарвином, она заставила его
вернуться вместе с ней в купе салон-вагона, на свои прежние места. Шерифф
продолжал нескончаемое повествование о преимуществах Топаза, а президент
по-прежнему внимал ему без малейшего интереса. Жена похлопала мистера
Матри по спине и что-то доверительно прошептала ему на ухо; тот слушал ее
с видом смущенного великана-людоеда. Миссис Матри бросилась в кресло и
приказала Тарвину занимать ее; и Тарвин охотно рассказал, как участвовал в
этих местах в поисковой геолого-разведочной экспедиции. Он не нашел того,
что искал, то есть серебра, но зато ему попались довольно необычные
аметисты.
- Ах нет, не может быть! Вы просто чудо! Аметисты?!
Какой-то странный огонь блеснул в ее глазах - огонь страсти в желания.
От Тарвина это не ускользнуло. Может, это и есть ее слабое место? А если
так, то... он был большой знаток по части драгоценных камней. И разве не
они являли собой изрядную долю природных богатств Топаза и его
окрестностей? Он мог говорить с нею о драгоценных камнях хоть до поздней
ночи - пока пастух не пригонит коров домой. Но привлечет ли это компанию
"Три К" в Топаз? Шальная мысль о том, чтобы вместе со свадебными
поздравлениями преподнести ей в дар от имени предпринимателей Топаза
бриллиантовую диадему, мелькнула у него в голове, но он тут же отбросил
ее. Общественное подношение такого рода не поможет Топазу. Тут требовался
истинный дипломат, умеющий действовать тонко и деликатно, спокойно и
дружелюбно, - другими словами, здесь нужен был Николае Тарвин, и никто
иной. Он уже мысленно представлял себе, как неожиданно для всех приводит
"Три К" в Топаз, и какое грандиозное впечатление производит, и как лишь
благодаря его силе и влиянию "Три К" пускают корни в Топазе; он видел себя
творцом того счастья и процветания, что воцарятся в любимом им городе в
будущем.
Глядя на руки миссис Матри, он заметил, что они унизаны необыкновенными
кольцами. Их было немного, но все с превосходными камнями. Он осмелился
восторженно отозваться об огромном солитере, который она носила на левой
руке, и, когда они заговорили о бриллиантах, она сняла кольцо с руки,
чтобы он мог лучше рассмотреть его. Она сказала, что у камня долгая
история. Отец купил его у заезжего трагика, которому крупно не повезло в
Омахе, а перед этим провалом он играл в пустых театрах Денвера, Топики,
Канзас-Сити и других городов. На деньги, полученные за кольцо, были
куплены билеты всей труппе до Нью-Йорка, и это было единственное доброе
дело за всю историю камня. Актер выиграл его у шулера, картежник, в свою
очередь, чтобы заполучить бриллиант, убил его хозяина в ссоре, а тот купил
почти даром у приказчика, укравшего его у своего хозяина, торговца
драгоценностями.
- Должно быть, тот, кто нашел когда-то этот алмаз где-нибудь в
Кимберлийских копях или в каком-нибудь другом месте, тайно вынес его
оттуда и продал Международному бриллиантовому тресту - вот что было в
начале его истории. А конец мы знаем. Правда же, мистер Тарвин?
Задавая вопросы, она всегда поднимала брови и улыбалась поощрительно,
словно требуя утвердительного ответа, что Тарвин и делал с готовностью. Он
бы согласился сейчас и с гипотезой, опровергающей открытия Галилея и
Ньютона, если бы миссис Матри попросила его об этом. Он сидел рядом с ней,
натянутый, как стрела, исполненный твердого намерения добиться своего и
напоминающий собаку, идущую по следу, - само внимание и готовность.
- Иногда я вглядываюсь в его грани, словно надеясь увидеть
отпечатавшиеся на них картины преступлений, свидетелем которых он был, -
сказала она. - О, как это интересно, особенно убийство, не правда ли,
мистер Тарвин? Я просто дрожу, когда думаю об этом. Но более всего мне
нравится сам камень. Какой красивый, посмотрите. Па всегда говорил мне,
что ему не доводилось в жизни видеть камня лучше этого, а ведь он был
хозяином отеля и повидал много замечательных алмазов на своих постояльцах.
- Она с нежностью вглядывалась во влажную глубину бриллианта. - О, нет
ничего на свете лучше такого камня - нет, ничего! - словно выдохнула она.
Глаза ее засветились. И впервые за время разговора он услышал в ее голосе
неподдельную искренность и естественность.
- Я могла бы всю жизнь, не отрываясь, смотреть на прекрасный камень, и,
если он действительно хорош, мне не важно, что он из себя представляет и
откуда взялся. Па знал, как я люблю драгоценные камни, и всегда покупал их
у своих постояльцев. Коммивояжеры очень любят бриллианты, но не всегда
могут отличить хороший камень от плохого. Па удавалось выгодно покупать
их, - сказала она задумчиво, сжимая свои хорошенькие губки, - но он всегда
брал только самые лучшие, а потом обменивал их, если была возможность, на
те, что были еще прекраснее. Иногда за один камень он мог отдать два-три,
если в них был хоть малейший дефект, но зато получал взамен по-настоящему
прекрасный бриллиант. Он знал, что я люблю только очень хорошие камни. Ах,
как я люблю их! Они лучше людей. Они всегда при тебе и всегда прекрасны!
- Мне кажется, я знаю одно ожерелье, которое понравилось бы вам, если
вы действительно любите такие вещи, - произнес Тарвин спокойно.
- Правда? - Ее лицо засветилось от радости. - А где же оно?
- Очень далеко отсюда.
- А, знаю, у Тиффани!* - воскликнула она. - Знаю я вас! - добавила она,
возвращаясь к привычной, несколько искусственной интонации.
- Нет. Намного дальше.
- Где же тогда?
- В Индии.
На мгновение она с интересом уставилась на него.
- Расскажите же мне, какое оно, - попросила она. И снова ее отношение к
Тарвину и манера речи изменились. Был лишь один предмет, заставлявший ее
быть серьезной. - Оно и в самом деле прекрасно?
- Оно не просто прекрасно - оно прекраснее всего на свете, - сказал
Тарвин и остановился.
- Ну же! Не мучайте меня! - воскликнула она. - Из чего оно?
- Из бриллиантов, жемчужин, рубинов, опалов, бирюзы, аметистов,
сапфиров - их не счесть. Рубины величиной с ваш кулак, алмазы размером с
куриное яйцо - им цены нет, это целое состояние.
Она затаила дыхание. Потом, после длинной паузы, вздохнула: "О!" и,
наконец, прошептала томно, рассеянно, страстно: "О!"
- И где же оно все-таки? - вдруг резко спросила она.
- Висит на шее идола где-то в Раджпутане. Вы хотите, чтобы оно было
вашим? - спросил он тоном жестким и неумолимым.
- Да, - ответила она, засмеявшись.
- Я достану его для вас, - сказал Тарвин просто.
- Да, достанете! - Она надула губки.
- Достану, - повторил Тарвин.
IV
В Топазе президент "Трех К" занял комнаты в отеле, что стоял у железной
дороги, и задержался еще на день. Тарвин и Шерифф завладели им, показывая
ему город и его, как они говорили, "природные богатства". Тарвин
отправился с президентом за город и под открытым небом, посреди широкой
равнины, в виду покрытых снежными шапками гор пустился в рассуждения о
том, что Топаз было бы целесообразно и даже необходимо сделать конечным
пунктом новой железнодорожной ветви и назначить здесь управляющего,
построить мастерские и паровозное депо.
Тарвин обещал президенту, что, если он даст шанс его родному городу,
Топаз окажется достойным и не подведет. Президент должен был ответить лишь
на один вопрос: какой город более достоин такого уникального шанса - Топаз
или соседний Растлер, по мнению же Тарвина, тут и выбирать было нечего.
Главное, с чем приходится считаться, говорил он, это характер жителей
города. Обитатели Растлера - словно сонные мухи, и все это знают: там нет
ни торговли, ни промышленности, там нет энергии, нет денег, нет жизни. А
теперь взгляните на Топаз! Характер его жителей виден сразу, стоит лишь
пройтись по его улицам. Вот уж кто давным-давно пробудился, не то что
спящий мертвым сном Растлер. Жители Топаза живут ради бизнеса, ради дела,
они верят в свой город и готовы все свои деньги поставить на эту лошадку.
И, несмотря на все эти пропагандистские речи, внутренний голос
подсказывал, что ему не удастся убедить президента, и сейчас, в преддверии
грядущей неудачи, горечь поражения, которое он потерпел от Кейт, стала еще
острее. Он виделся с Кейт после возвращения из Кэнон-Сити и знал, что
разве только чудо смогло бы удержать ее от отъезда в Индию через три дня.
Он смог забыть о существовании Кейт на то время, пока боролся за Топаз,
но после прощания с Матри внезапная острая боль напомнила ему о ней. Он
взял с нее обещание отправиться вечером к Горячим Ключам вместе с
компанией приглашенных. Он ждал этой поездки, потому что это была его
последняя надежда. Он хотел в последний раз объясниться с ней.
Поездка на Горячие Ключи задумывалась для того, чтобы показать
президенту и его жене, какой зимний курорт нужно построить в Топазе в
будущем; гости согласились отправиться туда вместе с компанией, на скорую
руку собранной Тарвином. В надежде улучить минутку для спокойного
разговора с Кейт он пригласил еще трех мужчин - почтмейстера Максима,
Хеклера, издателя топазской газеты "Телеграмма" (оба были его коллегами по
торговой палате), и одного симпатичного англичанина по имени Кармейтен. Он
рассчитывал, что они займут беседой президента и тогда удастся выкроить
полчаса на разговор с Кейт, не нанося ущерба делам города. Ему вдруг
пришло в голову, что к этому моменту президент может захотеть обновить
свои впечатления о городе, а Хеклер был именно тем человеком, который мог
сослужить здесь хорошую службу.
Тарвин придержал свою лошадь и, приотстав немного от группы, оказался
вровень с Кейт. Кармейтен, с которым он был в приятельских отношениях,
сразу уступил ему свое место рядом с Кейт и помчался вперед, догонять
остальную компанию.
Она подняла на Тарвина свои выразительные глаза, лишь только он осадил
лошадь рядом с нею, и безмолвно умоляла его избавить их обоих от
продолжения безнадежного спора, но лицо Тарвина окаменело, и даже голос
ангела не тронул бы сейчас его сердца: он не стал бы слушать его.
- Я опять утомляю вас этим разговором, я знаю, Кейт. Но я должен
поговорить с вами о вашей поездке. Я должен спасти вас.
- Не старайтесь больше, Ник, - ответила она мягко. - Пожалуйста, не
надо. В этом - спасение моей души. Это единственное, чего я по-настоящему
хочу. Мне иногда кажется, что, может быть, для этого я и родилась на свет.
Ведь все мы для чего-то приходим в этот мир, Ник, разве не так, даже если
дело, ради которого мы существуем, крохотное и скромное и другие его и
вовсе не замечают? Я должна сделать это, Ник. Помогите мне в этом.
- Пусть меня... пусть меня поколотят, если я соглашусь на это! Вы
хотите, чтобы я облегчил вашу задачу? Я же постараюсь осложнить ее. Вот
для чего я тут. Все здесь идут на поводу у каждого вашего желания, пусть
даже оно и дурно. Ваши отец и мать позволяют вам делать все, что
заблагорассудится. Они даже и не подозревают, на какую плаху вы кладете
свою драгоценную голову Я вам не сумею заменить ее новой. А вы сумеете?
Мысль об этом придает мне силы и решимость. Но похоже, что моя решимость
вам отвратительна.
Кейт засмеялась.
- Да, Ник, вы стали просто отвратительны. Но я ничего не имею против.
Мне даже, кажется, нравится ваше беспокойство обо мне. Если бы я вообще
могла остаться здесь ради кого-то, то я бы сделала это ради вас. Вы ведь
мне верите, Ник?
- О, верю и благодарю вас к тому же. Но что мне это даст? Мне нужна не
вера. Мне нужны вы.
- Я знаю это, Ник. Знаю. Но Индии я нужна больше, чем вам - нет, не я
сама, а то, что я смогу там сделать и что смогут сделать женщины вроде
меня. Я слышу крик: "Приди и помоги нам!", и пока я его слышу, не будет
мне радости ни в чем. Я могла бы стать вашей женой, Ник. Это нетрудно. Но
пока этот крик звучит у меня в ушах, каждый миг превратится для меня в
пытку.
- Это жестоко по отношению ко мне - говорить о пытке, - произнес Ник,
печально разглядывая скалы возвышавшиеся над ними.
- О нет. К вам мои слова не относятся.
- Да-да, вот именно, ко мне все это отношения уже не имеет, - ответил
он и плотно сжал губы.
Она не утерпела и улыбнулась, глядя ему в лицо.
- Я никогда не выйду замуж ни за кого другого, Ник, если вам от этого
будет легче, - сказала она с внезапной нежностью в голосе.
- Но за меня вы замуж не выйдете?
- Нет, - ответила она тихо и просто, но твердо.
Он с горечью выслушал этот ответ и некоторое время молча размышлял над
ним. Они ехали шагом, и он, опустив поводья, сказал.
- Ну, ладно. Не во мне дело. Во мне говорит не один эгоизм, дорогая
моя. Да, я хочу, чтобы вы остались здесь ради меня, единственно ради меня,
я хочу, чтобы вы всегда были рядом со мной, я хочу вас, вы нужны мне. Но я
прошу вас остаться вовсе не из-за этого. Я просто думать не могу о том,
как вы бросаетесь в опасную пучину - беззащитная, одинокая, почти
девчонка. Да я спать из-за этого по ночам не могу. Я и помыслить об этом
никак не отважусь. Это чудовищно. Это страшно. Это нелепо, наконец. Вы не
должны этого делать.
- Я не должна думать о себе, - ответила она дрожащим голосом. - Я
должна думать о них.
- А я должен думать о вас. И вы меня не подкупите, не заманите ничем,
не принудите думать о ком-нибудь другом. Вы все принимаете слишком близко
к сердцу. Милая моя, - он умолял ее, понизив голос, - вы что, несете
ответственность за все несчастья в мире? Со всех сторон нас окружают
страдания и боль Разве вы можете уничтожить их? Где бы вы ни были, всю
жизнь в ваших ушах будут звучать стоны миллионов несчастных, несмотря на
все ваши усилия помочь им. И никому из нас от этого не уйти И никогда не
избавиться Это та цена, которую мы платим за то, что осмеливаемся быть
счастливыми хоть на мгновение.
Он взял ее руку в свою (она не отняла ее) и стал говорить ей что-то
кротко и нежно, как огорченному ребенку. И в эту секунду, что длилась и
длилась, Тарвин сдался - нет, он не отказался от Кейт и от своей любви, от
своего твердого намерения вернуть ее. Он поставил крест лишь на своем
желании удержать ее дома. Пусть едет, если ей этого так хочется. Но их
теперь будет двое.
Когда они добрались до Горячих Ключей, Тарвин немедленно воспользовался
возможностью заговорить с миссис Матри, которая, кажется, тоже ждала
этого. В то время, как Шерифф показывал президенту бившие из-под земли
источники, окутанные паром, - места, где уже сегодня можно было купаться,
а завтра предполагалось построить гигантский отель, Тарвин отвел миссис
Матри в сторону. Кейт, пряча от цепкого взгляда миссис Матри свои
покрасневшие от слез глаза, осталась с отцом.
- Вам действительно хочется иметь это ожерелье? - спросил он резко.
Она снова засмеялась, и смех ее был серебристым, звонким и веселым, но
и на этот раз в нем был налет искусственности, всегда присутствовавший в
ее поведении.
- Хочется? - переспросила она. - Конечно, хочется. А еще мне хочется
луну с неба.
Тарвин прикоснулся к ее руке, словно перебивая ее и извиняясь за это.
- У вас оно будет, - сказал он со всей определенностью.
Она перестала смеяться и даже побледнела - такое впечатление произвела
на нее его решимость.
- Что вы имеете в виду? - быстро переспросила она.
- Понравится ли оно вам? Доставит вам радость и удовольствие? Что вы
готовы сделать для этого?
- На четвереньках доползти до Омахи, - ответила она с искренностью, не
уступавшей его серьезности. - Нет, до самой Индии.
- Отлично, - решительно сказал Тарвин. - Тогда все улажено. Послушайте,
я хочу, чтобы "Три К" остановили свой выбор на Топазе. Но вы этого тоже
должны захотеть. По рукам?
- Но вы же не можете...
- Ерунда. Мое дело - сделать то, что я вам обещал. Справитесь ли вы со
своей задачей?
- Вы хотите сказать... - начала она.
- Да, - кивнул он, перебив ее. - Именно так. Сможете ли вы устроить
это?
Стиснув зубы и сжав кулаки, да так, что ногти вонзились в ладони, но не
теряя самообладания, он ждал ответа.
Она, словно упрекая, наклонила набок хорошенькую головку и посмотрела
на него. В ее взгляде угадывался вызов. Медля с ответом, она будто
дразнила его надеждой.
- Как я понимаю, - сказала она наконец, мечтательно улыбаясь, - Джим
всегда делает то, о чем я прошу его.
- Тогда договорились?
- Да, - ответила она.
- Давайте вашу руку
Их руки соединились, и какое-то мгновение они стояли рядом, пристально
вглядываясь в глаза друг другу.
- Вы достанете его мне? Обязательно?
- Да.
- И не откажетесь от своих слов?
- Нет.
Он сжал ее руку, да так, что она вскрикнула.
- Ой! Мне больно!
- Хорошо, - ответил он хриплым голосом, отпуская ее пальцы. - Мы
заключили сделку. Завтра я отправляюсь в Индию.
V
Тарвин стоял на платформе железнодорожной станции Равут и смотрел на
облако пыли, скрывавшее от глаз удалявшийся бомбейский почтовый поезд.
Когда он исчез из виду, нестерпимый жар, исходивший от щебенчатой насыпи,
начал донимать его, и Ник, сощурившись, обратил свой взор на край, куда
прибыл - на Индию.
Проехать четырнадцать тысяч миль оказалось до смешного просто. Сначала
он почти неподвижно лежал в корабельной каюте, потом, сняв пиджак, в одной
рубашке, растянулся на кожаном диване в поезде, который доставил его из
Калькутты в Равут. Если это путешествие и можно было назвать долгим, то
лишь потому, что перед глазами у него больше не было Кейт, зато он все
время думал о ней. Но разве ради этого он приехал сюда - ради того, чтобы
лицезреть безлюдную желтую пустыню Раджпутана и уходящие вдаль рельсы? От
этой пустоты у него дрожь пробежала по коже. Он понял, что на станции
Равут давно поставили крест. Станцию покинули навсегда, и ощущение это
усиливали парящие повсюду запустение и заброшенность. На всем лежала
какая-то кладбищенская печать. Мрачная основательность станционного
здания, построенного из пиленого камня, прочная, камнем же выложенная
платформа, выведенные с математической аккуратностью буквы названия
станции - все это не вселяло никакой надежды на лучшее будущее. И даже
новая железнодорожная линия не спасла бы этот транснортный узел.
Честолюбия он был лишен напрочь. Это место принадлежало правительству.
И куда ни глянь, нигде ни зеленой травинки или листка, ни одной изогнутой
линии, радующей глаз, ничего, что сулило бы продолжение жизни. Лишь
розовато-лиловое ползучее растение, что часто встречается вблизи
железнодорожного полотна, уныло погибало от недостатка человеческого
участия и внимания.
Однако от сильной тоски по родине Тарвина спасло здоровое человеческое
негодование. Толстый темнокожий мужчина, одетый во что-то белое и
полупрозрачное, в черной бархатной шапочке, вышел из станционного здания.
Местный житель, он же здешний железнодорожный начальник, обратил на
Тарвина не больше внимания, чем на окружающую безжизненную природу: в
сторону Ника он попросту не взглянул. В Тарвине проснулось нечто похожее
на сочувствие к бунтовавшему Югу*.
- Когда пойдет следующий поезд на Ратор? - спросил он.
- Нет никакого поезда, - ответил человек, тщательно подбирая слова и
делая между ними паузы. Его речь звучала отрешенно и безлично, как звук
фонографа.
- Нет поезда? А где у вас расписание? Где путеводитель? Где указатель?
- Совершенно нет - абсолютно нет - никакого поезда.
- Тогда какого дьявола вы тут сидите?
- Сэр, я начальник этой станции, а здесь запрещается богохульствовать в
разговоре со служащими этой компании.
- Ах вот как, начальник станции? Значит, запрещается, да? Так вот, друг
мой, слушайте меня, вы, начальник станции, где даже поезд не
останавливается, а надо выпрыгивать на ходу... Если вы дорожите своей
жизнью, то говорите немедленно, как добраться до Ратора - ну же!
Человек молчал.
- Так что же мне делать? - возопил Запад.
- А мне почем знать? - ответствовал Восток.
Тарвин уставился на темнокожее существо в белом, оглядывая его снизу -
начиная с хороших кожаных туфель и ажурных носков, натянутых на толстые
икры, и кончая черной бархатной шапочкой. Взгляд восточного человека,
бесстрастный и невозмутимый, как величественные фиолетовые горы,
возвышавшиеся за станцией, заставил его на мгновение задуматься, стоило ли
ради Кейт и ради Топаза приезжать сюда. Эта богохульная мысль, говорившая
об утрате веры и крепости духа, только мелькнула в душе и исчезла.
- Ваш билет, пожалуйста, - сказал бабу*.
Чем дальше, тем хуже. Выходит, борись, отчаивайся, люби да хоть умирай
у его ног, это существо будет лишь равнодушно исполнять свои обязанности,
отбирая билеты у пассажиров.
- Слушайте-ка, вы, - крикнул Тарвин, - мошенник в начищенных штиблетах,
вы, желтоглазая алебастровая колонна... - Но продолжить он не смог - его
речь превратилась в крик отчаяния и ярости. Пустыня равнодушно поглотила
все звуки, а бабу с ужасающим спокойствием повернулся спиной к Тарвину,
прошествовал в станционное здание и закрыл дверь за собой.
Тарвин, подняв брови и выразительно насвистывая, позвякивал в кармане
монетой в двадцать пять центов и рупией. Окошечко билетной кассы
приоткрылось, и показалось бесстрастное лицо индуса.
- Говоря как офисьяльное лицо, могу сообщить вам, что ваша честь может
добраться до Ратора при посредстве телеги, запряженной буйволами.
- Найдите мне телегу, - сказал Тарвин.
- Ваша честь пожалует мне комиссионные за посредничество?
- Разумеется!
Голова в черной шапочке хорошо постигала сказанное только тогда, когда
оно сопровождалось соответствующим тоном.
Окошечко закрылось. А потом, но отнюдь не сразу, раздался протяжный
рев, который можно сравнить разве что с ревом утомленного колдуна, снова и
снова вызывающего дух, не желающий являться.
- Моти! Моти! О-о-о!
- Ах так, значит, есть и Моти, - прошептал Тарвин и, перепрыгнув через
низенькую каменную ограду, с саквояжем в руках прошел через билетную кассу
и ступил на землю Раджпутаны. Его всегдашняя веселость и уверенность в
себе вернулись к нему вместе с надеждой двинуться в путь.
Между ним самим и фиолетовым полукружьем гор лежало пятнадцать миль
бесплодной никчемной холмистой земли, кое-где усеянной обломками скал и
деревьями, лишенными листвы, пострадавшими от засухи, покрытыми пылью,
бесцветными, как выгоревшие на солнце локоны живущего в прериях ребенка.
Если смотреть направо, то где-то очень-очень далеко мерцала серебристая
вода соленого озера и в голубой дымке смутно угадывались очертания густого
леса. Угрюмая, безлюдная, знойная пустыня, иссушенная бронзовым солнцем,
вызывая чувство тоски по дому, поражала сходством с родными прериями и в
то же время непохожестью на них.
Откуда-то из-под земли - а по сути дела, как он чуть позже рассмотрел,
из маленького пятнышка между двух набежавших друг на друга холмов, - из
крохотной деревушки показался столб пыли, в центре которого катилась
запряженная волами телега. Отдаленный скрип колес по мере приближения
телеги превратился в настоящий визг; Тарвину был хорошо знаком этот звук:
когда груз, шедший в Топаз, спускался под уклон, приходилось нажимать на
тормоз и раздавался жуткий скрежет. Но здесь не было никакого груза.
Колеса представляли собой распиленные комли деревьев - по большей части
необработанные и незакругленные. Четыре не очищенных от коры жерди
скрепляли углы телеги, сетчатые борта которой были сплетены из волокон
дерева какао. Два буйвола, чуть покрупнее ньюфаундлендов, но меньше, чем
коровы олдернейской породы*, тянули телегу, в которой нельзя было бы
уместить и половину груза, обычного для лошади.
Телега подкатила к станции, и буйволы, оглядев Тарвина, улеглись на
землю. Тарвин уселся на свой саквояж, подпер голову руками и, благодушно
рассмеялся.
- Ну же, пришел ваш черед, - поучал он бабу, - торгуйтесь. Я не
тороплюсь.
И началась сцена, исполненная красноречия и буйства. Скандал в
Ледвиллском картежном притоне был лишь слабой копией их препирательств. С
начальника станции словно ветром сдуло его недавнюю невозмутимость. Он
витийствовал, жестикулировал, проклинал и взывал; возница же, совершенно
голый, если не считать голубой набедренной повязки, ни в чем ему не
уступал. Оба указывали на Тарвина; казалось, они спорили о его
происхождении и его родословной; но насколько Тарвин мог понять суть их
спора, они прикидывали, сколько он весит. Когда они уже было пришли к
полюбовному соглашению, разногласия вспыхнули вновь и пришлось все
начинать сначала, то есть вновь оценить как самого Тарвина, так и
трудности путешествия в Ратор.
Первые десять минут Тарвин аплодировал то начальнику станции, то
вознице, бесстрастно стравливая их друг с другом. Затем он умолял их
прекратить препирательства, но, когда они не вняли его мольбам, он вдруг
почувствовал, что зной становится нестерпимым, и стал поносить их на чем
свет.
Возница на минуту замолчал в изнеможении, и тут бабу повернулся к
Тарвину и, схватив его за руку, закричал, а точнее, завопил:
- Все уладить, сэр! Все уладить! Этот человек - он человек совсем не
образованный, сэр. Вы давать деньги мне, я все уладить.
С быстротой мысли возница схватил Тарвина за другую руку и на каком-то
незнакомом языке умолял не слушать его посредника-противника. Когда Тарвин
сделал шаг назад, они последовали за ним, воздев руки в мольбе и
возмущении, при этом начальник станции сразу разучился говорить
по-английски, а возница забыл о том, что к белому человеку следует
относиться с уважением.
Тарвин, вырвавшись из их рук, швырнул свой саквояж в телегу, запрыгнул
в нее сам и крикнул единственное известное ему индийское слово. К счастью,
оказалось, что это слово приводит в движение всю Индию - "Чалло!", что в
переводе означает "Поехали!".
Итак, оставив позади раздор и отчаяние, Николае Тарвин из штата
Колорадо двинулся в путь по пустыне Раджпутана.
VI
Под влиянием некоторых обстоятельств четыре дня могут превратиться в
вечность. Этих-то обстоятельств Тарвин и хлебнул сполна, путешествуя в
телеге, с которой он сполз лишь через девяносто шесть часов после того,
как буйволы, лежавшие в пыли на станции Равут, поднялись на ноги. Они
тянулись и не кончались, эти часы, как сводящий с ума, скрипучий, покрытый
пылью медленный караван. За час буйволы проходили две с половиной мили.
В Топазе - в благословенном, счастливом Топазе! - кто-то успевал
разбогатеть и разориться, пока повозка медленно продвигалась вперед по
раскаленному докрасна высохшему руслу реки, зажатому между двумя песчаными
горами.
Большие серые журавли с высоко поднятыми ярко-алыми головками гордо
прогуливались по высокой траве, растущей в небольших болотцах у подножия
холмов. Бекас и перепелка даже не утруждали себя тем, чтобы вылететь прямо
из-под ног буйволов, и однажды утром на сверкающем в лучах рассвета утесе
Тарвин увидел двух молодых пантер, играющих друг с другом, как котята.
Отъехав на несколько миль от Равута, возница вынул откуда-то снизу,
из-под сиденья, саблю, которую повесил себе на шею, и время от времени
подгонял ею буйволов. Тарвин заметил, что в этой стране все ходили
вооруженные, как и у него на родине. Но ему пришло в голову, что топорно
сработанный кусок стали длиной в три фута не шел ни в какое сравнение со
столь быстрым оружием, как его тонкой работы револьвер.
Раз он вскочил на ноги в повозке и громко закричал, потому что ему
показалось, что он видит белое полотно так хорошо знакомого американского
фургона переселенцев. Но оказалось, что это всего-навсего огромный воз
хлопка, который тащили шесть буйволов и который то поднимался по гребню
горы, то нырял вниз. И на протяжении всего пути его жгло палящее индийское
солнце, а он только диву давался, как это он. мог в свое время осмелиться
восхвалять жаркое солнце Колорадо, светившее круглый год. На рассвете
скалы блистали, как алмазы, и в полдень было больно смотреть на речной
песок, сверкавший миллионами искр. В вечернюю пору поднимался холодный
сухой ветер, и горы, лежащие у горизонта, в свете заходящего солнца
окрашивались в сотни цветов. И тут Тарвин понял смысл выражения
"блистающий Восток", ибо горы превращались в груды рубинов и аметистов, а
туман в долинах между скалами становился опаловым. Лежа на спине в
повозке, Ник смотрел на небо, мечтал об ожерелье под названием Наулака и
спрашивал себя, сможет ли оно соперничать с этой великолепной природой.
"Облака знают о моем замысле и не собираются в тучи, - думал он. - Это
доброе предзнаменование."
Он вынашивал в душе простой и ясный план покупки Наулаки: чтобы
заплатить за нее хорошую цену, надо собрать деньги с жителей Топаза, для
чего, в свою очередь, выпустить облигации, конечно, не объявляя об
истинной цели этой операции. В Топазе это вполне возможно - так, во всяком
случае, казалось Тарвину, а если бы махараджа* заломил слишком высокую
цену, то можно было бы учредить синдикат.
Раскачиваясь из стороны в сторону, получая синяки и шишки от ударов о
борта повозки, Тарвин думал о том, где теперь Кейт. Если все складывалось
хорошо, то к этому времени она могла уже быть в Бомбее. Он пришел к этому
выводу, тщательно изучив ее маршрут; но девушка, путешествующая без
попутчиков, не смогла бы перебраться из одного полушария в другое так же
быстро, как свободный, ничем не связанный мужчина, подогреваемый любовью к
ней и к Топазу. Возможно, она задержалась на какое-то время в Бомбее, в
миссии Зенана, потому что нуждалась в отдыхе. Он отказывался от мысли, что
она могла заболеть дорогой. Нет, она отдыхала в Бомбее, запасалась
необходимыми вещами в дорогу, впитывала в себя чудеса этой незнакомой
страны, которые он столь презрительно отринул, пустившись в путь; самое
позднее через несколько дней она должна быть в Раторе, конечном пункте его
путешествия.
Он улыбнулся и почмокал губами от удовольствия при мысли об их скорой
встрече. Ему было приятно и весело представлять себе, что она сейчас
думает о нем и о его местонахождении.
Он выехал из Топаза в Сан-Франциско ночным поездом, когда прошло чуть
более суток после его разговора с миссис Матри - не попрощавшись ни с кем
и никому не сказав, куда едет. Возможно, Кейт и удивилась тому, с каким
жаром он прощался с ней в тот вечер, у дома ее отца, когда они вернулись с
Горячих Ключей. Но она ничего не сказала ему, а он сумел уйти, не
проговорившись, хотя это и потребовало от него известных усилий. На
следующий день, потерпев при этом убытки, он продал несколько своих
городских участков - ему нужны были деньги на поездку; но никто не обратил
на это особого внимания, поскольку в интересах своего бизнеса он уже
неоднократно проделывал нечто подобное. И наконец, настал тот час, когда
он смотрел на мерцающие огни Топаза, стоя на задней платформе поезда,
медленно взбирающегося вверх к континентальному водоразделу, будучи в
полной уверенности в том, что город, ради которого он направился в Индию и
который ожидало благословенное процветание, этот город не сумел
"раскусить" Тарвина и догадаться о его благодетельном плане. А чтобы быть
уже окончательно уверенным в том, что город получит нужную версию его
внезапного исчезновения, Тарвин под строжайшей тайной поведал кондуктору,
как всегда, выкуривая с ним по сигаре, что намерен привести в исполнение
маленький план, связанный с добычей золота на Аляске, а для этого ему
потребуется пробыть там какое-то время.
Правда, Тарвина застал врасплох вопрос кондуктора о том, как же он
намерен поступить с выборами. Но и здесь он нашелся что ответить. Он
сказал, что этот вопрос уже решен. Чтобы объяснить кондуктору, каким же
именно образом был решен этот вопрос, он должен был бы посвятить его в
подробности еще одного плана, но поскольку и здесь нужна была строжайшая
тайна, то сделать это оказалось невозможно, да и не нужно.
Однако теперь он задавал себе вопрос, сработает ли его маневр и сдержит
ли миссис Матри свое слово: телеграфирует ли она в Ратор о результатах
выборов? Забавно, что пришлось поручить женщине эту миссию - дать ему
знать о том, стал ли он членом Законодательного собрания штата Колорадо
или нет? Но ведь она была единственным живым существом, знавшим его адрес,
а так как сама идея, кажется, нравилась ей и вполне вписывалась в их
"очаровательный заговор" (она называла это именно так), то Тарвин был
доволен.
Когда он успел вполне смириться с тем, что глазам его не суждено больше
увидеть белого человека, а ушам - услышать вразумительную речь, повозка
въехала в узкое ущелье между двумя горами и остановилась перед точной
копией здания станции Равут. Дом имел форму куба и был выстроен из
красного песчаника, но зато (Тарвин готов был встать перед ним на колени
за это) в нем было полно белых людей. Все они были раздеты почти донага и
лежали в шезлонгах на веранде, а рядом с каждым стоял видавший виды
чемодан из воловьей кожи.
Тарвин, с трудом распрямляя затекшие ноги, выбрался из телеги. Лицо его
превратилось в маску из пыли. Такую пыль оставляет после себя песчаная
буря или циклон. От заглаженных складок на его одежде не осталось и следа,
а его некогда черная американская визитка на четырех пуговицах стала
жемчужно-белой. Невозможно было сказать, где кончались его брюки и где
начинались ботинки - они сливались в одно целое. Пыль падала с него и
клубилась в воздухе при каждом его движении. Он было начал горячо
благодарить Господа за благополучное окончание путешествия, но мучительно
закашлялся от пыли. Протирая страдающие от режущей боли глаза, он шагнул
на веранду и произнес:
- Добрый вечер, джентльмены. Нет ли здесь чего-нибудь выпить?
Никто не приподнялся, чтобы поприветствовать его, правда, кто-то позвал
слугу. А один из присутствующих, человек с невыразительным бесцветным
лицом, одетый в просторное платье из тонкого желтого шелка, сидевшее на
его фигуре, как шелуха на высохшей скорлупе ореха, кивнул Тарвину и
спросил совершенно незаинтересованным тоном:
- А вы здесь от какой компании?
"Как? Неужели и здесь они тоже есть?" - подумал Тарвин, расценив этот
вопрос как тайный пароль, по которому коммивояжеры всегда и везде узнают
друг друга.
Он прошел вдоль длинного ряда и каждому с чистосердечной радостью и
благодарностью пожал руку и лишь потом задумался над тем, чем Восток
отличается от Запада, и спросил себя, неужели эти праздные, изнывающие от
безделья, неразговорчивые люди могли иметь какое-то отношение к той
профессии, с представителями которой в поездах и отелях он уже много лет
обменивался как товарами, так и занимательными житейскими историями и
политическими прогнозами? Нет, это были лишь их испорченные, слабые копии,
вялые пародии на тех проворных, агрессивных, веселых и наглых животных,
что назывались коммивояжерами Запада. Но, может быть, он не прав, и боль в
спине, напомнив о себе, заставила его признать это - может быть, все они
прибыли сюда, в это захолустье, где царили лень и запустение, при
посредстве телеги, запряженной буйволами, как выразился бабу.
Ему принесли большой стакан виски с содовой, и он засунул в него свой
нос и выпил все до дна; потом бросился в свободный шезлонг и снова оглядел
всю честную компанию.
- Кто-то из вас спросил меня, какую компанию я здесь представляю. Я
представляю здесь самого себя, так же как и все на этом свете. Я
путешествую ради удовольствия.
Он не успел сообразить, насколько нелепым было это заявление, ибо в
следующий момент раздался взрыв смеха: так смеются лишь те, кому давно не
удавалось повеселиться от души.
- Ради удовольствия! - воскликнул один из них. - Боже всемогущий!
Удовольствия! За удовольствием надо было ехать в другое место.
- Собственно говоря, а почему бы и нет? Да здесь скорее умрешь, чем
сделаешь какое-нибудь дело, - сказал другой.
- С равным успехом можно попытаться выжать кровь из камня. Я сижу тут
уже целых две недели.
- Вот это да! А чего же вы ждете?
- Мы все здесь сидим уже больше недели, - проворчал четвертый.
- Что же у вас тут за дело? Чем вы тут промышляете?
- Вы, наверное, американец, да?
- Да, я из Топаза, штат Колорадо. - Сказанное не произвело на них
никакого впечатления. С тем же успехом он мог бы говорить по-гречески. -
Так что же случилось?
- Ну как же, вчера король женился на второй жене. В городе до сих пор
бьют в гонг. Он пытается закупить обмундирование для нового кавалерийского
полка, который будет откомандирован в ведение правительства Индии, а кроме
того, он поссорился с политическим резидентом. Я целых три дня обивал
пороги дома полковника Нолана. Он говорит, что ничего не может сделать без
разрешения верховного правительства. Я хотел перехватить короля, когда он
выходит из дворца, чтобы поохотиться на кабанов. Я каждый день пишу
первому министру, если только не объезжаю город верхом на верблюде. А вот
вам пачка писем, в которой фирма спрашивает меня, почему я бездействую.
Минут через десять Тарвин начал догадываться, что все эти усталые,
измученные люди представляли интересы полдюжины различных фирм Калькутты и
Бомбея. Как и каждую весну, они без всякой надежды на успех осаждали
королевский дворец, пытаясь получить хоть что-то по счетам с должника,
которым был сам король. Его Величество заказывал все подряд, без разбору,
и в огромных количествах - расплачиваться же за покупки очень не любил. Он
покупал ружья, несессеры, зеркала, дорогие безделушки для каминной полки,
вышивки, сверкающие всеми цветами радуги елочные украшения, седла и сбрую,
почтовые кареты, экипажи с четверками лошадей, духи, хирургические
инструменты, подсвечники, китайский фарфор - поштучно или оптом, за
наличные или в кредит, как заблагорассудится Его Королевскому Величеству.
Теряя интерес к приобретенным вещам, он тут же утрачивал и желание платить
за них, так как мало что занимало его пресыщенное воображение дольше
двадцати минут. Иной раз случалось так, что сама покупка вещи
удовлетворяла его сполна, и ящики с драгоценным содержимым, прибывавшие из
Калькутты, оставались нераспакованными. Мир, воцарившийся в Индийской
империи, мешал ему взяться за оружие и направить его против своих
собратьев-королей, и он лишился единственной радости и забавы, которая
тешила его самого и его предков на протяжении целых тысячелетий. И все же
он мог играть в эту игру и сейчас, правда, в несколько видоизмененной
форме - воюя с приказчиками, тщетно пытающимися получить с него по счету.
Итак, по одну сторону стоял сам политический резидент государства,
посаженный на это место для того, чтобы обучать короля искусству
управления, и главное, экономии и бережливости, а по другую сторону -
точнее сказать, у дворцовых ворот, обыкновенно находился коммивояжер, в
душе которого боролись презрение к злостному неплательщику и присущее
каждому англичанину благоговение перед королем.
И когда Его Величество выезжал из дворцовых ворот, чтобы предаться
удовольствиям на кабаньей охоте, на конных бегах, на плацу, где перед ним
маршировали его войска, или в лавках, где он заказывал все новые и новые
никому не нужные безделушки, и даже тогда, когда он делал судорожные
попытки сладить со своими женщинами, которые знали о королевских счетах
значительно больше, чем даже сам премьер-министр, - он должен был
постоянно помнить об этих двух персонах - политическом резиденте и
торговом агенте. За всем этим стояло правительство Индии, категорически
отказывающееся гарантировать уплату долгов короля в время от времени
посылающее ему на синей бархатной подушечке усыпанные бриллиантами ордена,
призванные подсластить увещевания политического резидента.
- Я надеюсь, вы знаете, как заставить короля платить за это, - сказал
Тарвин.
- То есть как?
- Ну, у нас, в Америке, когда клиент ведет себя подобным образом,
обещая кредитору встретиться с ним в гостинице и не являясь туда, а на
следующий день обещает прийти в лавку и опять не платит, приказчик
говорит: "Отлично! Если вам угодно заплатить по счету за еду, за вино и
другие напитки, за сигары, выкуренные мной, покуда я ждал вашего прихода,
то я ничего не имею против. Пожалуйста! Я сумею скоротать время". И на
третий день он выставляет счет, в котором указан даже размер его проигрыша
в покер.
- А, это очень интересно. Но как ему удается включить все эти расходы в
счет?
- Он вносит их в следующий счет за те товары, что продает своему
клиенту. Цена на них в таком случае сильно возрастает.
- Мы и так можем назначить какую угодно цену. Трудность состоит лишь в
том, чтобы получить деньги.
- Понять не могу, откуда вы, ребята, в таком случае время берете, чтобы
транжирить его здесь попусту, - твердил Тарвин, заинтересованный
услышанным. - Там, откуда я приехал, люди путешествуют строго по
расписанию, и если коммивояжер опаздывает на день против договоренности,
он телеграфирует своему клиенту, чтобы тот пришел прямо на станцию, и пока
поезд стоит, он продает ему все свои товары. Да он весь земной шар успел
бы продать за то время, пока у вас здесь мимо проезжает телега. Что же
касается того, чтобы получить с короля деньги, то почему бы вам не
наложить арест на имущество старого греховодника? На вашем месте я бы
наложил арест на все его государство, на дворец, даже на корону. Да я бы
по суду признал его должником и привел бы приговор в исполнение - если
нужно, то и самолично. Я бы запер старика и сам управлял бы Раджпутаной за
него, если бы понадобилось. Но деньги с него я бы получил.
Улыбка сочувствия появилась на лицах присутствующих.
- Это потому, что вы просто не разбираетесь в здешних делах, - сказали
сразу несколько человек. И они принялись объяснять ему суть происходящего
во всех подробностях. Вся их былая вялость и лень вдруг пропали, и все они
заговорили хором, перебивая друг друга.
Чуть позже Тарвин понял, что сидевшие на веранде люди, хотя и
показались ему сначала ленивыми, вовсе не были дураками. Тихо лежать у
врат величия, наподобие нищих, и ждать своего часа - таков был их метод.
Времени уходило при этом много, но в конце концов им что-нибудь да
платили, особенно в том случае, как объяснил человек в желтом одеянии,
если удавалось склонить на свою сторону премьер-министра и через него
пробудить интерес и у королевских жен.
Мимолетное воспоминание о миссис Матри заставило Тарвина едва заметно
улыбнуться.
Человек в желтом продолжал свой рассказ, и Тарвин узнал, что главная
жена короля - убийца, отравившая своего бывшего мужа. Она лежала в
железной клетке в ожидании казни, когда король впервые увидел ее и
спросил, отравит ли она его, если он женится на ней - во всяком случае,
так гласит молва. Конечно, отвечала она, если он будет обращаться с ней
так же, как ее первый муж. В результате чего король женился на ней - во
многом ради прихоти, но главным образом потому, что пришел в восторг от
грубого ответа.
Эта безродная цыганка меньше чем за год повергла и короля, в его
государство к своим ногам - ногам, о которых злые языки говорили, что они
огрубели от долгих путешествий по извилистым тропам позора и скандала. Она
родила королю сына, который был ее гордостью и утехой ее честолюбия, и
после его рождения с новой силой стала добиваться власти. Верховная
власть, находившаяся за тысячу миль отсюда, чувствовала в ней силу, с
которой необходимо считаться, и недолюбливала ее за это. Седому
сладкоречивому резиденту, полковнику Нолану, жившему в розовом доме на
расстоянии полета стрелы от городских ворот, часто приходилось терпеть ее
дерзости. Ее последняя победа была особенно унизительной для него: узнав,
что канал, предназначенный для летнего снабжения города питьевой водой,
должен пройти по апельсиновому саду под ее окнами, она употребила все свое
влияние на махараджу, чтобы разрушить этот план. В результате махараджа
велел проложить канал в другом месте, что стоило ему четверти его годового
дохода и было сделано вопреки слезным увещеваниям резидента.
А цыганка Ситабхаи, спрятавшись за шелковыми занавесками, слышала и
видела спор между раджой и резидентом и ликовала.
Тарвин жадно внимал рассказу. Все услышанное было ему на руку, лило
воду на его мельницу, пусть даже и опрокидывало его первоначальные планы.
Перед ним открывался новый мир, в котором он плохо ориентировался, и, надо
было сказать себе честно, - мог действовать лишь по наитию, находясь в
постоянной зависимости от сиюминутного вдохновения. До того, как он ступил
на путь, ведущий к Наулаке, он и не мог ничего знать об этом мире, и
сейчас охотно выслушивал все, о чем рассказывали ему эти лениво
развалившиеся в шезлонгах люди. У него возникло чувство, что, может быть,
ему надо вернуться домой и снова приняться за азбуку. Что нравилось этому
странному существу, которое они называли королем? Что привлекало его? Чем
ему можно было угодить? И главное, чего он боялся?
Мысль Тарвина работала напряженно и быстро. Но вслух он произнес
другое:
- Неудивительно, что ваш король - банкрот. Ведь ему приходится
содержать такой двор.
- Он один из самых богатых князей в Индии, - ответил человек в желтом.
- Он сам не знает, чем владеет.
- Тогда почему же он не заплатит вам, а держит вас здесь в какой-то
сонной полудреме?
- Потому что он туземец. Он потратит сто тысяч фунтов на свадебный пир,
но задержит выплату двухсот рупий по счету на целых четыре года.
- Надо излечить его от этой болезни, - настаивал Тарвин. - Пошлите
шерифа - пусть наложит арест на те драгоценные камни, что украшают его
корону.
- Вы не знаете индийских князей. Они скорее оплатят ваш счет, чем
расстанутся с этими камнями. Эти камни священны. Они принадлежат
государству.
- Ах, как бы мне хотелось взглянуть на "Счастье Державы"! - воскликнул
один из присутствующих, о котором впоследствии Тарвин узнал, что он был
агентом калькуттской ювелирной фирмы.
- А что это? - спросил Тарвин небрежно, потягивая виски с содовой.
- Это Наулака. А разве вы не знаете?
Человек в желтом одеянии избавил Тарвина от необходимости отвечать.
- Да ладно вам! Все эти небылицы о Наулаке придумали жрецы.
- Не думаю, - рассудительно ответил агент ювелирной фирмы. - Когда я в
последний раз был здесь, король говорил мне, что однажды показал Наулаку
наместнику. Но он был единственным иностранцем, которому довелось увидеть
это чудо. Король уверил меня, что теперь и сам не знает, где ожерелье.
- Тьфу ты! Вы что, верите, что существуют изумруды в два дюйма в
разрезе? - спросил другой.
- Да, но это главный камень ожерелья, - сказал ювелир, - и я держу
пари, что это настоящий изумруд. Но поражает меня вовсе не это. Меня
удивляет, как эти парни, которые ничего не смыслят в таких вещах, как
алмаз чистой воды, сумели собрать в одно целое полдюжины превосходных
драгоценных камней, а всего их там около пятидесяти. Говорят, что собирать
камни на это ожерелье начали во времена Вильгельма Завоевателя.
- А, ну тогда у них есть еще в запасе годик-другой, - сказал Тарвин. -
Если бы мне дали восемь столетий, я бы и сам кое-что предпринял, чтобы
собрать вместе несколько драгоценных камушков.
Он полулежал в кресле, чуть отвернувшись в сторону от всей компании.
Сердце его билось учащенно. В его жизни бывало разное: в свое время он
торговал рудой, покупал и перепродавал земельные участки и скот. Бывали
минуты, когда он был на волосок от разорения и для этого нужно было
кому-то лишь глазом моргнуть или пальцем пошевельнуть. Но в его жизни не
было еще таких моментов, в которых, как сейчас, сосредоточилось восемь
столетий.
В глазах у всех, кто смотрел на него сейчас, мелькнуло что-то
напоминающее жалость.
- По пять превосходных экземпляров девяти разных видов драгоценных
камней, - начал перечислять ювелир, - рубин, изумруд, сапфир, бриллиант,
опал, кошачий глаз, бирюза, аметист и...
- Топаз? - спросил Тарвин уверенно, словно он был владельцем ожерелья.
- Нет, черный алмаз - черный, как ночь.
- Но откуда вы знаете все это? От кого вы это услышали? - спросил
Тарвин с любопытством.
- Из разговоров - интересных, но малодостоверных. Таким образом здесь
узнается все. Но сейчас остается лишь гадать, где находится ожерелье.
- Возможно, оно спрятано под полом в каком-нибудь городском храме, -
высказал предположение человек в желтом.
Тарвин, несмотря на все свое самообладание, не справился с собой и
вспыхнул: он уже видел, как перерывает весь город.
- А где... этот город? - спросил он.
Кто-то кивнул в ту сторону, где палило солнце, и он увидел скалу,
окруженную тремя рядами стен. Она ничем не отличалась от многочисленных
мертвых городов, мимо которых он проезжал в телеге. Над скалой возвышался
унылый темно-красный утес. К самому подножию скалы подступали желтые пески
пустыни, в которой нельзя было найти ни деревца, ни кустика и жить в
которой могли лишь дикие ослы да где-то в самом центре, говорят, и дикие
верблюды.
Тарвин долго разглядывал город сквозь трепещущее знойное марево и не
заметил там никаких признаков жизни, никакого движения. Было чуть позже
полудня, и все подданные Его Величества спали. И вот эта каменная глыба,
одиноко стоящая посреди пустыни, и являла собой видимую цель его
путешествия - тот Иерихон, штурмовать который он явился из Топаза.
Безрадостные мысли бродили в его голове. Интересно, думал он, если бы
кто-то приехал из Нью-Йорка в телеге, запряженной буйволами, лишь для
того, чтобы насвистывать веселый мотивчик у подножия Саугваш Рендж, каким
бы дураком я его считал!..
Он поднялся и размял уставшие, покрытые пылью ноги.
- Когда здесь становится достаточно прохладно, чтобы можно было
осмотреть город?
- Что-что вы собираетесь делать в городе? Осматривать
достопримечательности? Будьте осторожны. У вас могут быть неприятности с
резидентом, - дружески предупредил его один из англичан.
Тарвин никак не мог понять, почему прогулка по самому заброшенному из
всех виденных им городов могла сулить какие-то неприятности. Тем не менее
он промолчал, потому что находился в чужой, незнакомой стране, где все
было непривычно, за исключением, пожалуй, лишь некоторого стремления
женщин к власти над мужчинами. Он обязательно осмотрит этот город, и самым
тщательным образом. В противном случае, величественная лень, царившая в
городе (в нем так и не появилось никаких признаков жизни), поглотит и его
или превратит в сонного калькуттского коммивояжера. Тарвин начинал бояться
за себя.
Что-то надо сделать немедленно, пока голова еще работает. Он
расспросил, как пройти на телеграф, хотя, несмотря на наличие телеграфных
проводов, сильно сомневался в том, что в Раторе есть телеграф.
- Кстати, - крикнул ему вдогонку один из новых знакомых, - не забывайте
о том, что любую телеграмму, которую вы отправляете отсюда, показывают
королю.
Тарвин поблагодарил и, увязая в песке, потащился к оскверненной
мусульманской мечети, стоящей на обочине дороги, ведущей к городу. Теперь
здесь находился телеграф. Он шел и думал о том, что совет, который ему
дали напоследок, был весьма стоящим. Ему попался на глаза спешившийся
конный полицейский, крепко спавший на пороге мечети. Его лошадь была
привязана к длинной бамбуковой пике, воткнутой в землю. Других признаков
жизни он не встретил, если не считать голубей, сонно воркующих под темным
сводом арки.
Удрученный увиденным, Тарвин оглядывался в поисках бело-голубого
символа Западного Союза или чего-то иного, что служило бы ему заменой в
этой чуднОй стране. Он заметил, что телеграфные провода тянулись к
отверстию в куполе мечети. Под аркой он разглядел две или три низенькие
деревянные двери. Наудачу отворив одну из них, он чуть не наступил на
что-то теплое и мохнатое, вскочившее тут же на ноги с недовольным
мычанием. Тарвин едва успел отступить в сторону, чтобы пропустить
буйволенка. Нисколько не смущаясь, он открыл другую дверь и увидел
лестничный пролет шириной в восемнадцать дюймов. Он поднялся по нему не
без труда, прислушиваясь, не раздастся ли стук телеграфного аппарата. Но в
здании царила тишина, как в усыпальнице, которой оно когда-то служило.
Тарвин открыл еще одну дверь и оказался в комнате, куполообразный потолок
которой был украшен богатой ажурной резьбой, выкрашенной в варварски-яркие
цвета, и усеян мириадами крошечных зеркал. После кромешной темноты на
лестнице это пиршество красок и ослепительное сияние белоснежного пола
заставили его зажмуриться. И тем не менее тут, несомненно, находилась
телеграфная станция - на дешевом туалетном столике размещался аппарат явно
устаревшей конструкции. Солнечный свет проникал в комнату через отверстие
в куполе, сделанное для проводов и потом не заложенное.
Тарвин стоял, освещенный солнцем, и оглядывался по сторонам. Он снял
свою мягкую широкополую шляпу, слишком теплую для этого климата, и вытер
вспотевший лоб. Если бы некий недоброжелатель, спрятавшийся в этой
таинственной и прекрасной комнате и лелеющий злые замыслы по отношению к
Тарвину, увидел бы сейчас этого стройного и сильного человека, у него бы
пропала всякая охота нападать на него. Ник покрутил свои длинные усы,
спускавшиеся по углам рта и давно уже принявшие своеобразную форму из-за
привычки дергать их в раздумье, и произнес вполголоса несколько колоритных
замечаний, употребив слова, к которым стены этой комнаты не привыкли.
Разве был у него шанс связаться с Соединенными Штатами Америки из этой
пропасти забвения? Даже проклятие, сорвавшееся с его уст и возвратившееся
из глубины купола, показалось ему чужим и невыразительным.
На полу лежала какая-то фигура, укрытая простыней.
- Да, здесь нужен мертвец, чтобы вести дела в этом местечке! -
воскликнул Тарвин, обнаружив тело. - Эй, привет! Вставай-ка, дружище!
Человек ворча поднялся на ноги, сбросил с себя покрывало, и перед
Тарвином предстал заспанный туземец в костюме из серого атласа.
- Ой! - воскликнул он.
- Да-да, - ответил Тарвин невозмутимо.
- Вы хотите меня видеть?
- Нет, я хочу отправить телеграмму, если только в этой гробнице есть
электрический ток.
- Сэр, - ответил туземец приветливо, - вы пришли в нужное место. Я
оператор телеграфной связи и главный почтмейстер этого государства.
Он уселся на полуразвалившийся стул, выдвинул ящик письменного стола и
начал там что-то искать.
- Что вы ищете, молодой человек? Потеряли связь с Калькуттой и не
можете найти, да?
- Большинство джентльменов приносят свои собственные бланки, - отвечал
он, и в его мягкой и вежливой интонации прозвучало что-то похожее на
упрек. - Вот он, бланк. Карандаш у вас есть?
- Послушайте, я не хочу, чтобы вы утруждали себя из-за меня. Не лучше
ли вам пойти и снова лечь спать? Я сам отобью телеграмму. Какой у вас код
для связи с Калькуттой?
- Вы не знаете, как пользоваться аппаратом, сэр.
- Это я-то не знаю? Посмотрели бы вы, как я перехватываю телеграфные
сообщения во время выборов.
- Этот аппарат нуждается в о-очень умном обращении, сэр. Вы пишите свою
депешу, а я ее пошлю. Это будет настоящее разделение труда. Ха-ха-ха!
Тарвин написал такую телеграмму:
"Добрался до места. Помните про Три К. Тарвин".
Он указал тот адрес в Денвере, который дала ему миссис Матри.
- Ну же, пускайте ее да побыстрее! - сказал Тарвин, передавая бумагу
через стол улыбающемуся индусу.
- Хорошо. Не волнуйтесь. Я здесь для этого и нахожусь, - ответил
туземец, понимая, что клиент спешит.
- Дойдет ли она до места? - растягивая слова, задумчиво произнес
Тарвин, облокачиваясь о стол и глядя в глаза индийца в атласном одеянии.
Вид у него при этом был самый что ни на есть компанейский, словно
приглашающий телеграфиста посвятить его в подробности обмана, если,
конечно, здесь был какой-то обман.
- О, да, безусловно, завтра же. Денвер находится в Соединенных Штатах
Америки, - отвечал туземец, гордясь своими познаниями, как ребенок.
- Вашу руку! - воскликнул Тарвин, протягивая свою волосатую пятерню. -
Вы получили хорошее образование.
Он с полчаса дружески болтал с телеграфистом о предметах, знакомых им
обоим, и видел, как тот отбил телеграмму; при первом стуке аппарата его
сердце понеслось на родину, домой. Посреди разговора индиец внезапно
нырнул в ящик стола и, вытащив оттуда запыленную телеграмму, протянул
Тарвину, который тут же подверг ее самому внимательному осмотру.
- Не знаете ли вы какой-нибудь новый англичанин, приезжающий в Ратор,
по имени Терпин? - спросил он.
Тарвин на секунду остановил свой взгляд на адресе, потом разорвал
конверт и обнаружил, как и ожидал, что телеграмма была адресована ему. Она
была от миссис Матри, которая поздравляла его с тем, что он избран в
Законодательное собрание штата Колорадо большинством в 1518 голосов против
Шериффа.
Тарвин заревел от радости, исполнил боевой танец индейцев на белом полу
мечети и, вытащив из-за стола изумленного телеграфиста, закрутил его в
бешеном вальсе. Затем, отвесив низкий поклон совершенно сбитому с толку
индийцу и сказав на прощанье салям, он вылетел из мечети, размахивая
телеграммой над головой, и, дурачась и шаля, вприпрыжку побежал по дороге.
Когда Тарвин вернулся в гостиницу, он отправился принять ванну, где ему
предстояла серьезная битва с грязью и пылью, въевшейся в кожу. А в это
время на веранде коммивояжеры рассуждали о нем. Он с наслаждением отмокал
в громадной глиняной посудине, а темнокожий водонос обливал его с головой
из бурдюка с водой.
Чей-то голос, раздавшийся на веранде и прозвучавший чуть громче других,
долетел до Тарвина:
- Вероятно, он приехал сюда искать золото или нефть, но нам об этом не
скажет.
Сидя в ванне, Тарвин хитро подмигнул сам себе.
VII
На постоялом дворе, если стоит он посреди пустыни, обыкновенно не
бывает слишком много мебели или ковров. Стол, два стула, вешалка для
одежды на двери и перечень услуг с расценками - вот и все, что встретишь в
номере; постельные принадлежности путешественник привозит с собой. Тарвин
с интересом прочел перед сном прейскурант и обнаружил, что сие заведение
лишь с натяжкой можно было именовать отелем и что он не застрахован от
того, что, прожив здесь день и переночевав, не получит предупреждения и в
течение последующих двадцати часов не будет изгнан из этого неуютного
дома.
Прежде чем лечь спать, Тарвин попросил принести ему ручку и чернила и
на бланке своей компании написал письмо миссис Матри.
Этой ночью он видел во сне, как махараджа обменивал Наулаку на
земельные участки в Топазе, а сам Тарвин надевал ожерелье на шею миссис
Матри, в то время как спикер штата Колорадо объявлял, что с момента
прибытия "Трех К" Топаз официально провозглашается столицей Запада. Потом,
поняв, что спикером-то является он сам, Тарвин засомневался в истинности
этих слов и проснулся. Небо над Ратором уже начинало светлеть и звало на
подвиг не во сне, а наяву.
На веранде он столкнулся с седобородым солдатом-туземцем, приехавшим на
верблюде. Тот подал ему маленькую коричневую книжицу, весьма засаленную, с
надписью: "Прочтите и напишите, что ознакомились".
Тарвин расценил это новое обстоятельство как весьма интересное, но
внешне удивления не выразил. Он уже успел постичь одну из тайн Востока -
никогда ничему не удивляться. Он взял книжку и прочел на заложенной
странице следующее объявление: "Богослужение совершается по воскресеньям,
в гостиной резиденции, в 7.30 утра. Иностранцев ждет сердечный прием.
(Подпись) Л.Р.Эстес, Американская пресвитерианская миссия".
"Да, из-за ерунды здесь рано вставать не будут, - размышлял Тарвин. -
Служба в 7.30. Когда же они обедают?"
- Ну, и что мне с этим делать? - спросил он вслух у солдата. Верблюд и
всадник взглянули на него и что-то проворчали, уезжая. Их это не касалось.
Тарвин буркнул им вслед что-то нечленораздельное. Да, это не та страна,
где можно заниматься делами, когда стоит невыносимая жара. Он с
нетерпением ждал того момента, когда с ожерельем в кармане и вместе с Кейт
он вновь обратит свой взор на запад.
И первое, что он должен был сделать для достижения своей цели, -
нанести визит миссионеру. Он был американцем, и если кто и мог рассказать
Тарвину что-нибудь о Наулаке, так это был именно он. Кроме того, Тарвин
предчувствовал, что сможет узнать от него и про Кейт.
Дом миссионера, находившийся прямо у городской стены, был тоже из
красного песчаника. Он очень напоминал здание станции Раджпутана: голый
одноэтажный куб и кругом ни листика винограда, никакой другой зелени и
никаких признаков жизни. Но внутри дома, как выяснилось в следующий
момент, жили люди, сердечные и гостеприимные, оказавшие ему радушный
прием. Миссис Эстес была из породы тех добрых и милых женщин, что наделены
прирожденным даром вести хозяйство и способны даже пещеру превратить в
уютный дом. У нее было круглое, очень приятное лицо, нежная, мягкая кожа и
спокойные глаза счастливого человека. Лет сорока, с гладкими, зачесанными
назад еще не поседевшими волосами, она, чувствовалось, могла дать
отдохнуть душой любому, кто оказывался подле нее.
Не пробыв в доме и десяти минут, гость узнал, что они родом из Бангора,
штат Мэн, успел проникнуться к ним родственными чувствами, поскольку его
отец родился на ферме неподалеку от Портленда, и, в довершение всего, был
немедленно приглашен к завтраку.
В кармане у Тарвина, конечно же, оказалась карта Колорадо, и когда
разговор заходил то об одной части Соединенных Штатов, то о другой,
постепенно продвигаясь на запад, он раскладывал карту прямо на обеденном
столе, между вафлями и жареным мясом, и показывал, где расположен Топаз.
Он объяснил мистеру Эстесу, как новая железная дорога, идущая к северу и к
югу от города, вольет в Топаз новую кровь, а потом с нежностью добавил,
какой чудесный это городок, и рассказал, сколько новых зданий выросло в
нем за последние двенадцать месяцев и как они начали отстраиваться
буквально на следующий день после пожара. Пожар принес городу 100 000
долларов страховки, сказал Ник. Он не замечал, что в его рассказе было
много преувеличений. Расхваливая Топаз, он, может быть, и не ведал того,
что бросал вызов огромной пустыне, начинавшейся прямо за окном
миссионерского дома. Он не мог позволить Востоку поглотить его самого и
его родной Топаз.
- Мы ждем приезда молодой девушки, по-моему, из вашего штата, -
перебила его миссис Эстес, для которой все города Запада были на одно
лицо. - Кажется, она из Топаза, ведь так, Люсьен? Я почти уверена в этом.
Она встала из-за стола и подошла к своей рабочей корзинке за письмом,
которое подтверждало ее слова.
- Да, из Топаза. Некая мисс Шерифф. Она едет к нам из Зенанской миссии.
Может быть, вы знаете ее?
Тарвин складывал карту и не поднимал от нее глаз. Он ответил кратко:
- Да, я ее знаю. Когда она должна приехать?
- Теперь уже со дня на день.
- Мне жаль молодую девушку, которая едет сюда одна, без друзей, -
сказал Тарвин, - хотя я уверен, что вы замените ей их, - добавил он
торопливо, ища взгляда миссис Эстес.
- Мы постараемся сделать все, чтобы она не скучала по дому, - сказала
миссис Эстес, и в голосе ее прозвучала материнская нежность. - Ведь наши
дети, Фред и Лора, живут на родине, в Бангоре, - добавила она, помолчав.
- Вы окажете ей громадную услугу, - сказал Тарвин с бОльшим пылом и
благодарностью, нежели того требовали интересы Зенанской миссии.
- Могу я узнать, что привело вас сюда? - спросил миссионер, передавая
жене чашку, чтобы она налила еще чаю. Речь его звучала несколько
официально, а слова, казалось, заглушались густой и необыкновенно длинной
бородой цвета стали. Его суровое и вместе с тем великодушное лицо, манеры
резкие, но приятные, и прямой взгляд - все это импонировало собеседнику.
Это был человек со сложившейся твердой позицией, особенно в том, что
касалось местного населения.
- Собственно говоря, - ответил Тарвин совершенно спокойно, - я провожу
изыскания. - Он выглянул в окно, как будто ожидая, что сейчас из глубины
пустыни появится Кейт.
- А! Золото ищете?
- Н-ну, пожалуй, хотя и не только золото.
Эстес пригласил его выйти на веранду и выкурить по сигаре; жена
принесла шитье и села вместе с ними. Пока курили, Тарвин расспросил его о
Наулаке. Где это ожерелье? Что оно из себя представляет? - допытывался он
не таясь, но вскоре понял, что миссионер, хоть и был американцем, знал о
нем не больше ленивых коммивояжеров из гостиницы. Он знал, что Наулака
существует, но не встречал ни одного человека, видевшего ее собственными
глазами, если не считать махараджу. Тарвин выудил эту информацию из
миссионера, ведя разговор о предметах, интересовавших его намного меньше.
Но зато он начинал понимать ценность идеи о добыче золота, к которой Эстес
то и дело возвращался. Эстес был уверен, что Тарвин займется золотыми
приисками.
- Конечно, - согласился Ник.
- Но в реке Амет вы вряд ли найдете много золота, насколько мне
представляется. Туземцы уже сотни лет промывали его здесь время от
времени. Здесь ничего не найти, кроме того, что смыто илом с кварцитовых
скал в горах Гунгра. Но если я правильно понимаю, вы развернете здесь
работу в широких масштабах, верно? - спросил он, глядя на Тарвина с
любопытством.
- Да, конечно, в широких.
Эстес прибавил, что, наверное, Тарвин продумал, как справиться с
политическими осложнениями, которые могут возникнуть у него на пути. Ему
придется получить согласие полковника Нолана, а через него - и согласие
британского правительства в случае, если он собирается предпринять здесь
нечто серьезное. Но, по сути дела, ему надо будет получить от полковника
Нолана и разрешение на то, чтобы просто остаться в Раторе.
- Вы хотите сказать, что я должен внушить британскому правительству
мысль о том, что мое пребывание в Раторе - дело стоящее, и тогда оно
оставит меня в покое?
- Да, именно так.
- Ну что ж, я сделаю это.
Миссис Эстес, не поднимая головы, бросила взгляд на мужа. Она думала
по-своему, по-женски.
VIII
Тарвин узнал много нового за следующую неделю и, надев на второй день
своего приезда костюм из белого полотна, изменился не только внешне:
наряду с тем, что Запад называет "приспособляемостью", в нем появилось
желание постигнуть новую для него систему нравов, обычаев и традиций. Не
все он считал приемлемым, но это нужно было для доброго дела, и он
приложил усилия, чтобы его новые знания и навыки сослужили ему хорошую
службу и помогли добиться столь нужной встречи с единственным в стране
человеком, про которого было точно известно, что он видел предмет его,
Тарвина, тайной мечты. Эстес охотно представил его махарадже. Однажды
утром вдвоем с миссионером они сели на коней и отправились вверх по
крутому склону горы, на которой стоял дворец, высеченный из камня. Проехав
под высокой аркой, они оказались во дворе, мощенном мраморными плитами, и
там увидели махараджу с каким-то оборванцем-лакеем, обсуждающих
достоинства фокстерьера, лежащего у их ног.
Тарвин, не имеющий большого опыта общения с королями, ожидал, что
увидит важную персону, живущую в пышности и великолепии и при этом не
желающую платить по счетам, в отношении с которой нужна разумная
осторожность, но был не готов встретить неряшливо-бесцеремонного правителя
в будничном платье, избавленного от необходимости постоянно сдерживать
себя в присутствии официальных лиц и, главным образом, вице-короля -
английского наместника. Тарвин был поражен и причудливым соседством грязи,
и богатого убранства королевского двора. Махараджа оказался толстым,
добродушным деспотом, темнокожим и бородатым, одетым в зеленый бархатный
халат, украшенный золотыми веточками, и был очень доволен, что видит,
наконец, перед собой человека, не имеющего никакого отношения к индийскому
правительству и ни словом не упомянувшего о деньгах.
Лицо у него было обрюзгшее и тупое, с мешками под глазами, взгляд
усталый и безрадостный. Тарвину, привыкшему узнавать по лицам жителей
Запада об их истинных побуждениях, казалось, что в глазах махараджи не
было ни страха, ни желаний - а только вечная усталость. Смотреть в эти
глаза было все равно что заглядывать в жерло потухшего вулкана, глухой
рокот которого почему-то превратился в хороший английский язык.
Тарвин любил собак и страстно желал снискать расположение правителя
государства. Он был невысокого мнения о нем как о короле, но как собаковод
и как владелец Наулаки он был для Тарвина больше, чем брат - он был ему
как брат возлюбленной. Тарвин был красноречив и говорил о собаках со
знанием дела.
- Приходите еще, - сказал махараджа, в глазах которого вспыхнул огонь
неподдельного интереса, когда Эстес, несколько шокированный беседой на
столь приземленную тему, уводил с собой гостя. - Приходите сегодня
вечером, после обеда. Вы приехали из Нового Света?
Позднее, после вечерней дозы опиума, без которого ни один местный
житель не в состоянии ни говорить, ни думать, Его Величество король научил
игре пахиси* этого странного непочтительного иностранца, рассказывавшего
ем
