ться быть самим собой и
иметь право высказывать наравне со взрослыми свое мнение.

Когда-то я прочитал о том, что дети в первобытном обществе имели право
присутствовать на общих собраниях племени, и бывало, что по реплике
десятилетнего вносили изменения в какое-то решение. Какое доверие оказывали
там детям! Как это было для нас ни трудно, но мы старались избавляться от
авторитарности и с самого начала пытались строить жизнь семьи на
демократических началах: все, что касается общих дел или проблем, обсуждаем
вместе с детьми, причем первое слово предоставляем младшему, а затем - по
старшинству - очередь доходит до меня или до дедушки.

Иногда наши споры по наиболее острым вопросам мы записываем на магнитофонную
ленту, а спустя какое-то время возвращаемся к ним и продолжаем "скрещивать
шпаги" до тех пор, пока не придем к какому-нибудь общему мнению. При этом
можно доказывать, возражать друг другу, но оскорблять и "обзываться"
считается недопустимым.

Л.А.: Однако это бывает, когда у спорщиков не хватает других аргументов, и
они как петухи начинают наскакивать друг на друга. Тут очень помогает
какая-нибудь добрая шутка - она сразу снимает напряжение и разгорающуюся
неприязнь. Жаль, что не всегда хватает юмора на такую добрую шутку. Иногда
получается что-то столь неуклюжее, что больше напоминает насмешку, колкость,
иронию, а это только подливает масла в огонь. И страсти разгораются еще
больше. Приходится учиться и этому нужнейшему в жизни искусству - шутить,
находить смешное в самых, казалось бы, грустных ситуациях и безвыходных
положениях. Для этого иногда бывает достаточно просто взглянуть на себя со
стороны: надулись друг на друга, растрепались, раскраснелись - настоящие
петухи. Скажешь потихоньку: "Ку-ка-реку", - всем делается смешно, и злости
как не бывало!

Пока речь шла об обсуждении с детьми каких-то общих проблем, касающихся
семьи. Но ведь бывают и несогласия между взрослыми. Обычно от детей их
скрывают. А как делали мы? Вопрос этот непростой и даже в какой-то степени
больной для нас.

Дело в том, что мы волей-неволей с самого начала поставили себя в положение
спорящих чуть ли не со всем белым светом: многое в нашей семье было непохоже
на традиционное, привычное воспитание и воспринималось как вызов, нарочитое
пренебрежение общепринятыми нормами и воззрениями. Сейчас я понимаю, что это
отношение имело под собой какое-то основание - увлеченные удивительнейшим и,
в общем-то, новым для нас миром детства, мы забыли об окружающем нас мире
взрослых и невольно пренебрегли некоторыми законами этого мира.

С нами, наверное, происходило то же самое, что некогда случилось с Архимедом,
когда он с криком "Эврика!" бежал нагишом по улице, возбуждая у
добропорядочных граждан желание поймать осквернителя благопристойности и...

Нам тоже хотелось скорее рассказать людям о том, как много, оказывается,
могут дети, как с ними интересно и легко, если создать для них иные условия
жизни и изменить отношение к ним.

Мы не причесывали своих мыслей и поступков и забывали одеть их в приличные -
привычные? - одежды... Конечно, это раздражало очень многих, конечно, вокруг
нас и ребят постоянно кипели страсти и споры. Спорили и мы между собой,
иногда и при детях.

- На что вы обрекаете ребят? - возмущалась бабушка, моя мать. - Вы издергаете
их нервную систему, они не будут уважать ни вас, ни окружающих. Ты вспомни:
знали ли вы, дети, когда мы с отцом были не в ладу? Никогда! Мы перед вами
выступали всегда единым фронтом: никаких разногласий при детях у нас не было
и быть не могло. В этом была наша сила.

Я, сколько ни старалась, действительно не могла вспомнить ни одной ссоры
матери и отца и мучительно сомневалась в правильности собственной беспокойной
жизни. Но, сомневаясь, все-таки никак не могла предотвратить того, что уже
накатывалось на нас как лавина: сенсация, шумиха, вторжение в нашу семейную
жизнь многих незнакомых и не близких людей, которые тоже что-то предлагали,
отвергали, оценивали и спорили, спорили, спорили...

Вспоминая сейчас это трудное для нас время, я с горечью думаю о том, что
спорящие взрослые подчас забывали о том, что предмет спора - живые дети, и
допускали, даже педагоги, бестактные выводы, прогнозы и замечания по поводу
нынешней и будущей жизни наших ребятишек.

Мы поистине вызвали огонь не только на себя, но и - что страшнее! - на своих
детей. Но... сделать уже ничего не могли. Спрятать детей от всего этого можно
было только ценой притворства, обмана, в лучшем случае утаивания правды, но
на это мы не могли пойти ни за что! Вот и получилось так, что дети наши росли
в обстановке далеко не мирной, и опасений у меня самых разных до сих пор
предостаточно.

Но вот состоялся очень важный для меня разговор с моим совершеннолетним сыном
(я не называю ребят по именам не случайно - они сами так захотели). Я
спросила его, правда не без смущения, но без всяких подвохов и подходов:

- Как ты думаешь, это было очень плохо, что мы всегда спорили обо всем при
вас?

Он ответил, чуть помедлив и с некоторым недоумением:

- Почему плохо? Я считаю, что это вообще хорошо - слушать споры: интересно
сравнивать доводы, самому находить решение, независимо от того, кто как
сказал. Ведь вы же не заставляли меня и всех нас обязательно высказываться, и
мне не нужно было ни к кому подлаживаться - вот это-то и было здорово. Это,
наверное, хорошо учит мыслить. Помнишь, в Древней Греции так учили молодых:
они присутствовали при спорах признанных мудрецов, но сами не принимали в них
участия, не обязаны были присоединяться ни к той, ни к другой стороне. И так
учились думать.

Это было замечательно! Я просто воспрянула духом. Оказывается, дело было не в
том, что мы спорили, а в том, какое участие в этом принимали дети. Но ведь мы
действительно никогда не делали из них судей в наших спорах, не тянули их
каждый на свою сторону, не требовали высказаться и не возражали против их
участия в споре. Словом, они были свободны в своих размышлениях и
высказываниях. Так продолжается и сейчас.

Кроме того, у нас это все-таки не ссоры, а споры, не скандалы с явными или
скрытыми оскорбительными нападками, а честные поединки с желанием непременно,
самыми неотразимыми аргументами переубедить и убедить противника. Конечно,
без эмоций такие споры не обходятся. Бывает и прорвется: "Ты ничего не
понимаешь и не хочешь понять!" Бывают и слезы. Но все равно главным для нас
остается - найти истину, а не уязвить друг друга. Поэтому мы и стараемся
поскорее "отойти" и перестать сердиться друг на друга.

        Забота о других

Эта задача посложнее, чем просто заботиться о детях. И куда важнее. Я бы
сказала, что главная родительская забота и должна состоять в том, чтобы
научить детей быть заботливыми. Как? Много об этом приходится размышлять,
много огорчаться и радоваться. Итог всему можно было бы подвести такой: чтобы
дети росли внимательными и заботливыми, необходимы, по крайней мере, три
условия: во-первых, самим взрослым всегда друг о друге заботиться, только не
напоказ, а всерьез, чтобы это было в семье просто нормой отношений, как бы
нравственной средой обитания ребенка; во-вторых, с самого начала не отвергать
желания ребенка помочь, принимать его работу, пусть даже неумелую, всегда с
благодарностью ("Спасибо тебе, доченька. Ну что бы я без тебя делала...
Выручил ты меня, помощник ты мой золотой..."), а в-третьих, вместе с малышом
заботиться о ком-то, делать что-то для другого: папе, например, организовать
с детьми уборку дома в мамино отсутствие, а маме побеспокоиться о том, чтобы
к приходу папы с работы малыши вместе с нею приготовили для всех ужин и
накрыли на стол.

Простые, кажется, вещи, а сколько понадобилось нам времени, чтобы разобраться
в этом. Нас, правда, сильно выручало то, что мы в семье все очень расположены
друг к другу. Даже наши споры всегда доброжелательны, а дело каждого обычно
вызывает интерес у всех. Так у нас сложилось с самого начала, когда и
семьи-то еще никакой не было, а были только двое: ОН и Я. Буквально в первый
день знакомства, обедая вместе во время перерыва одного педагогического
совещания, мы разделили пополам между собой: он - яблоко, я - пирожное. Вот с
тех пор у нас и повелось: и горе, и радость, и работа, и забота - все
пополам.

Конечно, не обходится без ошибок и недоразумений, иногда комичных, а иногда
больно ранящих нас обоих. Не мудрено: ведь любовь и забота реализуются в
великом множестве разных поступков одного человека по отношению к другому:
как посмотрел; что сказал; как встретил и проводил; как слушает; почему
молчит; заметил ли; понял ли; когда улыбнулся, а когда нахмурился... - из
всего этого и многого другого складывается общий язык для понимания друг
друга, язык общения. А у каждого из нас этот язык был свой, во многом
непохожий на язык другого.

Не сразу сложилась у нас общая песня. Тем более что к дуэту нашему
присоединялись новые - детские - голоса, и наладить стройный хор из всего
этого многоголосья оказалось трудно. Так получилось, наверное, еще и потому,
что опыта жизни в большой семье у нас не было, и нам приходилось пробовать,
изобретать, мучиться там, где все должно бы получаться само собой.

Вот, допустим, одно время для нас было настоящей проблемой собрать всех к
столу. А все началось с... заботы о занятиях и делах каждого: дескать, дело
главнее еды. И пошло: пора обедать, а у всех еще какие-то дела неоконченные.
Обед стынет, я нервничаю... Так забота об одних вылилась в неуважение к труду
других. Вспомнили мы, как уважительно относились к еде - результату огромного
труда! - в больших крестьянских семьях, где помыслить не могли опоздать к
столу, и не только из-за того, что есть хотелось, или потому, что за стол не
пустят: совестно было опаздывать, когда другие ждут. Нам пришлось
возвращаться к этому естественному и единственно верному отношению к еде. Но
это оказалось потруднее, чем с самого начала организовать все, как должно
быть. Теперь надо было разъяснять, просить, не пускать за стол опоздавших -
морока, да и только.

Грустно, что подобные, в общем-то элементарные, правила общения нам пришлось
постигать методом проб и ошибок. Бывало, что и безусловно хорошее доводили до
своей противоположности.

Решили, например: никому никаких лучших кусков. Делили на всех поровну:
торты, дорогие фрукты, шоколадки и т.д. Получилось вроде все правильно: никто
не в обиде, и никто в одиночку ничего вкусного не съест, обязательно другим
оставит.

Мы были довольны: справедливость и забота налицо. А вышло как в песне:
"Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего". Стала я замечать, что уж слишком
старательно начали следить ребята за точностью дележа, чтоб никому не
досталось ни больше, ни меньше. Меня такая скрупулезность покоробила
раз-другой. Потом начала раздражать все больше: запахло какой-то мелочностью,
счетами... Никому не приходило в голову, что дележ этот, по сути,
несправедлив: и маленьким и большим доставалось поровну, но малыши могли и не
справиться со своей порцией, а старшим явно хотелось еще. Конечно, отдавали
свое другому, но тогда, когда самому уже не хочется. Получалось: "На тебе,
боже, что нам негоже". Вот так забота!

Снова пришлось искать, как же от этого избавиться. Стали мы делать иначе:
папа режет торт, например, на заметно неравные части:

- Кому самый большой?

- Дедушке, - предлагаю я.

- А с этой красивой розой?

- Маме? - полуспращивает кто-то из малышей.

- Конечно, молодец! - одобряет папа. - А вот эти, с шоколадками?

- Папе!

- Нет, - говорит папа, - давайте их девочкам отдадим. Согласны, мужчины?

Сестренки смущены и обрадованы вниманием, а "мужчинам" приятно проявить
великодушие: они тоже довольны. Конечно, сразу все гладко не получалось, но
поворот к нужному был сделан, и как радостно было услышать:

- Пусть Алеше три конфетки, а нам по две - он же большой. - Или: - Мам, отдай
мое яблоко малышам - им нужней.

И надо было видеть глаза ребят при этом - радостные, доброжелательные. Счеты
сеяли рознь, а забота вызывала расположение, протягивала ниточки дружбы.

Б.П.: Я думаю, что лучше всего, когда забота о других проявляется в деле, а
не в говорении. Потратить время, силы, нервы ради того, чтобы реально помочь
кому-то, - вот что нужно прежде всего. Очень крепко нам всем надо задуматься
об этом, если мы хотим, чтобы росли наши дети отзывчивыми и заботливыми не
только на словах. Вот что говорил по этому поводу Роберт Оуэн: "Дети должны
стараться сделать счастливыми своих товарищей. Это правило должно быть первым
и последним словом всякого воспитания". "Сделать счастливыми", а не просто
сочувствовать и говорить добрые слова.

Л.А.: Но одно другому не должно мешать! Плохо, если сочувствие только на
словах, но иногда и доброе слово - одно слово! - может человеку помочь. И
непросто это - найти его вовремя. Когда расстроишься, так хочется, чтобы
кто-то подошел, утешил, спел по-дружески: "Капитан, капитан, улыбнитесь!" -
это ведь тоже забота, делающая людей счастливыми.

Хочется мне рассказать еще об одной нашей ошибке, которая добавила нам
хлопот.

Старшим детям было уже лет по семь-восемь, когда я заметила, что все чаще в
нашем доме слышится: "Но я же занят!" - "У меня важное дело, а ты..." - "Мне
так почитать хочется..." - Я, меня, мне... Это понемногу стало настораживать
меня: почему такое заметное внимание к самому себе, своим делам и своим
заботам - как бы отстаивание себя среди других. Откуда это взялось? Казалось
бы, к детям мы всегда внимательны, и наша жизнь для них тоже далеко не
безразлична. Мы дружны, все любим друг друга, и вот такое... Почему?

Одну из причин этого я увидела вот в чем. Мы довольно длительное время не
догадывались о простом: каждый, даже самый крошечный, человек нуждается в
таком времени, когда он полностью предоставлен сам себе, его не дергают, к
нему ни с чем не лезут, то есть ему не грозит вторжение извне. И чем старше
становится человек, тем нужнее ему это неприкосновенное время. Мы были
уверены, что уж чего-чего, а свободы у наших детей хоть отбавляй - сплошная
самостоятельность. Так оно и было, но при этом мы, взрослые, считали себя
вправе в любое время, в любой момент, например, позвать: "Оля, иди ко мне!"
Или что-то поручить: "Антон, сходи в магазин". Или просто: "Ты мне нужен", -
независимо от того, чем занят тот, кого зовешь. Так же делали и ребята по
отношению друг к другу.

Да и сами мы, взрослые, тоже фактически не имели этого необходимого
неприкосновенного времени: ребята могли прибежать к каждому из нас во время
серьезной работы, разговора, чтения, и мы считали нужным прервать свое
занятие и выслушивать их, исподволь испытывая при этом некоторую досаду и
раздражение: ведь прервали на самом интересном месте.

Но мы терпели, ибо считали: это и есть свобода и равноправие. А получалась
элементарная бесцеремонность и неуважение к делу и времени друг друга. Это не
могло не привести к раздражительности, какой-то нервозности в отношениях. В
доме появилась еле уловимая, а потом все более отчетливая тенденция
защищаться, отстоять себя. Вот и появилось: "Не мешайте, пожалуйста, у меня
столько еще дел!", "Ну почему я7 Я и так не успеваю" и т.д. и т.п.

Этого в значительной степени можно было бы избежать, если бы с самого начала
установить такой порядок: занятого человека отвлекать без крайней
необходимости не следует. Это тоже проявление той самой заботы, в которой
нуждается и большой и маленький человек.

Да, забота может проявляться по-разному, но главное, мне кажется, заключается
в том, что надо очень хорошо понимать того, кому хочешь помочь - словом ли,
делом ли - все равно. Иначе забота может обернуться обидой. Вот я и вернулась
к тому же, с чего начинала: важно понимать друг друга, находить общий язык
каждому со всеми: сначала в семье, потом в школе, во дворе, на улице - везде.
Этому приходится учиться все время. И тем успешнее постигаешь эту трудную
науку жизни, чем неравнодушное и добрее относишься к людям, чем интереснее
для тебя своеобразие каждого человека, его непохожесть на других. В этом
интересе и уважении к людям и состоит, по-моему, секрет общительности,
контактности - очень нужного в жизни свойства.

        Микроб тщеславия

Нас часто спрашивают: "Общительны ли ваши дети?", или так: не заносчивы ли
они, не считают ли себя выше остальных, поскольку растут эдакими
знаменитостями чуть ли не с пеленок?

Что говорить, опасность такая была. Вообще микроб тщеславия и зазнайства
очень силен: чуть зазеваешься, он уже тут как тут - сидит и погоняет: ты
должен быть впереди... ты можешь быть лучше всех... ты самый, самый, самый...
Для этого надо просто несколько раз сказать э т о себе и своему чаду. А
дальше пойдет: "Алик, покажи тетям и дядям...", "Вовочка знает уже пятнадцать
букв, а ты...", "Посмотрите, как он рисует, - талант!", "Что вы, только в
английскую школу!" "Ну, конечно, отличник..." - это голоса родителей. А вот и
голос сына: "Куда ты лезешь, медали не для таких, как ты" - так он может
сказать своему однокласснику, а может только подумать - такие дети вежливости
как раз обучены наравне с эгоизмом и бессердечием.

Если бы у нас был один ребенок, наверное, мы не справились бы с этой коварной
болезнью. Я очень хорошо помню это ощущение: мой ребенок особый,
необыкновенный; все остальные дети не то, совсем не то! И вот что страшно!
Все это на уровне подсознания, почти инстинкта, поэтому с этим трудно
бороться. Но вот родился второй, третий... ощущение чуда хоть и осталось, но
перестало сосредоточиваться на одном, вошло в нормальные рамки материнской
любви, конечно, пристрастной, но негипертрофированной. Тогда появилась другая
опасность: звание "вундеркиндов". Это словечко прилипло к нам надолго. Наши
дети стали казаться необыкновенными некоторым из наших гостей, знакомых. Вот
это было и вовсе ни к чему. Мы стали замечать, что при гостях наши "звезды"
(их тогда было трое) и ходить начинают как-то не так, и улыбаться слишком
часто, и показывать свои физкультурные упражнения, как бы оказывая
снисхождение присутствующим, - все это в степени пока небольшой, но все-таки
заметной. Ого! Когда я это обнаружила, решила твердо: никаких показов и
демонстраций, надо прекратить этот хоровод вокруг ребят.

Б.П.: Но было уже поздно! Как мама ни настаивала на этом, мне не позволяла
совесть отказать многим людям, которые уже тогда приходили в наш дом
посмотреть спортснаряды, кубики, игры и, конечно, самих малышей. Ведь это
была не просто любопытствующая публика, а люди, действительно очень
нуждающиеся в совете и помощи. Впрочем, мы и сами нуждались в
доброжелательном взгляде со стороны, в дружеской поддержке. Ну как им можно
было отказать?! Я не видел большой беды в том, что ребята покажут свои
достижения, - ведь все дети это очень любят. Тем более что это было нужно
тем, кто у нас бывал, нужно людям. Тогда мы договорились: никаких сверхпохвал
- дело обыкновенное - были бы у других детей те же условия, они бы
развивались так же или еще лучше. Гостей мы просили не слишком восхищаться и
воздерживаться от эпитетов в превосходной степени. Не всегда получалось, как
хотелось бы, но все же профилактика эта не пропала даром: ребятишки
кривляться отучились. Это, конечно, не сняло проблемы полностью, сложности
остались, но мы были теперь начеку.

Отчасти в целях этой профилактики я часто организовывал и соревнования наших
малышей с соседскими ребятишками: по бегу, прыжкам, метанию, гимнастическим
упражнениям. Наши обычно были сильней в гимнастике, а в беге и прыжках
побеждали не всегда, в метании же и вовсе отставали. Не обходилось без слез,
но зато ребята усваивали, что они не "самые-самые-самые", что и другие тоже
молодцы. Между прочим, эти соревнования и меня научили быть посдержаннее в
похвалах и объективнее в оценках: секундомер, бесстрастен и одинаков по
отношению ко всем.

Ходили к нам окрестные ребятишки и без всяких соревнований: кто в мастерской
повозиться, кто на турнике или кольцах позаниматься, кто просто поиграть. Мы
их не стесняли и в их занятия старались не вмешиваться, но наблюдали изредка:
как там наши ребята среди остальных, более старших? Удивляло нас то, что они
себя ни младшими, ни слабыми считать не хотели - играли, а если приходилось,
и ссорились на равных правах. Я говорю в прошедшем времени, потому что те, о
ком речь, уже выросли. Но то же повторяется сейчас и с младшими их
сестренками и братишкой, которые своих старших очень любят, но внешней
почтительности к ним не проявляют и никакой зависимости от них не испытывают.
По-прежнему ходят к нам ребята со всей округи, приезжают родители с детьми
всех возрастов. Контакты с ними налаживаются быстро, хотя бывают, конечно, и
конфликты и обиды. Кстати сказать, в ссоры детей мы стараемся не вмешиваться,
предпочла таем, чтобы они сами могли во всем разобраться, а если нужно, и за
себя постоять, и другого защитить, и постоять за правду и справедливость.

        Честь смолоду

Л.А.: Некоторые могут сказать: да речь-то идет о дошкольниках, дети они еще,
крошки - оберегать их надо от всяких треволнений, какая там борьба за правду
и справедливость? Возражение это не придумано - так или почти так говорили
нам неоднократно. Какое заблуждение! Если этому не научиться до школы, каково
же будет в классе, где сталкиваются тридцать-сорок характеров, и никакому
учителю невозможно разобраться в сложности взаимоотношений каждого с каждым.
Трудно представить себе, сколько разных проблем сваливается на человека в
первый же день его пребывания в школе, проблем, которые он вынужден решать
сам, без чьей-либо помощи.

Вот мальчишка на уроке дернул сзади за волосы. Стукнуть? Не заметить?
Пожаловаться? А он опять дернул. Так вот же тебе!

- Встань, как твоя фамилия?

- Ну Петрунин...

- Хи-хи, Петрушка... - Обидеться или засмеяться? Ну вот, в носу защипало,
слеза по носу поползла, и платка нет... И чего эта девчонка смотрит и
смотрит...

- Марьиванна, а Петрунин язык мне показал!.. Марьиванна, а Петрунин дерется!

- У-у, сама толкнула и жалуется! Еще стукнуть? Сказать учительнице? Или потом
задать ябеде как следует?

И все это в течение каких-нибудь двух минут. Вопрос "Как поступить?" теперь
будет одним из главных в жизни ребенка. От него никуда не денешься, а
ситуации все усложняются: старший мальчик в коридоре толкнул, а "большой
дядя" в туалете заставляет поднять окурок и бросить в урну. Как поступить?
Покориться? Смолчать? Возмутиться?

Нет, это очень важно, чтобы человек как можно раньше узнал, как надо
поступать в те или иные трудные моменты жизни. И не просто знал, но и уже
поступал, много раз пробовал себя в разных ситуациях, чтобы уже до школы
выработал чувство собственного достоинства, гордость, смелость - качества,
совершенно необходимые для жизнестойкости, самоутверждения и сохранения себя
как личности независимой и неподкупной. Как создать их в человеке, чтобы
берег он честь смолоду? Привычная фраза, а что за ней?

Б.П.: Мы уже говорили, что отвергли послушание как цель воспитания, потому
что от послушания до покорности один шаг. А покорный человек - игрушка в
руках сильного. Мы стремились, чтобы ребята, даже самые маленькие, имели
собственное мнение и не боялись его высказывать. Именно поэтому в самых
разных житейских ситуациях мы старались предоставить ребенку право решать и
поступать самому и за ошибки свои расплачиваться тоже самому. Мы старались не
просто приказывать или отдавать распоряжения, требуя немедленного выполнения,
а объяснять, почему нужно что-то выполнить.

Наши ребята любят выполнять все осмысленно, толково, а бестолковой
организации или самоуправства не переносят. Помните: даже пятилетняя малышка
взбунтовалась против несправедливости. Ну, конечно, форму выбрала
неподходящую: маму обозвала, крик подняла, но возмутилась же! Значит, есть
чувство человеческого достоинства. Уж она не будет терпеть унижения и
оскорбления.

Помню один случай, когда в мастерскую, где я проводил урок труда с
восьмиклассниками, пришел Антоша, ему всего восемь лет было. Один из ребят -
выше меня ростом - решил над ним подшутить: провел по его волосам рукой
"против шерсти" - сзади наперед - и сказал что-то обидное. Я стоял далеко и
не сразу понял, что произошло. Вижу только: мой Антоша вдруг как
взъерепенится, как подскочит к обидчику (а сам ему чуть не до пояса) -
кулаком его раз, другой, третий! Тот даже опешил: "Ну чего ты, я же
пошутил..." - но больше к Антону уже никто не приставал. Я не успел даже и
слова в его защиту сказать. Ну, думаю, молодец, в обиду себя не даст.

Л.А.: И не только себя - это, думаю, поважнее. Как-то Оля вступилась за
брата, когда мы все были настроены против него, а она считала, что это
несправедливо. И ведь доказала, что все мы были не правы. Я хорошо помню, как
ей было трудно говорить - ей ведь и десяти не исполнилось, а кругом нее
рассерженные взрослые, старшие, младшие, возмущенные "безобразным поступком"
Антона. Но она видела, как все произошло, рассудила по-другому и стояла на
своем, пока мы не разобрались во всех тонкостях происшедшего конфликта и не
признали ее правоту.

Как сделать, чтобы в разного рода сложных ситуациях ребенок научился
действовать не из страха или какой-то выгоды, не по принципу "Наших бьют!" и
не потому, что "Хочу, чтобы было по-моему!", а по справедливости! Ведь тогда
надо эту ситуацию оценить, решить, кто прав, кто виноват, на чьей стороне
выступить. Как сделать выбор? Вот когда нужна правильная ориентация в
нравственных ценностях, твердое знание того, что такое хорошо, а что такое
плохо.

И вот тут неоценимую помощь оказывает литература, музыка, живопись, театр -
искусство, образный мир которого доступен детишкам с самого нежного возраста.

        ВОЛШЕБНАЯ СИЛА ИСКУССТВА

Меня как-то поразила простая мысль: человечество шлифует и накапливает свой
нравственный опыт тысячи лет, а человек должен усвоить его, чтобы стать на
уровень культуры своего времени, за какие-то 15-20. А чтобы вступить в
разнообразное общение с людьми, ему этот опыт или хотя бы основы его надо
усвоить еще раньше - в пять-семь лет! Какое бы разнообразие жизни и
деятельности ни предоставила ребенку семья, как бы ни были развиты связи
детей с людьми и окружающим миром, все равно узок будет этот мир и беден
будет этот опыт без соотнесения его с нравственным опытом человечества, со
всем тем богатством, которое накопило оно за свою многовековую историю. Но
как сравнить свой личный опыт с тем, что уже было, что есть и должно быть,
что будет? Вот для этого, по-моему, и необходимо искусство, которое вооружает
человека тем, что не постигнешь простым опытом жизни. Оно как Прометеев
огонь, который поколения людей передают друг другу с надеждой донести его до
сердца и разума каждого, кому посчастливилось родиться человеком. Донести,
чтобы каждый человеком стал.

Б.П.: Думаю, не надо преувеличивать роль искусства. Человека делают
обстоятельства, характер его деятельности, условия его жизни. Искусству среди
этих условий тоже есть место, но, во-первых, не главное, а во-вторых, не
самостоятельное: оно само, как известно, неоднородно и подчинено интересам
разных классов и прослоек общества. Так что красивые слова о прометеевом
огне, я думаю, даже в образном плане не соответствуют действительности.
Конечно, искусство многому учит, дает знание о мире, о человеке, об
отношениях между людьми, но чтобы переделывать людей, делать новорожденного
человеком, - это ему не под силу.

Л.А.: Это наш старый спор, в который однажды внес свою лепту и
семнадцатилетний сын. Обычно на вопрос: "Для чего человеку надо научиться
читать в три года?" - мы отвечали так: уже до школы ребенок многое узнает из
книг. Ему становятся доступны географические карты и справочные издания,
расширяется круг его интересов, развивается его фантазия, воображение. Чтение
становится его потребностью и удовлетворением. Он становится безупречно
грамотным без усвоения грамматики. Наконец, это экономия времени взрослых: он
перестает приставать: "Почитай, почитай!" Да и на свои многочисленные
почемучкины вопросы ищет ответы в книгах. А Алеша сказал то, до чего мы, к
сожалению, сами не додумались, но что является необыкновенно важным
результатом раннего чтения. Вот его мысль (передаю, конечно, не буквально, но
за смысл ручаюсь): наша художественная литература, в особенности детская,
чрезвычайно нравственна по сути своей. Рано научившись читать и читая куда
больше, чем ему читали бы взрослые, ребенок незаметно для себя обязательно
приобретет нравственный эталон, образец для подражания - еще до того, как
сталкивается с некоторыми теневыми сторонами жизни, до того, как начнут на
него сильно влиять разные условия, в том числе и неблагоприятные. Тогда он
встречается с этими условиями, как бы нравственно защищенный, уже исподволь
усвоивший основные представления об отношениях между людьми: о добре и зле, о
смелости и трусости, о скупости и щедрости, о многом-многом еще.

Б.П.: Получается, что влияние литературы может быть сильнее, чем влияние
действительности? Даже в том случае, когда они по направлению противоположны?
Что-то не верится. Слишком тогда было бы просто воспитывать людей: читать
сказки и "воспитательные" рассказы с утра до вечера - и все в порядке:
обеспечена высоконравственная личность.

Л.А.: Не надо иронизировать по поводу этих сказок и рассказов. Влияние их на
формирование личности ребенка очень велико.

В библиотеке, где я работала, и у нас среди гостей я в своей жизни встретила
лишь четверых подростков, которые не читали и не любили сказок. Было ли то
совпадением, не знаю, но все они были похожи своей безапелляционностью,
рационалистичностью, отсутствием живого любопытства и даже чувства юмора. Все
это в разной, но заметной степени. Двое из них были очень развиты, но с ними
было трудно говорить, трудно ладить. Впечатление от них описать трудно; может
быть, я что-то преувеличиваю или говорю неточно, но очень четко помню: мне
каждого становилось жалко, потому что они были лишены какой-то внутренней
доброжелательности, необходимой для налаживания контактов с людьми. Один из
них производил тягостное впечатление странного, даже больного человека, хотя
был абсолютно здоров и на мой вопрос: "Как ты учишься?" - снисходительно
ответил: "На "пять", разумеется". - "А почему ты читаешь фантастику?" -
спросила я, записывая выбранные книги. Он скривил губы: "Не всякую. Грина,
например, не люблю. Какая это фантастика - выдумки все это. Фантастика - это
научное предвидение, то, что на самом деле будет, а что Грин - красивая
неправда, вот и все". Он смотрел на меня холодноватыми ироничными глазами,
уверенный в собственной правоте. Мне нечего было сказать ему: какими словами
могла я до него достучаться, если этого не смогла сделать ярчайшая
человечность и доброта Грина? Как же этот "мыслитель" будет понимать людей,
как жить с ними?

Виновата ли здесь нелюбовь к сказкам? Думаю, да. Для чего создано это
величайшее изобретение человечества - сказки? Наверное, прежде всего для
того, чтобы передать новым поколениям уже в детстве, самом нежном, самом
восприимчивом возрасте, основные нравственные понятия и чувства, выработанные
вековым опытом, передать не в виде голой морали, проповеди, а в прозрачно
ясной по смыслу, прелестной и забавной по форме сказке, с помощью которой
детям преподносится знание о сложной и противоречивой действительности.

У нас в семье все очень любят сказки. Читаем их по нескольку раз, особенно
любимые, и вслух, и про себя, и играем в сказочных героев, и смотрим сказки
по телевизору. Какое же это наслаждение - видеть, как даже самые маленькие
сопереживают, сочувствуют героям или негодуют, возмущаются кознями их врагов
- учатся понимать, что к чему.

Смотрим и читаем мы, конечно, не только сказки. Множество детских и взрослых
книг перечитали мы вслух, то растягивая удовольствие на несколько вечеров, то
не отрываясь часа три-четыре подряд, читая все с начала до конца.

Так мы, например, читали "Весенние перевертыши" В. Тендрякова, "Не стреляйте
в белых лебедей" Б. Васильева - их нельзя было разрывать на части, никак
нельзя! Слушают обычно все, даже старшие, хотя содержание для них может быть
давно известно.

Я как-то не выдержала (самой любопытно стало) и спросила:

- Вы ведь уже читали, а почему слушаете?

- А знаешь, мам, когда читаешь про себя, получается так быстро, что не
успеваешь себе представить в деталях. Сливается все, как при езде на большой
скорости. А вслух ты читаешь медленно, и все вдруг приобретает краски и
звуки, оживает в воображении - успеваешь и рассмотреть и поразмышлять.

- Пешеходом-то, выходит, лучше быть? - засмеялась я, удивленная и
обрадованная неожиданным открытием сына.

Мы не проводим после чтения никаких "бесед по поводу". Я совершенно не могу
задавать вопросов детям с какой-либо воспитательно-дидактической целью -
боюсь разрушить цельность впечатлений и чувств. Единственно, на что я
отваживаюсь, так это на какие-нибудь реплики по ходу того, что читаем, иногда
просто трудно от них удержаться.

Б.П.: Было время, я скептически относился к сказкам, к художественной
литературе, к фильмам, спектаклям - считал их развлечением, отдыхом, в общем,
делом не очень серьезным. Бывает даже, и сейчас не без досады бросаю
какое-нибудь дело и иду - по приглашению ребят или мамы - посмотреть
что-нибудь по телевизору. А потом говорю: "Спасибо". Действительно, очень это
нужно - посидеть рядышком с малышами, прижаться друг к дружке, если страшно;
вытереть слезы одним платком, если горько; прыгать и хохотать, обнимая друг
друга, если радостно и хорошо.

Л.А.: Такое вот сопереживание и есть один из самых надежных способов
ориентации детей в сложном мире человеческих чувств: чему радоваться, когда
негодовать, кого жалеть, кем восхищаться - ведь именно этому учатся они у
нас, когда мы вместе читаем, вместе смотрим, вместе слушаем что-нибудь.
Заодно и собственные взгляды и чувства проверяешь - не устарели ли? Не
заржавели ли? Значит, и нам, взрослым, это нужно.

И очень нужно еще одно. Я сама это поняла по-настоящему, когда стала читать
ребятам книги Носова, Драгунского, Алексина, Дубова... Они считаются книгами
для детей. Для меня было открытием, что эти книги прежде всего для нас,
родителей! И для всех, кто имеет хоть какое-то отношение к детям. Я теперь не
могу представить себе, как я понимала бы своих ребят, не зная книги Януша
Корчака "Когда я снова стану маленьким", или повести Ричи Достян "Тревога",
посвященной людям, позабывшим свое детство, или "Беглеца" Дубова, или
"Сережу" Пановой, или удивительные книги о детстве Л.Толстого,
Гарина-Михайловского, Аксакова? Писатели словно пытаются достучаться к нашему
взрослому сознанию и сердцу: смотрите, слушайте, поймите, оцените, любите
Детство! И помогают нам понять детей, а детям понять взрослых. Вот поэтому я
читаю то, что читают мои дети, могу отложить все дела в сторону и прочесть
книгу, которую сын читает в третий раз подряд.

Теперь о телевизоре. Он может стать настоящим бедствием, если заменит все:
книги, занятия, прогулки, семейные праздники, встречи с друзьями, игры,
беседы - короче, заменит саму жизнь. И он же может быть помощником и другом,
если использовать его по назначению: как информатора, как способ встречи с
интересными людьми, как волшебника, который, экономя наше время, доставляет
нам лучшие произведения искусства прямо на дом. Надо только знать, что у
этого волшебника есть один недостаток: поскольку он обязан удовлетворить
миллионы клиентов с самыми разными вкусами и потребностями (а экран-то
один!), он работает без передышки сразу в четырех лицах (то есть по четырем
программам) для всех разом: разбирайтесь сами, кому что нужно. И остается
только определить, что именно нам надо. Для этого и существуют программы. Мы
заранее отмечаем, что хотелось бы посмотреть: три-четыре передачи в неделю, а
иногда одну-две, бывает - ни одной. И все. И никаких проблем.

Думаю, проблемы здесь опять-таки творим мы сами, взрослые, когда устраиваем,
например, "смотрение" всего подряд.

Ведь это значит: долгое сидение, избыток впечатлений, переутомление, и для
детей в первую очередь. И все-таки это, по-моему, не самый худший вариант.
Страшнее не выключенный весь день телевизор. Смотрят его или не смотрят,
неважно: он включен, и диктор может улыбаться и говорить сколько угодно -
никому, и артист может плакать и взывать к чувствам и рассудку... пустого
кресла.

Мне всегда бывает грустно видеть ребенка, с тупым видом крутящего ручку
настройки и взирающего равнодушно на все, что там, на экране, мелькает. Это
нелепо, бесчеловечно! Что из того, что это лишь ящик, экран - ведь на экране
то, что люди делали для людей, стремясь сказать, передать, донести им что-то.
Когда ребенок плачет, переживая несчастье деревянной куклы, - это нормально.
А если ребенок безразлично скользит взглядом по искаженному болью лицу живого
человека, здесь происходит убийство чего-то человеческого в человеке.

Б.П.: Может быть, это уж слишком - убийство? Ребенок же понимает, что это
артист, что на самом деле...

Л.А.: Придется вспомнить один грустный эпизод. Наш хороший знакомый, между
прочим, умный и вроде бы добрый человек, решил утешить девочек, горько
плачущих из-за того, что Герасиму пришлось утопить Муму.

- Зачем? Ну зачем он это сделал, мамочка? - в отчаянии шептала мне трехлетняя
дочурка, заливаясь слезами и боясь смотреть на экран. И вдруг спокойный, с
улыбкой, голос:

- Ну что ты, чудачка, ведь это он не на самом деле ее топит, это же артисты.
Сняли кино, а потом вытащили. Небось где-нибудь живая до сих пор бегает...

- Да? - удивилась девочка и с любопытством уставилась на экран. Я просто
захлебнулась от возмущения - слов не было, а было омерзительное чувство,
будто при тебе совершили подлость, а ты не воспротивилась этому. Да так оно и
было, по существу, хотя, кажется, наш знакомый так и не понял, что он такое
особенное сделал. Ведь добра желал, а кроме того, сказал-то, по существу,
правду...

А была это ложь, а не правда! Ложь, потому что на самом-то деле Муму была
утоплена, потому что несправедливость и жестокость существуют в реальной
жизни, их надо ненавидеть. Конечно, лучше этому учиться в реальной жизни. Не
только переживать, глядя на экран, а бороться с действительной
несправедливостью, когда ее встретишь. Верно, но для того чтобы бороться
против лжи, несправедливости, подлости, мерзости, надо же научиться видеть
их, различать под любым обличьем. Именно этому и учит искусство, учит
тянуться к высокому, светлому, какие бы странные и непривычные формы оно ни
принимало, учит сопротивляться всему бесчеловечному, в какие бы маски оно ни
рядилось. Надо только понимать его язык и отличать подлинное искусство от
мнимого, но этому-то и надо учиться сызмальства на лучших образцах мировой и
нашей, советской культуры.

С грустью сознаю, что мы упустили здесь многое: наши ребята почти не знают
истории живописи, музыки, не говоря уж о скульптуре и архитектуре. Они редко
бывали в театре, даже в кино мы ходим с ними нечасто. Вряд ли они назовут
многих прославленных композиторов, художников, архитекторов, вспомнят их
произведения. И произошло так не потому, что мы не хотели дать эти знания
детям, - просто не хватило нас на это, к огромному моему сожалению. Но есть у
меня одна утешительная мысль, ею я хочу хоть немного оправдаться. Она
заключается вот в чем. Что важнее: узнавать на слух, кому принадлежит та или
иная мелодия, или чувствовать эту мелодию сердцем, откликаться на нее всем
существом? Что лучше: знать наперечет все картины Рафаэля или замереть в
благоговении даже перед простой репродукцией "Сикстинской мадонны", впервые
ее увидев? Наверное, хорошо, чтобы было и то и другое. Конечно, не зная,
когда, кто и зачем создал произведение, не постигнешь его глубины, не
прочувствуешь его по-настоящему. И все-таки от знания зависит не все, далеко
не все! Когда я вижу детей, которые со скучающими лицами поют в хоре или
как-то бесстрастно исполняют сложные пьесы на рояле, мне становится неловко:
зачем это? Зачем умение, если душа молчит? Ведь музыка - это когда человек
человеку без слов говорит о самом сложном и самом личном. А тут никаких
переживаний. Нет, пусть лучше будет наоборот: не быть знатоком, но уметь
чувствовать.

Мы иногда любим с ребятишками слушать тишину ночи, можем остановиться и
смотреть на неповторимую прелестную игру заката, или на чудо настоящее -
инеем покрытый сад, или замираем в темной комнате у пианино, слушая совсем
простую мелодию, которую играет Аночка так проникновенно и нежно... По-моему,
все это тоже приобщение к искусству.

Б.П.: И все же я стою на том, что человек сам должен действовать, пробовать,
творить, а не просто усваивать то, что сделал кто-то. Даже в области
искусства. Мне кажется важным, что в наших домашних концертах, представлениях
ребята сами делают декорации, сочиняют стихи, даже пьесы и песни. Разве это
тоже не приобщение к искусству?

        Наши семейные праздники

Л.А.: Праздники у нас бывают, как мне иногда кажется, даже чересчур часто,
потому что ко всем всенародным праздникам, которые мы очень любим и всегда
отмечаем в семье, присоединяются еще внутрисемейные торжества. Иногда, устав
от очередных пирогов и пирожков, которые надо напечь каждый раз человек на
пятнадцать-двадцать, я в шутку напеваю: "К сожаленью, день рожденья десять
раз в году." Есть, правда, и одиннадцатый, хотя он скорее первый. Это день
рождения нашей семьи - н