та  скромная женщина  может говорить  про все с такой прямотой? --
недоумевал я. Впрочем, я давно убедился, что тихие и замкнутые натуры бывают
иногда весьма резкими и отважными. У меня дрожали колени.
     -- Ваш муж наверняка передумает.
     -- Нет, он  все понимает.  Он  сам  находится под  обаянием  женщины --
довольно вульгарной особы. Смерть Гриши нам обоим стла страшным ударом.
     Не  понимаю, как  я осталась жива  после такого  потрясения. Но мы  оба
совершенно  изменились.  Совместная жизнь больше не  зависит  от  физической
близости. Мы теперь как брат и сестра.
     -- А-а...
     -- Каким бы ни был ответ, надеюсь, вы нас не скомпрометируете.
     -- Боже сохрани! Клянусь всем святым!
     -- Ну, это необязательно. Если  бы десять лет назад мне  сказали, что я
буду  способна  на  такие разговоры  или даже  на  мысли,  то сочла  бы того
болваном и сумасшедшим впридачу. Но тот удар меня  оглушил. Я  как в трансе!
И, тем  не менее, во мне  проснулись инстинкты,  о которых и не подозревала.
Может  быть, все это только иллюзия,  но я все  время мучаюсь. Морис столько
вынес  из-за меня,  что  не  может  уже  быть  со  мной.  Вам это  покажется
невероятным,  но  я чувствую, что  Гриша  всегда  встает  между нами,  чтобы
помешать близости.  Он  является  в  саване и плачет.  Хотя вы писатель, вам
этого не понять.
     -- Я понимаю.
     --  Откуда?  Нет.  Я хотела притти  к этому постепенно,  но  просто нет
больше сил, и потому решила все сказать сразу.
     -- Вы правильно сделали.
     -- Каков ваш ответ? Впрочем, не обязательно отвечать сию минуту. Если я
вам  не нравлюсь, если я -- что называется -- не в  вашем вкусе, пожалуйста,
не смущайтесь. Вы ничем не связаны. Я вам почти в матери гожусь.
     -- Вы красивая и благородная женщина.
     -- И не  красивая, и  не благородная.  Перед вами -- духовно сломленная
женщина. С уходом Гриши все ушло -- даже чувство чести.
     Некоторое время мы молчали. Потом я спросил:
     -- А где же господин Шапиро? Он что, не вернется домой сегодня?
     -- Нет, он пошел к той женщине. Давайте ужинать.
     За ужином я пообещал ей сообщить о своем решении в течение трех дней  и
таким образом как  бы  дал понять, что фактически принял ее предложение.  Мы
могли бы отправиться в Сопот или в Данциг, где нет риска встретить знакомых.
Госпожа  Шапиро  приготовила  роскошный  ужин,  но  у меня  пропал  аппетит.
Хотелось  сделать  ей  комплимент,   обнять,   поцеловать   ее,  но   что-то
останавливало меня. Я даже не мог  заставить  себя смотреть ей в лицо. Вдруг
вернулась моя юношеская застенчивость. Я даже не притронулся ни к супу, ни к
мясу, ни к десерту. Не смог выпить стакан чаю. Госпожа Шапиро тоже притихла.
Мы сидели друг против  друга и  напряженно молчали.  У  меня возникло жуткое
ощущение, что кто-то невидимый стоит между нами и наблюдает  за каждым нашим
движением. Может быть, это был Гриша? Мои нервы -- или уж не знаю, что  еще,
--  расшалились. Что-то внутри у меня сжалось, а живот напрягся. Нужно  было
выйти  в   туалет,  но  я  стеснялся.  После  нескольких  неудачных  попыток
проглотить  кусочек  медового  пирога  я  поднялся   и   произнес  неуместно
официальным тоном:
     -- Я вам позвоню. Сейчас я должен идти.
     -- Как, вы уже убегаете? Ну...
     Женщина подала мне пальто и шляпу. Она протянула руку  --  и  ее, и моя
ладони были влажными. Я бросился вниз по лестнице. На меня напала икота.
     Во  роту стало противно,  меня чуть  не  вырвало.  Я бежал по улице,  и
казалось, -- передо мной разверзлась помойная яма и в следующий  миг я  туда
упаду.
     В ту ночь я не спал. Стоило задремать,  как начинала дергаться нога,  и
матрас звенел,  словно среди пружин  был спрятан колокольчик. На другой день
мне следовало зайти в типографию для так называемой "контрольной сверки", но
не  хватало  мужества встретиться с господином  Шапиро. Я начал подумывать о
том, чтобы связаться с другой типографией, но это было бы -- мягко говоря --
непорядочно по отношению к человеку, оказавшему мне такое доверие. Оставался
один выход:  вообще отказаться  от выпуска  журнала. Все равно то,  на что я
рассчитывал  вначале,  не  получилось. В числе  сотрудников оказалось  много
откровенных бездарностей.
     В  течение трех  дней, отпущенных на  размышление, мое настроение много
раз  менялось. То я, как будто,  успокаивался и собирался позвонить  госпоже
Шапиро,  чтобы  договориться  о встрече,  то  опять  приходил в ужас и хотел
убежать и спрятаться. Ночами мне снился молодой  человек. Он был бледен, как
полотно, кричал и хватал меня за волосы. Я принимал снотворное, но все равно
часто  просыпался.  Отопления в моей  комнате  не было,  но мне  было ужасно
жарко. Пижама намокала от  пота, а  подушка скручивалась  в жгут,  словно ее
пропустили через валики для отжима  белья. Я чувствовал странное покалывание
во всем теле и то  и дело подскакивал, как от укуса клопа. На третий день  я
встал на рассвете, снял с полки Библию, поднял руку и поклялся, что не стану
участвовать в этой прелюбодейной авантюре.
     Слава  Богу, у меня не было телефона, так что звонков господина  Шапиро
или его жены можно не опасаться. Я все оставил в редакции: отпечатанный
     номер, рукописи, корректуру. Молодые авторы, сотрудничавшие с журналом,
заходили  выяснять,  почему  мы не выходим. Мои коллеги-редакторы предлагали
предоставить  мне  расширенные  полномочия. Я  всех убедил, что ухожу  из-за
рецензии,  напечатанной  в журнале  вопреки моей  воле. Там  в  восторженных
выражениях расхваливалась  весьма посредственная  книга.  Созвали экстренное
совещание всех авторов и редакторов. Я не явился. Последний номер, в котором
был и мой рассказ, вышел с опозданием на пять недель. Я не читал корректуру,
и в журнале оказалось много опечаток.
     До сих пор не знаю, расплатились ли с господином Шапиро за этот номер.
     Я  не только перестал заходить в его типографию, но даже избегал улицу,
где  она  помещалась. Я включился в  кружок  других  писателей,  и мы начали
выпускать новый журнал. Типография, где его печатали, находилась за городом.
Несколько лет  я ничего не слышал о господине Шапиро. Содружество писателей,
когда-то сотрудничавших с моим журналом, распалось.  Одни уехали в Штаты или
Аргентину,  другие женились  и занялись  бизнесом.  А сам я  стал работать в
газете.
     Однажды, когда мы трудились в редакции, один из сотрудников сказал:
     -- Слышал новость? Шапиро, владелец типографии, умер.
     -- Когда?
     -- Только что звонили из мэрии.
     Прошло  какое-то  время.  Однажды   я  вошел  в  автобус,  следующий  к
Данцигскому  вокзалу.  Сел  на свободное  место  рядом с  какой-то женщиной.
Взглянув на нее,  узнал госпожу  Шапиро.  Она была  в  трауре. Волосы  стали
совсем седыми. Я хотел встать и пересесть, но она меня заметила и сказала:
     -- Может быть, вы меня забыли, но я вас очень хорошо помню.
     -- Госпожа Шапиро.
     -- Да, это я.
     Мы довольно долго молчали. Госпожа Шапиро проглотила комок в горле.
     --  Может   быть,   уже  слишком  поздно,  но  я   все-таки   хочу  вас
поблагодарить.
     -- За что?
     --  Я  была не в  себе  тогда, как в бреду. Чудесно,  что вы  оказались
мудрее и ответственнее.
     -- Я просто испугался.
     -- Все равно, ничего бы не получилось. То было какое-то  безумие.Я всей
душой любила мужа.  И  до последнего дня буду благодарна  Богу за то, что Он
уберег меня от падения. Вам я тоже благодарна. Вы знаете, что Морис умер?
     -- Да. Примите мои искренние соболезнования.
     --  Я  так его  мучила, что  его здоровье  пошатнулось. Мы с ним  часто
говорили про вас. Он вспоминал вас за несколько дней до смерти.
     Подошел кондуктор и пробил наши билеты. Госпожа Шапиро искоса взглянула
на меня и покачала головой. Я услышал ее шопот:
     -- Гриша ни за что бы это не позволил.


        СТРАСТИ

     --  Если  человек проявляет  упорство, то  может  совершить такое,  что
просто  диву даешься,  -- сказал  стекольщик Залман. -- Жил в нашем местечке
Радожице  бродячий  торговец   Лейб  Белкес.  Ходил  по  деревням,  продавал
крестьянкам платки,  стеклянные бусы, духи, разные позолоченные украшения. А
сам покупал у них меру гречневой крупы, связку чеснока, горшочек меда, мешок
льна. Никогда  не заходил  дальше Бишеце, городка в пяти милях  от Радожице.
Товар на  продажу о приобретал у одного люблинского  торговца, а тот покупал
его  товар. Этот  Лейб  Белкес  был  человеком  хоть и  простым,  но истинно
верующим. В шабат  всегда  штудировал  Библию  на  идише, принадлежавшую его
жене. Больше всего любил читать о  Земле Израиля.  Он частенько останавливал
учащихся  хедера  и  спрашивал что-нибудь вроде:  "Что глубже  -- Иордан или
Красное море?",  "В Израиле растут яблоки?", "На каком языке говорят местные
жители?" и т. д. Мальчишки смеялись над ним. Надо сказать, что с виду он сам
походил  на уроженца Святой Земли: черные глаза;  черная, как смоль, борода;
смуглая кожа.
     Раз в год в Радожице приходил еврей-сефард. Он собирал пожертвования во
имя рабби  Меира Чудотворца,  чтобы тот, в будущей жизни,  ходатайствовал за
творящих  милостыню.  На чужестранце был  черно-красный  полосатый  халат  и
сандалии,  вроде  тех,  что  носили  в  старину.  Шляпа тоже  была  какая-то
необычная. Он курил кальян и говорил на иврите и арамейском. Идиш освоил уже
в зрелом  возрасте. Лейб Белкес  был совершенно им  очарован и не отходил от
него  ни на шаг. Израильтянин  и  ел, и  ночевал в его  доме.  Когда  сефард
находился в  местечке, Лейб Белкес не работал.  Он  без конца  задавал гостю
вопросы: "Как выглядит пещера Махпела?", "Где похоронен Авраам,  где Сара?",
"Правда ли,  что матерь Рахиль в полночь встает из могилы и оплакивает своих
пропавших  детей?". Я  был тогда  еще  малышем, но  тоже бегал  за сборщиком
подаяния. Таких людей в наших краях нечасто встретишь!
     Однажды, после  ухода сефарда,  Лейб Белкес вошел  в  лавку и  попросил
пятьдесят упаковок спичек. "Зачем  тебе столько? -- спросил  продавец. -- Ты
что, местечко  спалить хочешь?"  А  Лейб ответил: "  Хочу  построить  Святой
Храм".  Лавочник  решил, что Лейб свихнулся, однако продал  ему все наличные
спички.
     Потом Лейб отправился в другую лавку и  потребовал серебряную и золотую
краску. Хозяин лавки спросил: "Уж не собираешься ли ты делать фальшивые день
     ги?" А Лейб  ответил: "Я собираюсь  строить  Святой Храм". Лейб купил у
израильтянина план -- большой лист бумаги,  на котором был изображен храм во
всех архитектурных подробностях.  Вечером, после работы, Лейб сел за стол  и
начал  возводить  храм. Детей  в  доме  не  было.  Обе дочери  Лейба служили
горничными в Люблине. Жена  спросила:  "Ты что, впал в детство? Со  спичками
играешь?" А Лейб ответил: "Я строю Иерусалимский Храм".
     И  он построил  все: Святая  Святых,  внутренний  двор,  внешний  двор,
возвышение,  менору,   ковчег.   Когда   жители  Радожице   прослышали,  что
происходит, то прибежали посмотреть  и повосхищаться.  На столе стоял Святой
Храм. Единственный недостаток состоял в том, что его нельзя было двигать, он
бы  рассыпался. Когда новость  дошла до раввина, он тоже пришел  к Лейбу,  и
привел с  собой учеников иешивы. Все были потрясены. Лейб  Белкес  сделал из
спичек Святой Храм, точно соответствующий описанию в Талмуде.
     Но,  как известно,  люди  завистливы и  не  склонны  радоваться  чужому
успеху. Жена  Лейба стала  ворчать,  что  некуда  ставить тарелки.  Пожарные
забеспокоились за  безопасность  местечка.  Пошли угрозы, жалобы, и, как-то,
когда  Лейб  вернулся с работы,  стол был  пуст. Жена клялась, что приходили
пожарные,  пожарные кивали  на  жену.  Лейб  Белкес впал  в  меланхолию.  Он
по-прежнему занимался торговлей, но дела его пошли хуже и хуже. Теперь  он в
основном сидел дома и читал книги об Израиле. В  доме учения  он надоедал  и
преподавателям,  и ученикам, расспрашивая  их о  приходе  Мессии:  "Как  это
будет? Одно огромное  облако перенесет на Святую Землю всех евреев сразу или
облако  поменьше будет опускаться на  каждый город в отдельности?", "Мертвые
воскреснут  сразу или  им  придется  ждать сорок лет?", "Нужно  будет пахать
землю и собирать плоды  в садах или все будут питаться манной небесной?".  В
общем, людям было над чем посмеяться.
     Однажды  поздно вечером жена Лейба попросила его закрыть  ставни.  Лейб
вышел  на улицу и исчез. Мнения жителей Радожице разделились. Одни говорили,
что его похитили демоны, другие  -- что  он не выдержал бесконечных попреков
жены и сбежал  от нее  к родственникам на другой берег Вислы.  Но кто убежит
ночью без пальто и хотя бы маленького узелка с вещами? Если бы пропал богач,
его  бы стала разыскивать  полиция.  Но когда пропадает  малоимущий,  что ж,
одним бедняком в местечке меньше! Жена Лейба -- ее звали Шпринца -- осталась
без  кормильца. Она  немного подрабатывала тем,  что по четвергам замешивала
тесто в богатых домах. Да еще дочери помогали после того, как вышли замуж.
     Прошло  пять лет.  Однажды в пятницу,  когда Шпринца готовила субботний
обед, открылась дверь и в  дом вошел  босой человек с длинной седой бородой.
Его одежда была в дорожной пыли. Шпринца приняла его за нищего. А он сказал:
"Я был в Святой Земле, дай мне чернослива".
     В местечке началось  что-то невообразимое. Лейба отвели  к раввину. Тот
стал расспрашивать и выяснил, что Лейб пешком добрался до Святой Земли.
     -- Пешком? -- переспросил Леви-Ицхак.
     -- Да, пешком, -- подтвердил Залман.
     -- Но чтобы попасть в Святую Землю, нужно плыть на корабле!
     Меир-Евнух обхватил пальцами свой голый подбородок и сказал:
     -- А может, он все наврал?
     --  Он  принес  письма  от тамошних  раввинов  и мешок  земли,  которую
собственноручно накопал на Масличной горе, -- отозвался Залман. -- Когда
     кто-нибудь умирал,  он клал горсть земли покойнику под  голову. Я помню
эту землю -- она была белой, как крошеный мел.
     -- Сколько времени заняла у него дорога? -- спросил Леви-Ицхак.
     -- Два года. Обратно он плыл  на корабле. Раввин  спросил: "Как ты смог
решиться на  такое?"  А он  ответил:  "Я  так  этого  хотел,  что просто  не
вытерпел.
     В ту ночь, когда я вышел во двор закрыть ставни, я увидел луну, бегущую
сквозь облака. И побежал за пей. Так я добежал, до Варшавы. Там добрые  люди
показали, куда идти. Я шел по  полям  и  лесам, горам  и пустыням,  пока  не
пришел в землю Израиля".
     -- Как его не загрызли дикие звери?! -- не то спросил, не то воскликнул
Леви-Ицхак.
     -- Сказано, что Бог хранит простаков, -- отозвался Меир-Евнух.
     Все  трое помолчали.  Леви-Ицхак  снял с носа очки с синими  стеклами и
стал  протирать  кушаком.  На  одном  глазу  у  него  было бельмо. Глаз  был
молочно-белого цвета  и ничего не видел. Леви-Ицхак обладал тростью, некогда
принадлежавшей  козеницкому  проповеднику.  Леви-Ицхак  никогда  ес  ней  не
расставался, даже в шабат. Он хромал, а опираться на костыли не запрещается.
Некоторое время  он сидел, утвердив подбородок на набалдашнике трости. Потом
выпрямился и произнес:
     --  Да, упорство  --  великая  вещь.  У  нас в  Красностае  жил портной
Ионатан.  Причем не мужской, а  дамский портной. Обычно  дамские  портные --
люди легкомысленные. Когда  шьешь женщине, нужно ее обмерять, а дни примерок
могут  совпасть с  ее нечистыми днями,  и вообще, нехорошо  дотрагиваться до
женщины,  особенно  замужней.  Впрочем,   без  портных,  конечно,   тоже  не
обойдешься! Не могут же  все все  делать сами. Этот  Ионатан  был  человеком
неученым, но богобоязненным. Любил еврейство. В Шабат всегда читал Библию
     на идише  вместе со своей женой Беллой-Ентой. Когда в местечко приходил
книготорговец, Ионатан покупал у него все книги на идише. В  Красностае было
два  общества:  псалмопевцев и  изучающих Мишну. Ионатан  состоял  в  обоих.
Правда,  он  только слушал, а  сам выступать опасался, потому что стоило ему
произнести слово на иврите, он так коверкал, что все начинали  хохотать.  Он
как  будто  и сейчас  стоит  у меня перед глазами:  высокий,  худой,  лицо в
оспинах.  Его  глаза  светились  добротой.  Говорили,  что  такого  хорошего
портного и  в Люблине не сыщешь. Что бы он ни шил: платье или  плащ, --  все
всегда сидело как влитое.
     У него были три незамужних дочери. В детстве я часто его видел, так как
дружил  с  его учеником, сиротой Гетцлем. Мастера обычно плохо обращались  с
мальчиками: били, держали впроголодь.  Вместо обучения  ремеслу,  заставляли
баюкать младенцев или выносить помои, лишь  бы они ничему  не научились и не
надо было  платить им жалование.  А Ионатан честно обучал сироту портняжному
ремеслу и, как только Гетцль научился  пришивать  пуговицы  и  делать петли,
положил ему жалованье  четыре рубля в  год. До того  как  пойти в  ученики к
портному, Гетцль посещал иешиву,  и Ионатан  засыпал его самыми невероятными
вопросами: "Как звали мать Ога, царя Васанского?", или "А мух Ной  тоже брал
с собой  в ковчег?", или "Сколько километров между раем и адом?".  Хотел все
знать.
     Вот  теперь слушайте.  Как известно, на Симхат-Тора свитки Торы первыми
несут люди образованные и небедные, а уж  потом простые и с малым достатком.
Так повелось на свете! Но главный  раввин  нашей синагоги  был  не местным и
лично знал немногих. Поэтому  ему дали список, в  котором все имена стояли в
нужном порядке. А в местечке жил еще  один Ионатан, ученый и богач. Так вот,
раввин  по  ошибке  первым  вызвал портного. В  синагоге начали  хихикать  и
перешептываться.  Когда  Ионатан  услышал,  что   его  вызывают   вместе  со
старейшинами, то ушам  своим не  поверил. Он, конечно,  понял, что произошла
ошибка,  но,  если тебя вызывают нести Тору, отказываться нельзя!  Рабочие и
подмастерья, молившиеся  у  западной  стены,  начали  с  смешками  беззлобно
толкать и щипать Ионатана. Правительство  еще  не  установило  монополию  на
продажу спиртного,  и  водка  в те  времена  стоила дешевле  борща. В каждом
приличном доме стоял бочонок с  водкой,  возле  которого лежали  соломинки и
висел кусок бараньей грудинки на закуску. На Симхат-Тора люди позволяли себе
выпить перед  походом  в синагогу, и почти все  были навеселе. Ионатан вышел
вперед и получил свиток Торы. Все молчали, и только  один человек, ростовщик
реб  Зекеле, воскликнул: "Возможно ли, чтобы невежа нес Тору первым?!" --  и
вернул свой свиток служке.
     Нести Тору вместе с портным Ионатаном считал для себя недостойным.
     Синагога  загудела. Свиток Торы  возвращать  нельзя,  это святотатство.
Главный раввин оказался в затруднительном положении. Унизить  человека перед
всей  общиной --  великий грех. Никто в  тот день не  пел и не  танцевал  со
свитками.  Те же самые люди, которые только  что потешались над  Ионатаном и
его  незаслуженным почетом, набросились теперь  на реб Зекеле. После  службы
Ионатан  подошел к реб Зекеле и  громко, чтобы все слышали, сказал: "Да, это
правда, сегодня я неуч, но клянусь, что ровно через год я буду ученее вас".
     Ростовщик  ухмыльнулся  и ответил:  "Что  ж,  если будет  так,  как  ты
говоришь, я  бесплатно построю  тебе  дом на  рыночной  площади". Реб Зекеле
торговал строительными материалами,  и чуть ли не половина жителей  местечка
брали у
     него ссуду на строительство дома.
     В первую минуту Ионатан растерялся, а потом сказал: "Если я проиграю,
     то сошью вашей жене -- и тоже даром -- бархатную шубу на лисьем  меху с
десятью хвостами".
     Что тогда  началось  --  просто не передать. Когда  в  женской половине
синагоги услышали  о  споре, там  все просто  с ума  посходили. Одни  начали
хохотать, другие -- плакать. А некоторые даже драться.
     В местечке было всего несколько богачей, все остальные жили бедно, но
     на праздники никто не скупился. Каждая третья семья пригласила  к  себе
гостей.
     На рыночной площади устроили танцы. Женщины приготовили огромные горшки
тушеной  капусты с изюмом, сметаной и чесноком. Не говоря уже  о  струделях,
всяких пирожках и пирогах с фруктами. Погребальное общество закатило пир:
     мед  лился, как вода.  Одному особо почитаемому старейшине водрузили на
голову тыкву с горящими свечками и на плечах через все местечко пронесли его
во двор синагоги. Следом с громким блеянием бежали дети, изображавшие святых
агнцев. В местечке жил козел, которого не разрешалось забить из-за того, что
он был первенцем, так мальчишки надели ему на рога меховую  шапку  и в таком
виде  ввели в ритуальную купальню. Но  разговоры в  тот день были только  об
одном:  о  клятве  портного Ионатана  и обещании ростовщика.  Допустим,  реб
Зекеле мог позволить себе бесплатно построить дом, но как Ионатан мог за год
превратиться в ученого?
     Раввин  сразу же объявил клятву  недействительной. В  прежние  времена,
сказал он,  Ионатан получил бы  тридцать  девять  ударов плетью за нарушение
заповеди: "Не произноси имя Господа  Бога твоего всуе". Но те  времена давно
миновали! Жители местечка разделились. По мнению ученых, Ионатана  следовало
оштрафовать,  заставить без  обуви прийти  в синагогу и прилюдно покаяться в
том, что он дал ложную клятву.  А если он откажется, отлучить  от синагоги и
ничего у него не шить. А бедный люд угрожал поджечь дом ростовщика и выгнать
его палками вон из местечка. Слава Богу, нет евреев-разбойников. К ночи  все
как-то успокоилось. Пошел дождь, и люди вернулись к повседневным заботам.
     -- Так что же, о споре просто забыли? -- спросил стекольщик Залман.
     -- Никто ни о чем не забыл. Имейте немного терпенья, -- ответил
     Леви-Ицхак.
     Он  вытащил свою  деревянную  табакерку, взял  из нее  щепотку  табака,
понюхал и  три  раза чихнул. Табак Леви-Ицхака  был знаменит.  В его  состав
входила специальная  соль, которой приводят в чувство постящихся. Леви-Ицхак
вытер свой красный нос гигантским носовым платком и продолжил:
     -- Если бы Гетцль  не был  моим другом, я бы,  наверное, так и не узнал
всех  подробностей.  Но  Гетцль столовался у  Ионатана  -- поэтому мне  было
известно  все.  Вернувшись  домой  в  тот  вечер,   Ионатан  закричал,  едва
переступив  порог: "Белла-Ента, твой муж умер! С сегодняшнего дня  ты вдова!
Дочери  мои, вы сироты!" Жена  и дочери залились слезами, словно это  был не
праздник
     Симхат-Тора, а Девятое Ава: "Муж, отец,  не  покидай  нас!"  Но Ионатан
воскликнул:  "С  этого  дня  и  до  Симхат-Тора  в  будущем  году  у вас нет
кормильца!" Он вытащил из-под пасхальной посуды сто гульденов, отложенных на
свадьбу старшей дочери Тубе, и ушел из дома. В местечке жил человек по имени
реб  Тевеле   Почеши-Меня.  Почеши-Меня,  естественно,  было   прозвищем.  В
молодости  он  обучал  Талмуду. Как и  у всех  учителей, на столе перед  ним
лежала  кожаная плетка с ручкой  из  заячьей  лапы. Однако использовал он ее
вовсе не для того,  чтобы бить учеников, а для  того, чтобы чесаться. У него
на спине была экзема.  Когда зуд усиливался,  он протягивал  кому-нибудь  из
детей плетку и командовал: "Почеши  меня!" Вот так он получил свое прозвище.
Состарившись,  он  бросил  преподавание  и  поселился  у  дочери.  Его  зять
зарабатывал  сущие  гроши, и  Тевеле  Почеши-Меня  жил в  ужасающей  нищете.
Портной Ионатан пришел к  реб Тевеле и спросил: "Хотите  заработать?"  -- "А
кто  же  не  хочет заработать?" -- ответил вопросом на вопрос реб Тевеле.  И
тогда Ионатан сказал: "Обучите меня всей  Торе. Я буду платить вам гульден в
неделю". Тевеле рассмеялся: "Всей Торе?! Даже Моисей не знал всей Торы! Тора
-- как пряжа, она не имеет конца". Они беседовали  несколько часов и в конце
концов договорились, что Тевеле за год сделает Ионатана ученее Зекеле.
     Ионатан подсчитал, что, если  в день  выучивать  по семь страниц, через
год будешь знать все тридцать семь  трактатов Талмуда. По  слухам, Зекеле не
знал и  половины. Да, но  Талмуд -- это еще не  все. Необходимо было выучить
еще и Мидраш,  и  комментарии. Короче говоря, портной Ионатан  превратился в
ученика иешивы. День и  ночь просиживал он за столом в доме учения, обучаясь
у  реб  Тевеле. В  будни,  когда  женская половина  синагоги пустовала,  они
уходили  туда со своими фолиантами,  чтобы никто не мешал. Они занимались по
восемнадцать  часов в  день, а то и  больше.  Ионатан спал  на скамье в доме
учения. Дома он ночевал только в праздники и в шабат.
     -- А что стало с его семьей? -- спросил Залман.
     -- Ну,  с голоду они  не умерли. Дочери  устроились где-то  служанками.
Белла-Ента  знала  швейное дело  и  стала  брать  заказы.  Мой  друг  Гетцль
потихоньку  становился мастером. А  Ионатан был занят лишь одним -- учением.
Такого  усердия свет не видывал. Две, а то и три ночи в неделю он  вообще не
спал. Слухи  о  его невероятном рвении  дошли до других местечек, и на  него
приходили  посмотреть,   как  на  чудотворца.  Сначала  реб  Зекеле   только
посмеивался. Он говорил: "Скорее волосы вырастут у меня на ладонях, чем этот
простец станет ученым". Но ближе к концу года стали поговаривать  о чудесных
успехах Ионатана.  Он якобы  цитировал  на  память  целые разделы  Талмуда и
предвосхищал вопросы таких  великих  толкователей, как люблинский рабби  реб
Меир и рабби Шломо Лурия.
     Тут  ростовщик Зекеле испугался. Он тоже начал  по  полночи просиживать
над  книгами. Но было  уже слишком  поздно. Да  кроме того,  он не мог вовсе
забыть о своем бизнесе и, к тому же, как раз в тот момент с кем-то  судился.
Его  жене  Сликке,  алчному  созданию  с  огромным  ртом,  безумно  хотелось
бесплатно получить новую  шубу и, впервые в жизни, она сама заставляла  мужа
заниматься. Но это  не  помогло.  Короче говоря,  на восьмой день  Праздника
Кущей  семь старейшин и несколько ученых собрались в доме раввина и устроили
экзамен Зекеле и Ионатану, словно те были обычными  учениками иешивы. Зекеле
многое  забыл.  Он  долгие  годы  занимался  только  в  шабат, а  есть  даже
пословица: "Кто учится только в шабат, тот и ученик лишь на одну седьмую". А
Ионатан чуть не весь Талмуд  помнил наизусть.  Его  учитель  Тевеле  говорил
потом, что, обучая Ионатана,  он и  сам  сделался эрудитом. Кроме прекрасной
памяти,  Ионатан продемонстрировал еще и проницательный ум. Дом  раввина был
забит до
     отказа.  Те, кому не хватило места  в доме, стояли на улице. Все хотели
послушать, как  Ионатан станет обсуждать Закон  с  раввином.  Сначала Зекеле
пробовал делать  замечания Ионатану, но вскоре они поменялись  ролями, и уже
Ионатан исправлял ошибки Зекеле. Меня самого там не было, но те, кто слышал,
как Зекеле спорил  с портным Ионатаном по поводу трудных мест в комментариях
Маймонида {Маймонид  (Рамбам) (1135--1204)  --  знаменитый еврейский ученый,
философ  и врач}  или о значении темного отрывка  у  рабби Меира Шиффа {Меир
Шифф(1608--1644) -- известный талмудист}, уверяли,  что это было нечто вроде
битвы Давида с Голиафом.
     Зекеле задыхался от ярости, огрызался и поносил своего соперника на чем
свет стоит,  да что толку!  Нет, Ионатан поклялся  не напрасно! Раввин и все
семеро старейшин единогласно решили, что Ионатан ученее Зекеле.
     Жена  и  дочери Ионатана  сидели  в доме  раввина на  кухне и,  услышав
вердикт, с радостным  плачем упали друг другу в  объятия. Поселок гудел, как
кипящий чайник. Улица, где находилась синагога, была вся запружена портными,
сапожниками, кучерами и другими трудягами. То была их победа.
     На следующий день Ионатана  вызвали нести свиток  Торы одним из  первых
уже не  по ошибке. Самые  уважаемые жители  местечка  приглашали его к себе.
Поговаривали даже, что  Ионатана сделают  раввином, или помощником  раввина,
или  уж  по  крайней  мере  ритуальным  резником.  Но  Ионатан  объявил, что
возвращается  к ножницам и утюгу. Зекеле попытался выкрутиться,  заявив, что
он не клялся, а только обещал, а обещания, мол, выполнять не обязательно. Но
рабби велел  ему построить дом для Ионатана,  приведя стих  из Второзакония:
"Изречения же уст твоих соблюдай и исполняй!" Зекеле оттягивал, сколько мог,
но после Шавуота у дома Ионатана уже была крыша. Лишь тогда Ионатан объявил,
что отказывается от дома  и передает его под гостиницу для учащихся иешивы и
бедных   путешественников.   Он  подписал   документ  о   передаче   дома  в
собственность общины.
     -- Он что же, всю жизнь так и проработал портным? -- спросил стекольщик
Залман.
     -- Всю жизнь.
     -- А дочерей он замуж выдал?
     -- А вы как думали? У евреев монастырей нет.
     На протяжении всего рассказа Леви-Ицхака Меир-Евнух то и дело взмахивал
руками, как бы порываясь что-то сказать. Его желтые глаза смеялись. Потом он
уронил голову  на  грудь и,  казалось,  задремал,  потом  снова  выпрямился,
обхватил пальцами голый подбородок и произнес:
     --  Как  бродячий  торговец  узнал  дорогу  в  Святую Землю?  Наверное,
спрашивал у встречных. По-видимому, он побывал в  Турции и Египте. А  как он
добывал деньги на пропитание?  Скорее  всего, попрошайничал. Евреи-то  всюду
есть. А где ночевал? По всей видимости, в каких-нибудь ночлежках. А в теплых
странах  можно  спать  прямо  на  земле.  Что  касается  портного  Ионатана,
наверное, он с детства жаждал знаний, а сила воли -- великая вещь. Даже есть
такая  пословица: "Сила  воли  создает  гения". Когда  бездельничаешь,  годы
утекают сквозь пальцы, а если  занимаешься с утра до  ночи, впитываешь  все,
как  губка.  Он  правильно сделал, что  отказался  от дома  реб Зекеле,  ибо
сказано, что  наживаться  за  счет  Торы --  грех.  А он еще и  доброе  дело
сотворил,  проявив милосердие и странноприимство. И  Лейб Белкес, и  Ионатан
были  людьми  простыми, хоть и не совсем, конечно. Но  порой  и великие люди
делаются  как одержимые.  Недаром  говорят:  в величии  всегда  есть  толика
безумия.
     В Бечове жил каббалист рабби  Мендл. Среди его предков была  знаменитая
Одель, танцевавшая  с хасидами. Она,  конечно, не  касалась  их руками, Боже
упаси! Она обматывала ладони платком, и хасиды держались за  платок. Если бы
рабби  Мендл  захотел, у него могло быть множество последователей, но  он не
любил многолюдства. Даже  в  самые  великие  праздники  в  его  доме  учения
молились лишь несколько десятков человек. Жена его умерла совсем молодой, не
оставив рабби наследника.  Из  попыток снова женить  рабби ничего  не вышло.
Когда ему  напоминали о заповеди "плодитесь и размножайтесь", он отвечал: "В
Геенне меня ждет столько ударов, что еще парочка уже не имеет значения. Да и
что  это  мы  все так боимся Геенны?  Коль скоро и она творение Всемогущего,
стало быть, это тот же рай, только замаскированный".
     Да простит меня  рабби Мендл,  он был своеобразный праведник, но  духом
высокий, что бы там ни говорили. А сплетен о  нем ходило  немало, да  только
ему  было все равно. Случалось, что он  обрушивался и  на  самого Создателя.
Однажды рабби пел псалмы и,  дойдя до места "Живущий на небесах  посмеется",
воскликнул: "Он посмеется, а я сокрушен!" Когда недруги рабби узнали об этом
святотатстве, они  едва не добились его отлучения от синагоги. Последователи
Баал  Шема  {Баал  Шем  Тов  (Бешт)  (1700--1760) --  основатель  хасидизма,
целитель и духовный учитель} не верят в пост. Хасидизм исповедует радость, а
не печаль. Однако рабби Мендл не  отказывал себе в удовольствии попоститься.
Сначала  он  постился  только  по  понедельникам  и  четвергам.  Потом начал
поститься с  шабата  до  шабата. Кроме того, принимал ледяные ванны. Тело он
называл врагом и говорил: "Никто не заповедовал ублажать врага. Убивать его,
конечно, тоже нельзя,  но кто  сказал,  что его нужно баловать марципанами?"
Все его
     друзья-старики  со  временем  умерли. Те, кто  был  помоложе, перешли в
другие  общины.  У  рабби  Мендла  осталось   лишь   около  тридцати--сорока
последователей  да  несколько нахлебников,  живших  у  него  круглый  год  и
питавшихся из общего котла.  Старый служка, глухой, как тетерев, каждый день
варил  овсянку.  А одна женщина  собирала для  них по домам картошку,  муку,
гречку и прочее.

     Наступили времена, когда даже на Рош Хашана в доме учения собиралось от
силы  человек  двадцать. На  следующий  год на Йом-Кипур молящихся  было уже
только  десять,  включая  самого  рабби,  служку   и  нахлебников.  Стоя  на
возвышении,  рабби Мендл  прочитал все  молитвы, пропел Кол-Нидре, утреннюю,
полуденную и вечернюю молитвы. Когда  молитвы кончились, было  уже поздно, и
рабби благословил новую луну. Служка  принес черствого хлеба, куриный бульон
и селедку. Зубов уже ни у кого не осталось, желудки съежились от постоянного
недоедания.  Рабби Мендл  был самым  старым, по  осанка у него была прямая и
голос сильный, как у молодого. Рабби сидел во  главе стола и вещал: "Те, кто
гоняются за наслаждениями в сей временной жизни, понятия не имеют, что такое
настоящее наслаждение.  Они  полагают,  что  счастье --  в питии, обжорстве,
распутстве и деньгах. А ведь нет большей радости в жизни, чем служба на
     Йом-Кипур.  И  тело  чисто,  и душа  чиста!  Молитва  --  вот подлинное
счастье! Говорят: сколько в грехах ни кайся, румяней не станешь. Ложь! Когда
я  исповедую  свои грехи, я  здоровею.  Если бы у меня было право  голоса на
небесах, я бы каждый день объявил Йом-Кипуром".
     Сказав это, рабби поднялся и воскликнул: "Пусть на небесах  у меня  нет
права голоса,  но в моей  синагоге  есть! Отныне  все дни,  кроме субботы  и
праздников, будут Йом-Кипуром!"  Когда  жители поселка услышали, что задумал
рабби,  они просто  не  знали, что делать.  Ученые и старейшины  прибежали к
рабби  Мендлу и  обвинили  его в  нарушении Закона. А  рабби  заявил, что он
делает это не для  того, чтобы  угодить Всевышнему, а из чисто эгоистических
соображений. "Если меня там накажут, -- сказал он, -- что ж, пускай. Зато на
земле я поживу в свое удовольствие".
     Рабби приказал служке: "Зажги свечи! Я буду петь Кол-Нидре!" Он взбежал
на возвышение  и запел. Меня там не было, но очевидцы  рассказывали, что так
красиво Кол-Нидре не пели, наверное, с тех пор, как мир  стоит.  Весь  Бечов
сбежался. Решили, что рабби Мендл рехнулся. Но  кто бы осмелился стащить его
с возвышения? Рабби в  белых одеждах и талесе стоял на возвышении и пел: "Да
простятся нам согрешения наши" и "Да  будут услышаны молитвы  наши". Голос у
него был  сильный, как у льва,  и пел  он так чудно, что вскоре  все  страхи
рассеялись.  Рабби прожил еще два с половиной года, и  все это  время длился
Йом-Кипур.
     Леви-Ицхак снял синие очки и спросил:
     -- А филактерии? Он что же, не надевал филактерии в будни?
     --  Надевал,  --  отозвался   Меир-Eвнyx,  --  но  литургия  все  равно
служилась, как на Йом-Кипур. На закате он читал Книгу пророка Ионы.
     -- Неужели он ничего не ел даже вечером? -- спросил стекольщик Залман.
     -- Если не было праздника, он постился шесть дней в неделю.
     -- А приживалы тоже постились?
     -- Одни ушли, другие умерли.
     -- Так что же, он молился в пустой синагоге?
     -- Всегда кто-нибудь заходил, хотя бы просто из любопытства.
     -- Как ему только позволили такое?! -- воскликнул Леви-Ицхак.
     -- А кто ж станет связываться с праведником. Все боялись, -- ответил
     Меир-Евнух.  --  На  небесах  это  приняли,  вскоре  в  этом  никто  не
сомневался.  Ведь  если человек  так долго постится, его голос слабеет, ноги
подкашиваются. А рабби  почти все молитвы пел стоя. Очевидцы  говорили,  что
его лицо сияло, как солнце. Спал он не больше трех часов  в сутки, как был в
талесе,  положив голову на  трактат Йома.  Во время  полуденной  молитвы  он
опускался на колени и пел литургию, которую служили в Иерусалимском Храме.
     --  А что  он делал,  когда и  вправду наступал  Йом-Кипур? --  спросил
стекольщик Залман.
     -- То же, что и всегда.
     -- Никогда не слышал этой истории, -- сказал Леви-Ицхак.
     -- Рабби Мендл был скрытый от мира праведник. О таких мало кто знает. И
сегодня-то  Бечов -- глухая  деревня. А в  те времена и подавно. Вокруг одни
дикие  леса  да болота. Зимой  туда вообще  невозможно было  добраться. Сани
увязали в снегу. Да и небезопасно было: того гляди, наткнешься на волка  или
медведя.
     Все трое притихли. Потом Леви-Ицхак вытащил свою табакерку и сказал:
     -- Сегодня такое бы не допустили.
     -- Сегодня и не такое допускают, -- отозвался Меир.
     -- А как он умер?
     -- Прямо на возвышении. Он пел "Что доступно смертному, кроме смерти?".
Дойдя до стиха "Лишь милосердие и молитва побеждают отчаянье  смерти", рабби
упал, и его душа отлетела. Это был поцелуй небес, кончина праведника.
     Стекольщик Залман набил трубку и спросил:
     -- О чем говорит эта история?
     Меир-Евнух подумал немного и сказал:
     -- Все может стать страстью, даже вера в Бога.

        x x x


        ОБЪЯСНЕНИЕ ЕВРЕЙСКИХ СЛОВ И ПОНЯТИЙ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

     Авот ("Отцы")  --  один  из шестидесяти  трех  трактатов,  составляющих
Мишну,  в  котором  собраны  поучения  и  наставления  выдающихся   мудрецов
прошлого.
     Агада  --  собрание  древних   песен,  притч,  сказаний   и  аллегорий.
Пасхальная  Агада  --  книга,  читаемая  вслух  во  время Седера, пасхальной
вечерней трапезы.
     Амалек (Амалик) -- предводитель непримиримых врагов израильтян.
     См. библейскую книгу Исход.
     Ашкенази --  евреи  из Германии и стран Центральной и Восточной Европы,
говорившие на языке идиш.
     Гемара  --   часть   Талмуда,   представляющая   собой  дение  основной
законодательной книги Мишны.
     Гой -- нееврей.
     Девятое Ава (конец июля -- середина августа) -- День поста. В этот день
в 586 г. до н.э. вавилоняне разрушили первый Иерусалимский Храм, а римляне в
     70 г. нашей эры сожгли второй.
     Дибук -- дух умершего, вселившийся в живого человека.
     Ешиботник -- учащийся иешивы.
     Иешива  --  высшая еврейская  религиозная  школа,  готовящая раввинов и
преподавателей религии
     Йом-Кипур  (Судный  День,  День  Прощения)  -- день  поста,  покаяния и
отпущения  грехов, самый важный из  еврейских праздников. Служба в Йом-Кипур
обычно длится с утра до ночи с короткими перерывами.
     Кадиш -- поминальная молитва.
     Кол-Нидре  ("Все клятвы") --  молитва, открывающая  вечернюю  службу  в
Йом-Кипур.
     Мезуза --  Небольшой продолговатый футлярчик со  свитоком  пергамента с
текстом из Торы . Прибивается к косяку двери еврейского дома.
     Мидраш -- древние устные комментарии к Торе.
     Миньян --  кворум  (десять  совершеннолетних  мужчин), необходимый  для
выполнения ряда молитв и ритуальных действий.
     Мишна  --  книга,  состоящая из  шестидесяти  трех  трактатов  и  шести
разделов, основной законодательный источник иудаизма.
     Песах  --  праздник,  в  который  отмечается   освобождение  евреев  из
египетского плена и начало существования евреев как нации.
     Поалей Цион  ("Трудящиеся Сиона") --общественно-политическое  движение,
сочетавшее сионизм  с  социалистической идеологией  (первые группы  движения
возникли в России в конце XIX в.).
     Пурим  --  праздник  в  память  об  избавлении  евреев  от  смертельной
опасности. (См. библейскую Книгу Есфири.)
     Респонсы  -- у американских евреев  -  книги,  содержащие  всевозможные
вопросы, задаваемые раввинам, и ответы на них.
     Рош Хашана  (на  идише  -- Рошашонэ)  --  еврейский  Новый  год. Обычно
приходится на  сентябрь. Еврейская традиция  учит, что в этот  день решается
судьба человека на ближайший год.
     Сефарды -- евреи, выходцы из Испании. После изгнания из Испании в XV в.
расселились в основном на Ближнем Востоке, в Северной Африке и на Балканах.
     Симхат-Тора  ("Радость Торы")  (на идише  -- Симхес-Тойре)--  праздник,
знаменующий  окончание годового цикла  чтения  Торы и радость от возможности
начать  ее изучение  заново. Один  из  самых веселых  еврейских  праздников.
Молящимся разрешается употреблять алкоголь прямо во время службы.
     Сукот  (на идише -- Сукес,  праздник  Кущей) -- один  из трех  основных
праздников  в еврейском календаре.  Отмечается  осенью в память об Исходе из
Египта. Накануне Сукота евреям положено соорудить суку -- временный шалаш, в
котором  может  жить  и  питаться одна семья.  Сука  символизирует шалаши, в
которых евреи жили в течение сорока лет скитаний по пустыне.
     Талес  --  ритуальная накидка прямоугольной формы с  кистями по  углам,
которой покрывают голову и плечи во время молитвы.
     Талмуд-Тора -- религиозная  школа, в  которой занимаются обычно два-три
раза  в неделю  после обеда или рано вечером  после того,  как заканчиваются
занятия в светских школах.
     Тора - Библия (Ветхий Завет).
     Трактат Йома -- одна из книг Мишны.
     Филактерии -- кожаные коробочки, в которые вкладываются переписанные на
пергаменте  стихи Пятикнижия.  С помощью  ремешков одну  укрепляют  на  лбу,
другую -- на левом предплечье.
     Халуцим.--  еврейские  поселенцы,   обживавшие  малонаселенные,   часто
заболоченные районы Палестины.
     Ханука (конец ноября -- конец  декабря) --  праздник  в память о победе
еврейских повстанцев под  водительством  Маккавеев над греко-сирийским царем
Антиохом и о чуде с храмовым маслом.
     Хедер  -- начальная еврейская  школа, в которой  мальчики с пятилетнего
возраста изучали Пятикнижие.
     Хупа -- покрывало,  закрепленное  на четырех шестах,