останется
     жив.
     -- И ты этого хочешь?
     -- Да, Ареле. Твоего ребеночка. Если будет
     мальчик, он будет читать те же книги, что и ты.
     -- Не стоит резать живот ради того, чтобы
     читать книги.
     -- Стоит. Я буду кормить его, и мои груди
     станут больше.
     -- Для меня они и так достаточно велики.
     -- Что еще написано в книгах?
     -- О, много всякого. Например, что звезды
     убегают от нас. Помногу километров каждый
     день.
     -- Куда они бегут?
     -- Прочь от нас. В пустоту.
     -- И никогда не вернутся?
     -- Они расширяются и охлаждаются, а по
     том они снова несутся с такой скоростью, что
     опять становятся горячими, и вся эта дурац
     кая канитель начинается сначала.
     -- А где Ипе? Что про нее говорят книги?
     -- Если душа существует, то она где-то
     есть. А если нет, то...
     -- Ареле, она здесь. Она знает про нас. Она
     приходила сказать мне "мазлтов".
     -- Когда? Где?
     -- Здесь. Вчера. Нет, позавчера. Откуда она
     знает, что мы в Отвоцке? Она стояла у двери,
     рядом с мезузой, и улыбалась. На ней было
     --
     белое  платье, а  не саван. Когда  она была живая,  у нее не  было двух
передних зубов. А теперь у нее все зубы.
     -- Должно быть, у них там хорошие данти
     сты.
     -- Ареле, ты смеешься надо мной?
     -- Нет, нет.
     -- Она приходила ко мне и в Варшаве. Это
     было до того, как ты в первый раз пришел к
     нам. Я сидела на табуретке, и она вошла. Мать
     ушла и велела запереть дверь. От хулиганов.
     И вдруг Ипе появилась. Как она могла это
     сделать? Мы разговаривали с ней как две сест
     ры. Я была непричесана, и она заплела мне ко
     сички. Она играла со мной в переснималки,
     только без веревочки. А в канун Иом-Кипура
     я увидала ее в курином бульоне. На голове у
     нее был венок из цветов, как у девушки-хрис
     тианки перед свадьбой, и я поняла -- что-то
     должно произойти. Ты тоже был, но я не хоте
     ла ничего говорить. Если я начинаю говорить
     про Ипе, мать ругается. Она говорит, что я не в
     своем уме.
     -- Ты в своем уме.
     -- Тогда что же я такое?
     -- Чистая душа.
     -- Что это могло быть?
     -- Тебе пригрезилось.
     -- Прямо днем?
     -- Иногда можно грезить и днем.
     -- Ареле, я боюсь.
     -- Что тебя пугает сейчас?
     -- Небо, звезды, книги. Расскажи мне сказ
     ку про великана. Забыла, как его звали.
     -- Ог, царь Башана.
     --
     -- Да, про него. Правда, что он не мог найти
     жену, потому что был такой большой?
     -- Это сказка. Когда был потоп, Ной, его
     сыновья, все животные и птицы вошли в ков
     чег, и только он не смог войти, потому что был
     такой огромный. Он сидел на крыше. Сорок
     дней и сорок ночей лил дождь, но он не уто
     нул.
     -- Он был голый?
     -- Какой портной смог бы сшить для него
     штаны?
     -- Ох, Ареле, как хорошо быть с тобою. А что
     мы будем делать, когда придут нацисты?
     -- Мы умрем.
     -- Вместе?
     -- Да, Шошеле.
     -- А Мессия не придет?
     -- Не так скоро.
     -- Ареле, я вспомнила песню.
     -- Какую песню?
     И тоненьким голоском Шоша запела:
     Его звали Горох, А ее Лапша.
     Венчались они в пятницу, Никто к ним не пришел.
     Она прижалась ко мне и сказала:
     -- Ой, Ареле, как славно лежать с тобой,
     даже если мы умрем.

        ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
     1
     В  вечерней газете уже  несколько  месяцев  печаталась романизированная
биография  Якоба  Франка  --  в  сущности, смесь  фактов  и вымысла.  Газеты
приносили вести одна хуже другой. Гитлер и  Муссолини встретились в Бреннере
и,  без сомнения,  договорились  о захвате  Польши и уничтожении евреев.  Но
большая  часть польской прессы нападала на евреев -- на них смотрели  как на
величайшую опасность для польского народа. Представители Гитлера  побывали в
Польше и были приняты диктатором, генералом Рыдз-Смиглым, и его  министрами.
В Советском Союзе продолжались чистки, участились  аресты троцкистов, старых
большевиков,  правых  и левых уклонистов, сионистов и  гебраистов. Процветал
перманентный  террор.  В  Польше росла  безработица.  В  деревнях,  особенно
украинских  и  белорусских,  крестьяне  голодали. Многие  фольксдой-чи,  как
назывались  теперь  немцы  в  Польше,  объявили  себя  нацистами.  Коминтерн
распустил  Польскую  Компартию.  Обвинения  Бухарина,   Рыкова,  Каменева  и
Зиновьева в саботаже и шпионаже, а  также в том, что они -- фашистские лакеи
и агенты Гитлера, вызвали протесты  даже среди  убежденных  сталинистов.  Но
тираж еврейских газет не падал, в том

     числе и той  газеты,  где я работал. Напротив,  газеты  теперь читались
больше, чем прежде.  История лжемессии Якоба Франка приближалась к концу, но
у  меня был наготове перечень других лжемессий  --  Реубейни, Шломо  Мол-хо,
Саббатая Цви.
     Сначала мне  приходилось  выдумывать  предлоги, почему  я пришел  домой
позже  или не пришел вовсе. Но постепенно Шоша  и Бася привыкла к этому и не
задавали  вопросов.   Что   они  знают  о  профессии  писателя?   Я   сказал
Лейзеру-часовщику,  что  работаю  ночным  выпускающим два раза  в неделю,  и
Лейзер объяснил это Басе и Шоше. Лейзер приходил к  ним  каждый день и читал
последний  выпуск  биографии Франка. Каждый  на Крохмальной улице  читал про
него: воры,  проститутки, старые сталинисты, новоявленные троцкисты. Иногда,
проходя  по  базарной площади, я слышал, как люди толкуют о Якобе Франке  --
его  чудесах,  оргиях,  видениях. Левые газеты  сетовали,  что  такого  рода
писанина  -- опиум для масс. Но после того,  как массы прочтут международные
новости на первой странице и местные -- на пятой, опиум просто необходим.
     Перед моим переездом Бася побелила каморку, покрасила  стены, поставила
железную печку-времянку  и  вытащила  оттуда  все  узлы,  мешки  и  корзины,
скопившиеся за двадцать с лишним лет. Шоша ни на час не могла остаться одна.
Оставшись одна, она впадала  в  меланхолию. Но  не мог  же я быть с  ней все
время. Я так и не отказался от своей комнаты на Лешно  и не сказал хозяевам,
что женился. Я редко ночевал там, но даже Текла уже примирилась с

     тем,  что писатели -- капризные и  импульсивные создания. Она перестала
спрашивать,  что  я делаю,  с кем провожу время и где меня носит по ночам. Я
платил за квартиру и раз в  неделю  давал ей злотый. На Рождество и на Пасху
приносил ей  подарки. Когда я  что-нибудь  дарил,  она  каждый раз краснела,
протестовала,  говоря,  что  ей  ничего  не  нужно  и  что в  этом  не  было
необходимости. Она  хватала мою руку и целовала ее, как это  делали  простые
крестьяне  во все времена. Мне не удавалось проводить с Шошей и  Басей много
времени,  и потому я всегда любил приходить домой. Перед  сном  Шоша с Басей
кормили  меня -- подавали молочный рис, чай  с субботним  печеньем,  печеное
яблоко. Перед тем как лечь в постель, Шоша каждый вечер мылась, часто мыла и
голову. Обычно она обсуждала со мной последний  выпуск биографии Франка. Как
может мужчина иметь так много женщин? Может, это черная магия? Или он продал
душу дьяволу? Как мог отец делать такое  с собственными дочерьми? Иногда она
сама же  и отвечала: были другие  времена.  Разве  у  царя  Соломона не была
тысяча  жен? И она вспоминала мои детские рассказы  о царе Соломоне и царице
Савской.
     В сущности, Шоша осталась той же -- то же детское личико, та же детская
фигурка. Но кое-что  все  же переменилось. Раньше только Бася  готовила еду.
Шошу  она и  близко не подпускала к кухне и никогда  не посылала  на  рынок.
Только  иногда  она  могла послать  Шошу  в ближайшую лавочку -- купить фунт
сахару, полфунта масла, кусочек сыру,

     буханку хлеба, -- лишь то, что можно взять в кредит. Я сомневался даже,
знает  ли  Шоша,  как  выглядят  монеты  разного  достоинства.  Но однажды я
заметил, что  она  возится на кухне. Теперь  она ходила вместе  с матерью на
базар Яноша.  Как-то  я  услыхал ее  разговор  с Басей:  они  обсуждали,  не
испортит  ли вегетарианская  кухня мое  пищеварение.  Они  следили  за  моей
диетой, и это меня удивляло. Я не  привык, чтобы обо мне  заботились. Но для
Шоши я был теперь мужем, а  для Баси зятем. Никогда не подумал бы,  что Шоша
умеет шить и штопать. И вдруг увидал, как она штопает мой носок, напялив его
на  чайный стакан.  Она стала заботиться  о моих рубашках, носовых  платках,
воротничках, относить  в починку мою  обувь. Я не мог или не  хотел быть  ей
мужем в общепринятом смысле. Но Шоша постепенно  принималась  за обязанности
жены.
     Приходя вечером домой, я  все еще  заставал ее сидящей на табуретке, но
ее больше не окружали игрушки. И учебники свои она забросила. Меня постоянно
ожидали какие-нибудь сюрпризы. Шоша начала носить туфли на высоких каблуках.
Тонкие чулки телесного цвета она  теперь  надевала не только  в гости, но  и
дома. Мать купила ей новое платье и несколько ночных сорочек с кружевами. То
и дело она меняла прическу.
     Шоша проявляла все  больше интереса к моим делам. Роман о Якобе  Франке
подходил   к  концу.  В   новом  романе,  о  Саббатае  Цви,  в  подробностях
изображалась эпоха, так похожая на нашу  собственную:  та же еврейская тоска
по искуплению, что владела умами и те-

     перь.  То,  что  собирался  совершить  Гитлер,  уже   совершил   Богдан
Хмельницкий тремя столетиями раньше. С самого дня изгнания из  своей  страны
евреи  жили в  ожидании  смерти или прихода  Мессии. А сейчас  в  Польше, на
Украине, в Святой  Земле  -- везде  каббалисты  стремились  приблизить Конец
Дней:  молитвами,   постом,   произнесением   Святого  имени  Божьего.   Они
исследовали  тайны  книги  Даниила. Никогда  не забывали  они тот  текст  из
Ге-мары, где возвещалось, что Мессия  придет либо к тому поколению, где  все
будут невинны,  либо к  тому, где все будут грешить.  Ежедневно Лейзер читал
Шоше последний отрывок и пояснял ей все,  что касается еврейской истории или
еврейских  законов. Я  услыхал, как она говорит  матери:  "Ох, мамеле, все в
точности как сегодня!"
     Тайбл еще не нашла  себе  мужа. Она  очень  уж переборчива,  жаловалась
Бася,  так  можно остаться старой девой. Вместо мужа она завела любовника --
женатого бухгалтера с пятью детьми. Каждый день он говорит, что разведется с
женой,  но  уже два года прошло, а про развод и  не  слыхать. Вместо радости
Тайбл доставляла матери одни огорчения.
     Тайбеле теперь стала чаще приходить  сюда, к сестре и  матери. Ей  тоже
было интересно  поговорить  со  мной о  Якобе  Франке,  Саббатае  Цви  и  их
учениках. Она  приносила маленькие подарочки  матери  и Шоше, а иногда и мне
приносила что-нибудь:  то книгу,  то журнал, то просто блокнот. Ее бухгалтер
все  чаще оставался по вечерам дома, с женой и детьми. По рассказам Тайбеле,
он становился ипохондриком, убедил

     себя, что у него больное сердце. Когда Бася напоминала Тайбеле, что уже
поздний час  и  идти домой  страшно, Тайбл  отшучивалась:  "Лягу с ними ", и
показывала на меня и  Шошу.  Или: "Какая разница, что будет?  Все  равно все
погибнем! >>
     По ночам, в  постели, Шоша больше не говорила о своих куклах, игрушках,
детишках или соседях, которых она знала  двадцать лет назад. Очень часто она
теперь говорила о том, что занимало меня. Верно ли, что есть Бог на небесах?
Как  он узнает, о  чем думает каждый человек? Верно ли, что он любит  евреев
больше, чем другие народы? Он создал только евреев или гоев тоже? Иногда она
расспрашивала о романе. Откуда я знаю, что было сотни лет назад? Прочитал об
этом в книге или придумал сам? Она просила рассказать ей, что будет в газете
завтра, что будет через несколько дней. Начав рассказывать ей то, что еще не
написано, я  проводил что-то вроде  литературного эксперимента  --  позволял
языку свободно болтать и говорил все, что взбредет в голову. Я слыхал раньше
от  Марка  Эльбингера,  а потом  прочел  в  журнале,  что  такая  литература
называется "поток сознания ". Теперь я мог потренироваться на Шоше. Она  все
слушала с  неослабевающим  интересом:  были  ли  это истории  моего детства,
слышанные от матери, когда мне было пять-шесть лет, или сексуальные фантазии
одного  неидишистского писателя, которые он позволил  себе опубликовать, мои
ли собственные гипотезы о Боге, о сотворении мира, бессмертии  души, будущем
человечества, собственные ли мои мечты о том, как

     справиться с Гитлером или Сталиным. Будто бы я уже построил аэроплан из
вещества,  атомы  которого  так  плотно  спрессованы,  что  один  кубический
сантиметр весит  тысячу тонн. А  летает он со скоростью тысячи  километров в
минуту. Он  может пройти сквозь гору, вырваться из сферы земного притяжения,
достичь далеких планет. Еще  там  был телефон, который сам сообщал мне все о
планах и мыслях  любого человека  на Земле. Я стал таким могущественным, что
отменил  все  войны.  Прослышав  о  моем  могуществе,  большевики,  нацисты,
антисемиты,  грабители,  насильники   сразу  сдались.  Я  установил  мировой
порядок, основанный на файтельзоновской философии игры. В аэроплане я держал
гарем из восемнадцати жен, но царицей и повелительницей была, конечно, Шоша.
     -- А где будет мамеле?
     -- Ей я дам двадцать миллионов злотых и
     поселю во дворце.
     -- А Тайбеле?
     -- Тайбеле станет принцессой.
     -- Я буду скучать по мамеле.

     -- Мы будем навещать ее каждую субботу.
     Шоша помолчала немного. Потом сказала:
     -- Ареле, я скучаю по Ипе.
     -- Ипе я бы вернул к живым.
     -- Как это может быть?
     И вот я развиваю перед Шошей теорию, что  мировая история -- это книга,
которую  можно читать, только переворачивая страницы  вперед. Никому не дано
перевернуть страницы  этой книги  назад,  к началу.  Но все,  что уже было и
прошло, продолжает жить на других

     страницах. Ипе  живет где-то.  Куры, гуси  и  утки,  которых  ежедневно
убивают  в  резниц-кой на Дворе Яноша,  живут  на  предыдущих страницах этой
книги,  -- кудахтают, гогочут,  крякают  на правой стороне книги, потому что
книга эта написана по-еврейски, справа налево.
     -- И мы еще живем в доме No 10 по Крох-
     мальной? -- вздохнула Шоша.
     -- Да, Шошеле, на другой странице книги
     мы там еще живем.
     -- Но туда уже поселились другие.
     -- Они живут на открытых страницах, а не
     на закрытых.
     -- Мамеле говорила, что до нас там жил
     портной.
     -- И он там тоже живет.
     -- Все вместе?
     -- Нет, каждый на своей странице.
     Постепенно я перестал стыдиться Шоши.
     Она стала иначе одеваться и от этого выглядела выше ростом. Я брал ее в
гости к Селии. Оба, Селия и Геймл, были очарованы ее простотой, искренностью
и наивностью.  Я старался научить  ее,  как  правильно держать нож и  вилку.
Рассуждала она по-детски, но не глупо.
     При  одном из посещений Селия  заметила сходство  между  Шошей и  своей
умершей  дочерью.  Она  достала старые,  пожелтевшие  фотографии.  Некоторое
сходство действительно  было, и  это поразило меня. Геймл  теперь  увлекался
оккультизмом  и мистикой. Его осенила идея, что  душа  их  маленькой дочурки
могла переселиться в Шошу, и теперь я -- их зять.

     Души  не исчезают. Душа возвращается  и проникает в тело,  которое само
открывается  ей навстречу, потому  что оно  почувствовало  к душе  симпатию.
Такого понятия,  как случайность, не существует. Силы,  правящие человеком и
его судьбой, всегда в  союзе  с теми, кого  ему  суждено  встретить на своем
пути.
     Эльбингеру  случилось быть  в этот же вечер у Ченчинеров, и он повторил
то же, что и говорил о Шоше  раньше -- он  полагает, что она обладает  всеми
свойствами медиума. Все хорошие  медиумы, которых ему доводилось  встретить,
тоже   обладали   простотой,   искренностью   и  прямотой.   Он   попробовал
загипнотизировать  Шошу. Как только он  приказал ей,  она  тотчас же уснула.
Разбудить ее стоило Эльбингеру большого  труда. Уходя,  он  поцеловал Шошу в
лоб.
     После его ухода Шоша сказал:
     -- Он не человек.
     -- А кто же он? -- спросили в унисон Селия
     и Геймл.
     -- Не знаю.
     -- Ангел? Демон? -- допытывалась Селия.
     -- Наверно, он с неба, -- ответила Шоша.
     Гаймл хлопнул себя по лбу:
     -- Цуцик, это знаменательный вечер. Его я
     не забуду, сколько бы ни прожил на свете.
     В  пятницу вечером,  как  обычно, я пришел  домой,  к  Шоше.  Сам я  не
соблюдал еврейских законов. Шоша не ходила в микву. Но, уступая

     Басе,  я произносил  благословение над  вином  в  пятницу  вечером  и в
субботу утром. Бася приготовила  для меня  вегетарианскую субботнюю трапезу:
запеканку из крупы с фасолью и  рисовый кугель с корицей.  В пятницу вечером
перед наступлением сумерек Шоша  благословила  свечи.  Она  поставила  их  в
серебряные подсвечники,  подарок Ченчинеров. На столе была нарядная скатерть
-- тридцать  лет  назад  Бася вышивала ее  для Зелига.  На ней  -- две халы.
Семейная реликвия -- нож с перламутровой ручкой, с надписью на ручке "Святая
Суббота  ", тоже  лежал  на  столе.  В  пятницу  вечером  Бася  и  Шоша  ели
фаршированную рыбу и курицу,  а мне подали лапшу с сыром и тушеную морковку.
Обе  были в субботних платьях и нарядных туфлях. Через  раскрытое  окно были
видны субботние свечи в других квартирах  и слышалось пение.  Простые  евреи
поют:  "Мир и свет евреям  в день отдохновения,  день радости".  Хасиды поют
каббалистические  поэмы праведного Исаака Лурии,  написанные по-арамейски: о
небесных  слугах  -- все это в чрезвычайно  эротических  выражениях, которые
могли  бы шокировать и критиков,  и читателей даже в наши  дни.  Шоша и Бася
беседовали о житейских  делах: о том, что еда вздорожала, что  на чердаке не
хватает места, чтобы вешать  белье. Бася вспоминала, как в прежнее  время на
субботу посыпали полы желтым песком. Крестьяне из ближних деревень привозили
песок  в деревянных кадушках и  торговали им прямо с подводы. Теперь  другая
мода.  Теперь  хозяйкам  нравится  мыть  полы щелоком.  А  еще благочестивые
еврейки ходили в прежние вре-

     мена по домам в пятницу и собирали халы, рыбу, всякую еду и даже  куски
сахара -- в общем, кто что даст -- для бедных. Нынешнее поколение не верит в
такую благотворительность.  Приходили  тут коммунисты  и  просили  денег для
евреев  в  Биробиджане.  Это  где-то  далеко  в  России,  на краю света. Они
сказали, что теперь там еврейская страна. Один Бог знает, правда ли это.
     -- Мамеле, а что там, на краю света? Там
     темно?
     Бася покачала головой:
     -- Скажи ты, Ареле.
     -- Не существует края света. Земля круг
     лая, как яблоко.
     -- А где живут черные люди?
     -- В Африке.
     -- А Гитлер где?
     -- В Германии.
     -- Ох, нам в школе говорили, но я никогда не
     могла ничего запомнить, -- сказала Шоша. --
     Правда, что в Америке есть такой еврей, кото
     рый ставит свою подпись на каждый доллар,
     иначе деньги ничего не стоят? Лейзер-часов-
     щик говорил про это.
     -- Правда, Шошеле. Только он не расписы
     вается. Его подпись печатают.
     -- На субботу не следует говорить о день
     гах, -- сказала Бася. -- У нас был такой благо
     честивый маленький раввин, реб Фивке. По
     субботам он говорил только на Святом языке.
     Жил он на Смочей, но по пятницам приходил
     на базар Яноша с мешком -- собирать еду для
     бедняков. После полудня в пятницу он мол
     чал, потому что полдень пятницы так же свят,
     --
     как  суббота. Когда ему подавали, он только кивал в ответ или  бормотал
несколько  слов  на Святом  языке. Однажды в пятницу он  не появился. Прошел
слух, что он болен. Несколько недель прошло,  и вот он опять ходит с мешком,
но  теперь уже не говорит ни слова. Люди говорили,  что ему сделали операцию
на горле.  Однажды в  пятницу он приходит к мяснику и тот дает ему несколько
куриных ножек и шейку. Человек из погребального братства, тот, который  роет
могилы, был  там тоже. Когда  он  увидел реб Фивке,  то издал дикий вопль  и
грохнулся в обморок. Реб Фивке сразу  исчез.  Его приводили в чувство, терли
виски уксусом, лили  на него холодную  воду,  и  когда он пришел в себя,  то
поклялся страшной клятвой, что реб Фивке умер и он сам хоронил  его. Люди не
могли  в  это  поверить, говорили, что он ошибся. Но  реб  Фивке  больше  не
приходил. Какой-то любопытный взялся все разузнать и разыскал его вдову. Реб
Фивке, оказывается, умер за  несколько  месяцев до этого  случая. Я знаю все
это, потому  что Зелиг тогда еще приходил  домой, а  этот могильщик был  его
закадычный дружок.
     -- Мне думается, ваш бывший муж не верит
     в такое.
     -- Теперь он ни во что не верит. А тогда он
     еще был приличный человек.
     -- Ох, я боюсь идти спать, -- сказала
     Шоша.
     -- Нечего тебе бояться, -- возразила Бася. --
     Добрые люди не станут никому досаждать
     после смерти. Иногда трупы не знают, что они
     мертвы, выходят из могил и гуляют среди жи-
     --
     вых. Я слыхала о  человеке, который раз  пришел домой, когда  его семья
справляла  по нем траур. Он  открыл дверь, увидал, что жена и дочь сидят  на
полу без обуви, зеркало занавешено черным, а  сыновья разрывают полы одежды,
и спросил: "Что здесь происходит? Кто умер?" А его жена ответила: "Ты", и он
исчез.
     -- Ох, мне приснится страшный сон.
     -- Надо сказать: "В Твои руки отдаю свою
     душу" -- и спать будешь спокойно, -- посове
     товала Бася.
     После обеда Бася подала чай  с домашним субботним печеньем. Потом мы  с
Шошей пошли прогуляться: от дома No  7  по Крох-мальной улице до  No 25. Тут
можно гулять даже ночью. Дальше ходить опасно -- могут  пристать пьяницы или
хулиганы. Есть улицы, на которых еврейские магазины открыты в субботу, но не
на Крохмальной. Лишь одна чайная держала дверь полуоткрытой, и то посетители
пили здесь чай в кредит. Даже коммунистам не позволяли платить в кассу. Бася
помнила, как в давнее время всякая шпана могла прицепиться к молодой парочке
и  потребовать несколько грошей за  то, что они отвяжутся и не будут  больше
приставать.  Но  так  было  раньше,  сказала  она. Во время  первой  русской
революции  в  1905   году  социалисты  объявили  войну  ворам,  карманникам,
взломщикам,   и   все   они  попрятались  по  своим  углам.  Многие  бордели
ликвидировали.  Исчезли проститутки.  Бордели вернулись,  карманные  воришки
тоже, но грабители исчезли навсегда.

     Мы с Шошей не спеша шли вдоль  улицы. Пересекли почти пустую площадь. У
дома No 13, напротив дома No 10, Шоша остановилась.
     -- Тут мы раньше жили.
     -- Да. Ты говоришь это каждый раз, когда
     мы проходим мимо.
     -- Ты стоял на балкончике и ловил мух.
     -- Не напоминай мне об этом.
     -- Почему?
     -- Потому что мы делали с божьими созда
     ниями то же, что наци сделают с нами.
     -- Мухи кусаются.
     -- Мухам положено кусаться. Такими их
     создал Бог.
     -- А почему Бог создал их такими?
     -- Шошеле, на это нет ответа.
     -- Ареле, я хочу зайти в наш двор.
     -- Ты это уже делала тысячу раз.
     -- Ну позволь мне.
     Мы пересекли улицу и заглянули в темную подворотню.  Все осталось таким
же,  как двадцать лет назад, только умерли  многие  из  тех,  что жили здесь
когда-то. Шоша спросила:
     -- Тут еще есть лошадь в конюшне? Когда
     мы здесь жили, лошадь была каурая, со звез
     дой на лбу. Лошади долго живут?
     -- Примерно лет двадцать.
     -- Так мало? Лошади такие сильные.
     -- Иногда они доживают до тридцати.
     -- Почему не до ста?
     -- Не знаю.
     -- Когда мы здесь жили, по ночам приходил
     домовой, заплетал лошадиный хвост в мелкие
     косички. И гриву тоже. Домовой взбирался на
     лошадь и скакал на ней от стены к стене всю
     --
     ночь. Утром лошадь была  вся в  мыле. И пена стекала с лошадиной морды.
Она была еле живая. Зачем домовые такое делают?
     -- Я не уверен, что это правда.
     -- Я видела эту лошадь утром. Она была вся
     в мыле. Ареле, мне хочется заглянуть в ко
     нюшню. Хочу посмотреть, та же там лошадь
     или другая.
     -- В конюшне темно.
     -- А я там свет вижу.
     -- Ничего ты не видишь. Пошли.
     Мы  пошли  дальше и дошли  до дома No  6. Шоша опять  остановилась. Это
означало, что она хочет что-то сказать. Шоша не могла разговаривать на ходу.
     -- Что тебе, Шошеле?
     -- Ареле, я хочу, чтобы у нас с тобой был
     ребенок.
     -- Прямо сейчас?
     -- Я хочу быть матерью. Пойдем домой.
     Я хочу, чтобы ты сделал со мною -- ты сам
     знаешь что.
     -- Шошеле, я уже говорил тебе, я не хочу
     иметь детей.
     -- А я хочу быть матерью.
     Мы повернули назад, и Шоша опять заговорила:
     -- Ты уходишь в газету, и я остаюсь одна.
     Я сижу, и чудные мысли приходят мне в голо
     ву. Я вижу странных человечков.
     -- Что это за человечки?
     -- Не знаю. Они кривляются и говорят та
     кое, чего я не понимаю. Это не люди. Иногда
     они смеются. Потом начинают причитать, как
     на похоронах. Кто они?
     --
     -- Не знаю. Это ты мне скажи.
     -- Их много. Некоторые из них солдаты.
     Они скачут на лошадях. Поют грустную пес
     ню. Тихую песню. Я испугалась.
     -- Шошеле, это твое воображение. Или ты
     дремлешь и видишь это во сне.
     -- Нет, Ареле. Я хочу ребенка, чтобы было
     кому читать по мне кадеш, когда я умру.
     -- Ты будешь жить.
     -- Нет. Они звали меня с собой.
     Мы опять прошли мимо дома No 10, и опять Шоша сказала:
     -- Позволь мне заглянуть во двор.
     -- Опять?!
     -- Ну позволь мне!
     --
     ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
     1
     У Геймла  умер отец, оставив ему состояние в несколько миллионов злотых
и  доходные   дома   в  Лодзи.   Родственники  и  друзья  советовали  Геймлу
переселиться в Лодзь, чтобы  распоряжаться своими капиталами и присматривать
за доходными домами. Но Геймл сказал мне:
     -- Цуцик, человек подобен дереву. Нельзя
     обрубить корни у дерева и пересадить его на
     другую почву. Здесь у меня вы, Морис, дру
     зья из Поалей-Сион. На кладбище покоится
     прах моей дочки. А в Лодзи я каждый день
     буду вынужден встречаться с мачехой. А глав
     ное, там будет несчастлива Селия. С кем она
     там будет общаться? Пусть только будет мир
     на белом свете, а уж мы как-нибудь прожи
     вем и здесь.
     Файтельзон одно время собирался уехать в Америку, но  потом  отступился
от  этого  плана. Друзья  звали  его и в  Палестину, обещая,  что он  сможет
получить  хорошее место  в Еврейском университете Иерусалима. Но  Файтельзон
отказался.
     -- Туда теперь ринутся немецкие евреи, --
     сказал он. -- В них больше прусского, чем в на
     стоящих пруссаках. К ним пришлось бы при
     спосабливаться так же, как и к жизни среди

     эскимосов. Проживу как-нибудь без университетов.
     Все мы  жили  настоящим -- все евреи  Польши. Файтельзон сравнивал нашу
эпоху  с началом  второго тысячелетия, когда  все христиане  Европы  ожидали
Второго Пришествия и конца света. Пока не вторгся в Польшу Гитлер,  пока нет
революции,  не разразился погром -- каждый такой день мы считали подарком от
Бога. Файтельзон часто вспоминал своего любимого философа Отто Вейнингера1 с
его  философией  "как  будто".   Настанет  день,   когда  все  истины  будут
восприниматься  как произвольные определения, а все ценности  -- как правила
игры.  Файтельзон тешил себя мыслью построить замок идей, моделей различия в
культурах, систем поведения, религий  без откровения -- что-то вроде театра,
куда люди  могли  бы приходить, чтобы  действовать  без мыслей  и эмоций.  В
представлении должны будут участвовать  и зрители.  Тем, кто  еще не  решил,
какую игру они предпочитают, предлагалось принять участие в "странствованиях
душ", чтобы понять, чего же они хотят в самом деле.

     Файтельзон продолжал:
     -- Цуцик, я хорошо понимаю, что все это
     вздор. Гитлер не примет никакой игры, кроме
     своей собственной. И Сталин тоже. И наши
     фанатики. Ночью, лежа в постели, я пред
     ставляю себе мир-спектакль: вещи, нации,
     браки, науки -- только элементы хорошо по
     ставленной пьесы. Что произошло с математи
     кой после Римана и Лобачевского? Что такое
     Канторово "алеф-множество", или "множе
     ство всех множеств"? Или эйнштейновская
     теория относительности? Не что иное, как
     игра. А все эти атомные частицы? Они возни
     кают как грибы после дождя. А расширяю
     щаяся Вселенная? Цуцик, мир движется в од
     ном направлении -- все становится фикцией.
     Что вы там гримасничаете, Геймл? Вы еще
     больший гедонист, чем я.
     -- Гедонист-шмедонист, -- отозвался Геймл. --
     Если уж нам суждено умереть, давайте умрем
     вместе. У меня идея! В Сохачевской синагоге
     на второй день праздника всегда царило
     бурное веселье. Давайте постановим, что
     каждый день в нашем доме будет считаться
     вторым днем праздника. Кто может нам зап
     ретить создать свой календарь, установить
     свои праздники? Если жизнь -- только наше
     воображение, давайте вообразим, что каждый
     день -- второй день праздника. Селия приго
     товит праздничную трапезу, мы произнесем
     киддуш, споем застольную песню и станем тол
     ковать о хасидских проблемах. Вы, Морис, бу
     дете моим ребе. Каждое ваше слово исполнено
     мудрости и любви к Богу. У еретиков тоже су
     ществует такое понятие, как богобоязненность.
     --
     Страх  Божий.  Можно  грешить  и  все-таки  оставаться  богобоязненным.
Саббатай Цви -- не  лжец, он все  понимал. Настоящий  хасид не боится греха.
"Миснагда"1 можно запугать ложем из гвоздей или Геенной огненной. Но не нас.
Раз все от Бога, Геенна ничем не отличается от Рая. Я тоже ищу удовольствий,
но теперешним людям для веселья нужны громкая музыка, вульгарные шансонетки,
женщины в  шиншилловых манто, и  кто их знает, что им еще  надо, --  их даже
тогда  одолевает тоска.  Пойду ли  я к Лурсу или в  Зимянскую -- там сидят и
листают журналы с портретами проституток и диктаторов. Там  нет и следа того
блаженства, которое мы  имели  в  Сохачевской синагоге -- среди  обтрепанных
книг, с керосиновой лампой под потолком, в толпе  бородатых евреев с пейсами
и в драных атласных лапсердаках. Морис, вы это понимаете, и вы, Цуцик, тоже.
Если Богу нужны Гитлер и Сталин, студеные ветры и бешеные собаки, пусть Его.
А мне нужны вы, Морис,  и вы, Цуцик, и если правда жизнь  так горька,  пусть
ложь даст мне немного тепла и радости.
     -- Наступит день когда все мы переедем к
     вам, -- сказал Файтельзон.
     -- Когда же? Когда Гитлер будет стоять у
     ворот Варшавы?
     Геймл  предложил Файтельзону издавать журнал, который тот все собирался
основать   на   протяжении  многих  лет,  предложил  ему  написать  книгу  о
возобновлении и модернизации игры и назвать ее "хасиды". Геймл готов

     был финансировать  и журнал, и  книгу,  и перевод на другие  языки. Все
грандиозные  и  революционные   эксперименты  происходили  при  чрезвычайных
обстоятельствах, утверждал Геймл. Он  предлагал построить первый храм игры в
Иерусалиме  или, по  меньшей мере,  в Тель-Авиве. Евреи,  говорил  Геймл, не
похожи  на гоев, они  не  проливали кровь уже  две тысячи лет. Это, пожалуй,
единственная категория людей, которая  играет словами и идеями  вместо того,
чтобы  играть оружием. Согласно Агаде,  когда  Мессия придет,  евреи  должны
будут  попасть  в Израиль не по  железному мосту, а по  мосту, сделанному из
бумаги. Может, не случайно  евреи преобладают в Голливуде, в мировой прессе,
в издательствах? Еврей принесет миру избавление с помощью игры, и Файтельзон
станет Мессией.
     -- А пока я не  стал Мессией, -- обратился ко мне Файтельзон, -- может,
одолжите мне пять злотых?
     Я остался  ночевать  у Ченчинеров. Наши отношения с  Селией  перешли  в
платонические.  Было  время,  когда я  высмеивал это  слово  и  то, что  оно
означает, но теперь  ни  Селия, ни  я больше не интересовались  сексуальными
экспериментами.  Селия  с  Геймлом  старались  убедить  Файтельзона  и  меня
переехать  к ним и  жить  одной семьей. С  недавних пор  Селия стала седеть.
Геймл как-то упомянул в разговоре, что Селию наблюдает врач и при нормальном

     положении вещей ей следовало бы поехать в Карлсбад, во  Франценбад  или
на другой курорт. Но что с ней, он не сказал.
     Как бывало и раньше, этим вечером разговор свелся к вопросу, почему все
мы  сидим в  Варшаве, и у всех был  примерно  один ответ. Я  не мог оставить
Шошу.  Геймл  не  мог уйти  без Селии. Да  и какой смысл  бежать,  когда три
миллиона евреев остаются?  Некоторые богатые промышленники  из Лодзи в  1914
году бежали в  Россию  и три года спустя  были  расстреляны  большевиками. Я
видел, что Геймл больше боится путешествия, чем нацистского плена. Се-
     лия сказала:
     --  Если  я  увижу, что  насилие уже  непереносимо,  я  не стану  ждать
завтрашнего  дня. Моя мать, моя бабушка да и отец -- все они  умерли  в моем
возрасте, в сущности, даже  моложе. Я живу только по инерции,  или называйте
это как  угодно.  Не хочу  ехать в чужую  страну  и  лежать  там  больная  в
гостинице  или попасть  в больницу. Хочу умереть  в своей постели.  Не  хочу
лежать  на чужом кладбище. Не помню,  кто это  сказал: мертвые всемогущи, им
нечего бояться. Все живущее стремится достичь того, что уже  есть у мертвого
--  полный покой,  абсолютная независимость.  Было время,  когда я панически
боялась смерти. Нельзя было  даже произнести это слово в  моем  присутствии.
Купив газету, я быстренько проскакивала некрологи. Мысль  о том,  что я могу
есть, дышать,  думать,  в  то время  когда кто-то  умер,  казалась мне столь
непереносимой,  что  ничто  в жизни меня  уже не  привлекало.  Постепенно  я
примирилась с мыслью о смерти -- смерть

     стала  решением   многих  проблем,   даже  идеалом,   к  которому  надо
стремиться. Теперь, когда приходит  газета, я читаю все некрологи. Я завидую
каждому, кто уже умер. Почему я не совершила самоубийство? Во-первых, Геймл.
Хочу  уйти вместе с ним. Во-вторых, смерть сама по себе слишком важна, чтобы
совершить все одним махом. Она как хорошее вино -- его надо пить  маленькими
глотками. Самоубийца хочет  покончить со смертью раз и навсегда. Но тот, кто
понимает, хочет насладиться ее вкусом.
     Спать легли поздно. Геймл захрапел сразу. Было слышно, как ворочается в
своей постели Селия, вздыхает, шепчет. Она то включала ночник, то выключала.
Пошла в кухню, приготовила себе чай,  возможно, приняла пилюлю. Если все  --
только игра, по словам Файтельзо-на, то  наша любовная игра уже окончена или
по крайней мере отложена на неопределенный срок. В сущности, это была больше
его игра, чем  наша. Я всегда ощущал его присутствие, когда был с Селией.  В
разговоре со мной Селия часто почти буквально повторяла все, что уже говорил
мне Морис. Она  усвоила его сексуальный жаргон,  его капризы, манеризмы. Она
называла меня  Морисом и  другими его именами. Когда  бы ни происходила наша
любовная игра, Файтельзон  всегда незримо присутствовал. Мне  казалось даже,
что я ощущаю запах его сигары.
     Я заснул уже на  рассвете. Утром было пасмурно и сыро -- наверно, ночью
прошел дождь. Но по всему было видно, что день обещает быть ясным.

     После завтрака я пошел к Шоше и  остался там до обеда. Потом отправился
на Лешно. Хотя ближе было бы пройти по Желязной, я выбрал  путь по Навозной,
Зимней  и  Орлей. На Желязной могли  привязаться  польские  фашисты.  Я  уже
спроектировал в уме собственное гетто. Некоторые улицы были  опасны  в любое
время. Оставались пока еще другие, более или менее безопасные. На углу Лешно
и  Желязной  опасность была  наибольшей. Несмотря на то что я свернул с пути
еврейства, диаспора жила во мне.
     Почти подойдя к  воротам,  я побежал. Во  дворе  было  безопасно,  и  я
перевел дыхание. Медленно поднялся по лестнице. И сегодня,  и в  последующие
дни  мне  предстояло  много работы. С газетным романом  было уже  покончено.
Теперь я обещал рассказ для литературной антологии. Был начат и другой роман
-- про саббатианское  движение  в Польше.  Это уже серьезная работа, а не то
что серия выпусков для ежедневной  газеты. Я позвонил, и Текла открыла  мне.
Она  натирала  паркет в  коридоре.  Платье было  подоткнуто,  обнажая икры и
колени. Она улыбнулась:
     -- Ну-ка, угадайте, кто вам звонил вчера ве
     чером три раза?
     -- Кто же?
     -- Угадайте!
     Я назвал несколько имен, но не угадал.
     -- Сдаетесь?
     -- Сдаюсь.
     -- Мисс Бетти!
     -- Из Америки?
     -- Она здесь, в Варшаве.
     --
     Я  промолчал.  От  Файтельзона  я знал, что Сэм  Дрейман умер и оставил
Бетти значительную часть своего состояния, но его  жена и дети опротестовали
завещание.  А теперь Бетти здесь,  в Варшаве.  И когда? В такое время, когда
все польские  евреи  мечтают  уехать. Пока я так стоял, удивляясь,  зазвонил
телефон.
     -- Это она, -- сказала Текла. -- Она обещала позвонить утром.
     Не прошло и года, как Бетти уехала в Америку, но я едва узнал ее, когда
в тот же день мы с ней увиделись в "Бристоле".  Жидкими стали волосы. Они не
лежали уже, как  прежде, на голове рыжей шапкой, а были какой-то безобразной
смесью желтого с рыжим. Под слоем румян и пудры лицо выглядело более плоским
и широким. Появились морщины, волоски на верхней губе  и на  подбородке. Где
ее носило все это время? Горевала ли она о смерти Сэма? Что-то  случилось  с
зубами, и  на  шее я заметил пятно, которого не было  прежде.  На  ней  были
домашние туфли без задников и кимоно. Бетти смерила  меня  взглядом с головы
до ног и сказала:
     -- Уже совершенно  облысел?  И кто так одевается? Мне казалось, ты выше
ростом. Ну  можно  ли  так опускаться? Ладно, не  принимай близко  к сердцу.
Просто  я  слишком  впечатлительна. Мне  не хватает здравого  смысла,  чтобы
разобраться, как говорят, в объективной

     реальности.  Варшаву не узнать. Даже "Брис-  t  толь",  пожалуй, уже не
тот. Когда мы уезжали из Польши, я набрала с собой кучу фотографий -- твои и
других прочих, но все они где-то затерялись среди бумаг. Садись, мы > должны
поговорить. Что ты будешь? Чай? Кофе?.. Ничего? Что значит ничего? Я закажу
     кофе.
     Бетти  сделала заказ по  микрофону.  Говорила она на  смеси польского с
английским.
     Усевшись поудобнее на стуле, Бетти продолжала:
     -- Ты,  вероятно, не можешь понять,  зачем я приехала, особенно в такое
время. Я  и сама  удивляюсь. Точнее  сказать, я  уже перестала удивляться не
только тому, что  делают другие, но и тому, что  делаю  я сама. Ты, конечно,
знаешь,  что Сэм умер. Мы вернулись  в Америку, и  я была уверена, что с ним
все в порядке. Он занялся делами так же энергично, как и прежде. Внезапно он
упал и умер. Только  что  был жив,  а  в следующую секунду -- уже мертв. Для
меня  это большое горе, но я завидую ему. Для таких, как я, смерть -- долгое
дело. Мы начинаем умирать с того момента, как начинаем взрослеть.
     Голос  у Бетти  тоже  изменился -- стал более хриплым,  немного дрожал.
Кельнер позвонил и внес завтрак на серебряном подносе: кофе, сливки, горячее
молоко. Бетти дала ему доллар. Мы пили кофе, и Бетти говорила:
     --  На корабле  каждый спрашивает: "Зачем  вы едете в Польшу? " Они все
собираются в Париж. Я всем  говорю правду: что у меня старая тетка в Слониме
-- том городе, чье имя я

     ношу,  --  и  я  хочу  повидать  ее  перед  смертью.  Считают,  что  не
сегодня-завтра Гитлер начнет войну, но я не уверена. Что хорошего для него в
войне?  Он  же хочет,  чтобы  ему  все  приносили  на  серебряном  блюдечке.
Американцы и весь  демократический  мир  потеряли  главное свое достояние --
характер. Эта их терпимость  хуже, чем сифилис, убийство, хуже, чем безумие.
Не смотри на меня так. Я все та же.  И в  то же время, пока мы были врозь, я
прожила целую вечность. Я страдала  настоящими нервными припадками. Раньше я
знала это слово, но не понимала, что оно  означает. У меня  это выражалось в
общей  апатии. Однажды  вечером я  легла в  постель здоровой, а  когда утром
проснулась,  не  хотела  ни  есть,  ни  пить,  не  испытывала  ни   малейшей
потребности встать. Я не хотела даже дойти до ванной. Так  я  лежала  целыми
днями, с пустой  головой и помутненным  сознанием. После смерти Сэма я стала
курить по-настоящему. И много пить. Хотя  раньше не питала любви к алкоголю.
Эта его Ксантиппа и его алчные дети потащили  меня в суд из-за  завещания, а
их адвокат, дьявол его возьми, собирался что-то предпринять  против  меня. А
лицо у него: только посмотришь  -- от одного взгляда заболеешь. Когда актеры
узнали, что Сэм оставил мне состояние, то стали обращаться со мной ну  прямо
как с хрустальной вазой. Даже предложили мне вступить в Ассоциацию еврейских
актеров. Мне предлагали ведущие  роли и  всякое такое. Но мои амбиции насчет
сцены  уже позади.  Сэм --  пусть будет земля ему пухом -- никогда ничего не
читал, и мы часто ссорились из-за этого, потому что я --

     пожирательница книг с  самого детства. Только теперь я начинаю понимать
его. Почему ты не отвечал на письма?
     * --  Какие письма?  Я получил от  тебя  только  одно  письмо, и то без
обратного адреса.
     -- Как же так? Я написала несколько писем.
     Даже телеграфировала.
     -- Клянусь всем святым, я получил только
     одно письмо.
     -- Всем св