вернуться
туда  с  туристской  визой.  Быть  может,  мне  даже  могут  дать  визу  как
профессору.  Но  ни  в  Нью-Йорке, ни в  Бостоне  не  найдется университета,
который  сможет  предоставить мне  постоянную  работу, а преподавать в  этих
маленьких колледжах где-нибудь на среднем Западе --  подохнуть с тоски. Я не
книжный  червь и не в  состоянии целыми днями  сидеть за книгами. А тамошние
студенты еще более ребячливы, чем наши мальчишки из хедера. Говорят только о
футболе.  Да  и  профессора  не  умнее.  Америка  --  страна  детей.  Жители
-Нью-Йорка  немногим взрослее. Однажды  мы с приятелем были на Кони-Айленде.
Вот это, Цуцик, вам надо поглядеть. Город, в котором  есть все для  игры  --
стрельба  по  утятам,  посещение  музея,  где вам покажут  девушку  с  двумя
головами, астролог составит для вас горос-

     коп, а медиум вызовет из  небытия  душу вашего дедушки. Нет таких мест,
где   не  было  бы  вульгарности,  но  там  --  вульгарность  особого  рода:
дружелюбная,  снисходительная,  она  как  будто говорит: "Ты играешь в  свои
игры, а я буду в свои ". Прогуливаясь там и  поглощая "горячих собак" -- так
они называют сосиски, -- я неожиданно понял, что вижу  будущее человечества,
быть может,  даже момент, когда придет Мессия.  В  один прекрасный день люди
поймут, что не  существует  идеи, которую можно назвать истинной -- все есть
игра:   национализм,   интернационализм,  религия,   атеизм,   спиритуализм,
материализм, даже самоубийство. Вы знаете, Цуцик, я большой поклонник Давида
Юма. В моих глазах это единственный философ, который никогда не устареет. Он
так же свеж и ясен сегодня, как  и  в свое  время.  Кони-Айленд --  в полном
соответствии  с философией Давида Юма. С тех пор как мы ни в чем не уверены,
даже в  том, что  завтра  взойдет солнце, игра --  суть человеческих усилий,
быть  может,  даже  вещь в себе. Бог -- игрок,  Космос -- игровая  площадка.
Многие  годы я искал  базис этики  и уже потерял надежду найти его. Внезапно
все прояснилось. Базис этики -- это право человека играть в игру, которую он
сам себе выбрал. Я не буду портить ваши игрушки, а вы -- мои. Я не оскорбляю
чужого  божка,  и  моего не троньте. Нет таких причин, по  которым гедонизм,
каббала,  полигамия,  аскетизм,  даже  смесь эротики с  хасидизмом,  которую
проповедует наш  друг Геймл,  не могли бы сосуществовать в  игре-городе, или
игре-мире, что-то вроде универсального Кони-Айленда, в котором

     каждый выбирает ту игру, какую желает. Уверен, мисс Слоним, что вы были
на Кони-Айленде не один раз.
     -- Да, но я никогда не делала из этого фило
     софских выводов. Кстати, кто такой этот Да
     вид Юм? Никогда о нем не слыхала.
     -- Давид Юм -- английский философ, друг
     Жан-Жака Руссо. Таким он был до тех пор,
     пока не стал противным нищим евреем.
     -- Вот и ваш омлет, доктор Файтельзон.
     Про Жан-Жака Руссо я знаю. Даже читала
     его "Исповедь".
     -- Давида Юма тоже легко читать. Понять
     его может и ребенок. Я уверен, Цуцик, вы знае
     те, что 7 + 5 = 12 верно в аналитическом смысле,
     а не только в синтетическом "априори ". Прав
     был Юм, а не Кант. Но вы еще не рассказали,
     что же с вами случилось. Вы улетучились, как
     мыльный пузырь. Я уж начал подумывать, что
     вы уехали в Иерусалим, сидите себе там в пеще
     ре и стараетесь искупить грехи.
     -- Доктор Файтельзон, его пещера -- на
     Крохмальной улице, -- Бетти обернулась ко
     мне. -- Можно, я ему расскажу?
     -- Если хочешь. Все равно.
     -- Доктор Файтельзон, наш Цуцик нашел
     себя, став женихом на Крохмальной.
     Файтельзон отложил вилку:
     -- Вот как. Но по тому, как вы отзывались о
     безумном Отто Вейнингере, я скорее мог бы
     подумать, что вы останетесь вечным холостя
     ком.
     Я хотел было ответить, но Бетти опередила:
     -- Он и остался бы холостяком, но он нашел
     такое сокровище -- ее зовут Шоша, что при-

     шлось изменить своим принципам и убеждениям.
     -- Да она просто издевается надо мной! --
     И я уже собирался начать рассказывать.
     -- Вот как? Нельзя убежать от женщин.
     Рано или поздно вы попадаете в их сети. Селия
     уже отчаялась вас разыскать. Шоша? Совре
     менная девушка с таким старомодным име
     нем? Кто она? Борец-идишист?
     Опять я попытался ответить, и снова Бетти перебила меня:
     -- Трудно даже сказать, что она такое, но
     если такой ценитель женщин, как наш Цуцик,
     решил жениться, то это должно быть что-то
     особенное. Встреться только с ней ваш Давид
     Юм, он бы немедленно развелся с женой и убе
     жал с Шошей на Кони-Айленд.
     -- Не думаю, что у Давида Юма была
     жена, -- возразил после некоторого раз
     мышления Файтельзон. -- Ну тогда мазлтов,
     Цуцик, мазлтов.
     Наконец-то Бетти дала мне вставить хоть слово.
     -- Она издевается надо мной, -- повторил
     я. -- Шоша -- девушка из моего -детства. Мы
     вместе играли еще до того, как я стал ходить в
     хедер. Мы были соседями в доме No 10 по
     Крохмальной улице. Давным-давно я уехал
     оттуда и потом многие годы...
     Файтельзон поднял вверх вилку:
     -- Что бы там ни было, не убегайте от своих
     друзей. Если вы женитесь, это не может ос
     таться тайной. Если вы любите ее, мы хотим уз
     нать ее поближе и принять в свой круг. Можно
     позвонить Селии и сообщить добрые вести?

     Я  увидел, что Бетти собирается выступить с новой остротой, и обратился
к ней:
     -- Сделай милость, Бетти, не говори от моего
     имени. И, пожалуйста, не остри так язвитель
     но. Доктор Файтельзон, это не такие уж доб
     рые вести, и я не хочу, чтобы Селия знала об
     этом. Пока еще не хочу. Шоша -- бедная де
     вушка без всякого образования. Я любил ее,
     когда был ребенком, и потом никогда не забы
     вал. Я был уверен, что она умерла, но она на
     шлась -- благодаря Бетти, в сущности.
     -- Вовсе я не хотела язвить, я отношусь к
     этому серьезно, -- попыталась оправдаться
     Бетти.
     -- Почему бы Селии не узнать правду? --
     возразил Файтельзон. -- Когда думаешь, что
     все идет заведенным порядком, обязательно
     случается что-нибудь неожиданное. Мировая
     история состоит из таких вот пирогов и пышек.
     Должно быть что-то свеженькое. Вот почему
     демократия и капитализм на грани истощения
     и упадка. Они уже стали банальностью. По
     этой же причине так распространено идоло
     поклонство. Можно покупать нового бога каж
     дый год. Мы, евреи, только обременили народы
     своим вечным Богом, и потому они ненавидят
     нас. Гиббон пытался найти причины падения
     Римской империи. Она пала просто потому, что
     состарилась. Я слыхал, что и на небесах есть
     страсть к новизне. Звезда устает быть звездой,
     взрывается, затем становится новой звездой.
     Млечный Путь устал от этой простокваши и
     начал разбегаться черт знает куда. Есть у нее
     работа? Я имею в виду вашу невесту, а не
     Млечный Путь.
     --
     -- Она не работает и не может работать.
     -- Она больна?
     -- Да, больна.
     -- Когда тело устает быть здоровым, оно
     заболевает. Когда устает жить, умирает. Ког
     да оно уже достаточно было мертвым, пере
     воплощается в лягушку или ветряную мель
     ницу. Здесь лучший кофе в Варшаве. Могу я
     заказать еще чашечку, мисс Слоним?
     -- Хоть десять, только, пожалуйста, не на
     зывайте меня мисс Слоним. Меня зовут Бетти.
     -- Я пью слишком много кофе и выкуриваю
     слишком много сигар. Как это может быть,
     что ни кофе, ни сигары не надоедают? Вот на
     стоящая загадка.
     --
     ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     ГЛАВА ВОСЬМАЯ 1
     За два  дня до Йом-Кипура Бася купила пару куриц на капойрес:  одну для
себя,  другую -- для Шоши. Для  меня она тоже предлагала купить петуха, но я
отказался. Мне не хотелось, чтобы во искупление моих грехов зарезали петуха.
В еврейских  газетах  часто  появлялись  статьи,  направленные против  этого
обряда:  считалось, что это  проявление идолопоклонства. Сторонники сионизма
предлагали взамен  жертвовать  деньги в Палестинский  Еврейский Национальный
фонд. Но на Крохмальной улице, как и в былые дни, из всех квартир доносилось
кудахтанье  кур  и пенье петухов.  Отправившись к  резнику,  Бася  вернулась
только через два часа. Толпа на  Дворе Яноша была так велика, что  к резнику
было непросто пробиться. В  канун Йом-Кипура улицы опустели. Закрылся притон
в доме  No 6 по  Крохмальной улице.  Даже не  шныряли  по  улицам  карманные
воришки. В  борделях горели  свечи, посетителей  не принимали. И  коммунисты
куда-то  подевались.  У Баси  было куплено  место  в  синагоге. Она зажгла к
праздничной  трапезе  большую  поминальную  свечу,  поставила  ее в миску  с
песком,  надела  нарядное шелковое платье,  сохранившееся еще  с тех времен,
когда  они  жили в  доме No 10.  Выложив из  комода два старых молитвенника,
полу-

     ченных еще к  свадьбе, Бася  отправилась  в синагогу. Перед уходом  она
благословила  Шошу  и  меня.  Возложив мне  на  голову  руки,  скороговоркой
произнесла благословение: "Пусть Господь сделает тебе, как Израэлю и Манассе
", -- так благословляют сыновей.
     Мы с  Шошей  остались вдвоем.  Я  попытался  поцеловать  ее,  но она не
позволила,  -- ведь  сегодня  нельзя.  Весь  день она  занималась  домашними
делами: помогала  матери готовить  праздничную трапезу. Теперь она выглядела
бледненькой, уставшей, все время зевала и готова была уснуть. Шоша без конца
просила и просила, чтобы я почитал ей из старого бабушкиного молитвенника, с
обтрепанными, пожелтевшими страницами, на которых были следы свечного сала и
слез. Потом пожелал ей и матери хорошего праздника и ушел: доктор Файтельзон
пригласил меня провести этот вечер у него.
     Тишина  опустилась  на  еврейские   улицы.  Пустые   трамваи.  Запертые
магазины. Звезды мерцают над головой, будто огоньки поминальных свечей. Даже
"Арсенал" -- тюрьма на  Длуге, казалось, погружен в  глубочайшую меланхолию.
Лишь  тусклый свет пробивался сквозь зарешеченные окошки. Мне представилось,
будто сама ночь подводит итоги.
     Файтельзон жил недалеко от Фретовой улицы.  Он говорил мне как-то, что,
кроме него,  евреи здесь  не живут. Однако часто казалось,  что и  поляки не
живут здесь. Никогда  не  горел свет  в окнах, выходящих на  улицу, не  было
света  и при входе  в  парадную. До  квартиры Файтельзона  надо было  пройти
четыре пролета лестницы, но за дверьми не было слышно ни

     звука.  Не  раз меня забавляла мысль,  что,  видимо,  этот  дом  -- дом
привидений.
     Я  постучал  в  дверь.  Файтельзон  открыл.  Вся  квартира состояла  из
огромной пустой комнаты  с мрачными серыми  стенами  и  высоким потолком. Из
комнаты вела дверь в крошечную кухню. Как ни странно, у  такого эрудита, как
Морис, почти не было книг.  Только  старое издание Немецкой  энциклопедии. В
комнате не было стола. И спал Файтельзон не на кровати, а на кушетке. Сейчас
на ней сидел Марк Эль-бингер -- стройный, подтянутый.
     Видимо, я прервал какой-то спор, потому что после продолжительной паузы
Файтельзон произнес:
     -- Марк, евреи уже совершили все свои ошибки.  Наша избранность ввела в
заблуждение нас самих, а потом и  другие  народы: что  Бог милосерден, любит
свои создания, ненавидит грешников -- вот о чем говорят святые и пророки, от
Моисея  до  Хаима  Хафе-ца1.  Древние  греки  не  носились  так  со   своими
заблуждениями,  и  в  этом  их  величие.  Евреи  обвиняют  другие  народы  в
идолопоклонстве,  но   сами  тоже  служат   идолу:   имя  ему  --   всеобщая
справедливость.  Христианство -- результат  того,  что желаемое  приняли  за
действительно существующее. Гитлер, гнусный варвар, не страшится  разуверить
людей, впавших в это заблуждение. О, телефон звонит! И это в Йом-Кипур!

     Я не был  в  настроении обсуждать  что  бы то ни было и  отошел к окну.
Справа  видна  была  Висла.  Лунный  серп  в  последней  четверти набрасывал
серебристую сетку на темную воду. Рядом возник Эльбингер. Он прошептал:
     -- Странная личность этот наш Файтельзон!
     -- Что же он такое?
     -- Мы знакомы более тридцати лет, но
     даже я не могу постичь, что же он такое. Все
     его слова имеют одну цель -- скрыть, что же
     он думает на самом деле.
     -- И что же он думает на самом деле?
     -- Печальные думы. Он во всем разочаро
     вался, а паче всего -- в себе самом. Его отец
     был аскетом. Возможно, он жив еще. У Мо
     риса есть дочь, которую он видел лишь в пе
     ленках. Из-за него покончили с собой две
     женщины, -- я хорошо знал обеих. Одна --
     немка из Берлина, а другая -- дочь лондон
     ского миссионера...
     Файтельзон положил трубку.
     -- По-моему, у женщин увлечение номер
     один -- вовсе не секс, а болтовня.
     -- Чего же она хочет?
     -- Это вы должны знать, вы же у нас умеете
     читать мысли.
     Файтельзон прибавил:
     -- Есть неведомые силы; да, они существу
     ют. Но все они -- часть тайны, которая есть
     природа. Что такое природа -- никто не знает,
     подозреваю, что и сама она этого не знает. Лег
     ко могу себе представить Всемогущего сидя
     щим на Троне Славы, Метатрон одесную, Сан-
     далфон ошую... И вот Бог спрашивает: "Кто Я?
     Откуда пришел? Создал ли Я сам себя? Кто дал

     Мне эту власть? Ведь не мог же Я существовать всегда? Я помню прошедшие
сто  триллионов лет.  Дальше все  тонет во  мраке.  И  как долго  это  будет
продолжаться?"   Погодите-ка,  Марк,  я   принесу  коньяку.   И  чего-нибудь
поклевать? Тут есть кексы, древние, как Мафусаил.
     Файтельзон ушел на  кухню  и вернулся с подносом,  на котором  были две
рюмки коньяка и немного печенья. Я уже предупредил его, что соблюдаю пост --
не  потому, что верю, будто это Божья воля, а чтобы соблюсти то, что  делали
мои предки и  остальные  евреи  на  протяжении веков. Файтельзон  чокнулся с
Эльбингером:
     -- Лехаим! Мы, евреи, постоянно, жаждем
     вечной жизни или уж, по меньшей мере, бес
     смертия души. В действительности же вечная
     жизнь, должно быть, бедствие, катастрофа.
     Вообразите, умирает какой-то мелкий лавоч
     ник, а душа его возносится и миллионы лет по
     мнит, как он торговал, продавая дрожжи, ци
     корий, горох, и как какой-нибудь покупатель
     остался ему должен восемнадцать грошей. А то
     еще душа автора книги десять миллионов лет
     обижается на плохую рецензию.
     -- Души не остаются теми же. Они растут, --
     возразил Эльбингер.
     -- Если они позабыли прошлое, они уже не те
     же. А если они помнят все житейские мелочи,
     они не растут. Не сомневаюсь, душа и тело --
     разные стороны одной медали. В этом отно
     шении Спиноза проявил большее мужество,
     чем Кант. По Канту душа -- ложная цифра в
     неверной бухгалтерии. Лехаим! Садитесь.
     Мы снова вернулись к разговору о тайных силах. Начал Эльбингер:

     -- Конечно, тайные силы существуют, но что они такое, я не знаю.  Еще в
детстве я столкнулся с ними. Мы жили в  маленькой деревеньке, ее не найти ни
на одной  карте, -- Сенци-мин. В сущности,  это было местечко, выселки, куда
переселились  две-три  дюжины  еврейских  семей.   Мой  отец,  меламед,  был
бедняком,  можно сказать,  нищим. Мы занимали  две  комнаты  --  в одной был
хедер, в другой  --  кухня,  спальня и  все остальное. У  меня была  старшая
сестра, Ципа ее звали,  и брат Ионкеле. А меня звали Моше  -- Мотл, в память
прапрадедушки,  но  называли меня  Мотеле.  Это  потом  уже  я  стал Марком.
Припоминаю лишь некоторые  впечатления  раннего детства, когда мне было года
два,  несколько  эпизодов. Кровать мою перенесли в ту  комнату, где днем был
хедер, оба окна  в этой комнате закрывались  ставнями. Выходили они, видимо,
на восток, потому что по утрам здесь бывало солнце. То, о чем я рассказываю,
вовсе не связано с оккультными науками, а просто с ощущением, что все вокруг
полно тайны. Припоминаю,  как однажды я проснулся очень рано. Брат, сестра и
родители еще спали. Восходящее солнца било сквозь щели в  ставнях, и пылинки
подымались  вверх,  проходя  сквозь  солнечный  луч.  Я  помню  это  утро  с
необычайной ясностью. Конечно, я был слишком мал, чтобы связно выражать свои
мысли,  но  мне  хотелось знать:  "Что  это такое? Откуда все  это взялось?"
Обычно  дети без  лишних сомнений  проходят  мимо таких вещей, но в это утро
чувства мои были необычайно напряжены,  притом подсознательно я понимал, что
не следует расспрашивать родителей. Они

     не смогут ответить. Под потолком проходили  балки, паутина тени и света
играла на них.  Внезапно  я ощутил: сам я,  то, что я  вижу  -- стены,  пол,
потолок, подушка,  на  которой  лежу, -- все  одно  целое.  Через  много лет
пришлось мне прочесть о мировом самосознании, монизме, пантеизме, но никогда
не  сознавал я этого так явно, как в тот далекий день. Более того,  ощущение
это  доставляло  мне  редкостное  удовольствие. Я  сливался  с  вечностью  и
радовался этому. Временами я думаю, что  это подобно состоянию, какое бывает
в момент перехода от жизни к тому, что мы называем смертью. Мы, должно быть,
испытываем это в тот самый момент или сразу после него.  Говорю так  потому,
что, сколько я ни видал умерших, одно и то же выражение было на лицах: "Ага,
так  вот что это такое!  Если  бы  я  только  знал!  Как  жаль,  что  нельзя
рассказать  другим!"  Даже мертвая птица или  мышь выражают то же, хотя и не
совсем так, как человек.
     Мои первые физические опыты -- или как
     там их можно назвать -- были такого рода, что
     могли бы происходить во сне или в момент
     пробуждения, но это не были сны, как не сон и
     то, что я сейчас сижу здесь с вами. Хорошо по
     мню, как однажды ночью ушел из дома. Наш
     дом, как и другие еврейские дома, выходил на
     утоптанную земляную площадку. Не могу
     сказать, в какое время это происходило. Но
     рынок уже опустел, лавки были заперты, за
     крыты ставни. Выбравшись из постели, я от
     крыл дверь. Было светло -- от луны ли, от
     звезд -- незнаю. ,.,,,., . .. ,..., ",.,-",,

     Через  дорогу от нас стоял дом. Крестьяне обычно  кроют хаты соломой, в
то  время как  еврейские дома крыты дранкой.  Нет надобности говорить, какие
низкие крыши в  крестьянских  хатах. Когда я  ступил на  крыльцо,  то увидал
нечто, сидящее на крыше этой хаты напротив. Мне  показалось, что это человек
и  в  то же время  не совсем. Во-первых,  у него  не  было  ни рук,  ни ног.
Во-вторых, он  не стоял на крыше, но и не  сидел на ней. Он парил в воздухе.
Он не произнес  ни слова, но я  понимал,  что он  зовет меня, и я  знал, что
пойти  с  ним -- это  все равно что пойти туда, куда ушли мои умершие брат и
сестра. Однако  я чувствовал  неудержимое желание идти за ним. Испуганный, я
стоял в нерешительности, не веря собственным глазам.
     Внезапно  я осознал, что человек  этот -- или  монстр -- начал  бранить
меня, не  нарушая  тишины, и что он спускает заступ, чтобы  затащить меня на
крышу.  Заступ  этот  был и не заступ  вовсе,  а нечто выросшее прямо из его
тела.  Что-то  вроде  языка,  но такое длинное и  широкое, что  не  могло бы
поместиться  во рту. Оно вытянулось  и  было так  близко, что могло схватить
меня в  любой  момент.  В ужасе  бросился  я в дом,  с воплями  и рыданиями.
Домашние  мои  проснулись. Мне дули в  лицо, бормотали что-то, отгоняя  злых
духов. Мать, отец,  Ципа, Ион-кель  --  все стояли босиком и  в исподнем  --
спрашивали, почему я плачу так безутешно, но я не мог, не хотел им отвечать.
Я  понимал, что  не смогу подобрать верных слов,  что они не поверят  мне, а
потому не лучше ли не говорить вовсе. С тех самых пор у меня появился дар

     ясновидения. Вещи сами выдавали мне свои  секреты.  В дневное  время  я
часто  видел  тени  на  стенах  дома,  --  тени, не  связанные  с  феноменом
светотени.  Иногда  две  тени   проходили   навстречу  друг  другу.  И  одна
проглатывала другую. Некоторые из них были высокого роста,  головой касались
потолка -- если это можно назвать головами. Другие -- маленькие. Иной раз  я
видел их на полу, иной раз -- на стенах домов, просто в  воздухе. Они всегда
были заняты -- приходили, уходили, торопились.  Страшно редко кто-нибудь  на
мгновение останавливался. Я говорил сегодня, что  это были не то духи, не то
привидения, но это только одно название. Еще припоминаю  --  среди них можно
было различить мужские и женские  особи. Я не боялся их. Правильнее сказать,
мне было странно и любопытно. Однажды  ночью, лежа в постели, когда мать уже
погасила  огонь  и только лунный свет  пробивался  сквозь  ставни,  я  вдруг
услыхал  тихое шуршание.  Как это описать? Это было подобно тому, как дрожит
сухой  пальмовый лист, как колышутся ветки  ивы, как бежит вода, и было  там
еще что-то, чему нет названия. Стены загудели, затряслись,  особенно углы, а
очертания, тени, которые до тех  пор  показывались  мне только днем,  теперь
сбивались  в толстые  клубки  и кружились  в  вихре.  Они сновали туда-сюда,
собирались в  кучки по углам,  мчались  вверх  по  лунному лучу, потом вниз,
проходя сквозь  пол. Кровать  начала  вибрировать.  Все вокруг меня  было  в
какой-то суете, и  даже солома  в моем  тюфяке, казалось,  ожила. Было очень
страшно, но крикнуть я не смел, потому

     что боялся, что меня накажут. Когда я стал постарше, то думал,  что эта
вибрация  могла  бы  быть  результатом  землетрясения,  но  когда  я   позже
расспрашивал, не было ли в этих краях землетрясения, никто  этого не помнил.
Не  знаю,  бывали ли в Польше  вообще  землетрясения. Шум и  суета в ту ночь
продолжались довольно долго. Вы скажете, что мои ночные приключения на улице
и в комнате -- просто сны и ночные кошмары, но уверяю вас, что это не так.
     Когда я  подрос, эти видения, или как их там еще назвать, прекратились,
но  развилось нечто  другое.  Мне  стали  нравиться девушки  -- и  еврейские
девушки, и шиксы тоже. Постепенно  я  осознал, что, если я думаю  о какой-то
девушке  достаточно  долго и напряженно, она сама приходит ко мне, будто  ее
тянет магнитом. Я  не таков, чтобы приписывать себе какие-то необычные силы.
Скорее,  я   рационалист.   Знаю,  бывают  совпадения,   которые  по  теории
вероятностей не могут произойти. Когда я запускаю дрейдл1, и он падает одной
стороной  пять-шесть раз, можно допустить, что это произошло случайно. Когда
же я запускаю  дрейдл десять  раз  и  он падает по-прежнему  на  одну грань,
случайности тут уже нечего делать. То же и с девушками. Происходило это так:
я мысленно приказываю ей прийти туда-то и тогда-то, и она приходит.
     Доказать это я не могу. Даже не всегда я могу провести опыт с дрейдлом.
Эти силы необычайно склонны обижаться. Они очень капризны

     и  терпеть  не могут, чтобы их исследовали с  помощью  пера  и  бумаги.
Должен добавить, что они ненавидят науку и ученых. Поверьте, что даже в моих
собственных ушах все это звучит как нонсенс. Кто  они такие, эти силы? Живые
ли они? Почему ненавидят науку  и статистику? Это смахивает на обман, и меня
неоднократно называли лжецом. Я  и сам когда-то считал медиумов обманщиками,
раз  они не могут  продемонстрировать  свою  силу  в тот  момент,  когда  их
контролируют, так сказать, научно. Да, но наши органы чувств капризны, они в
каком-то смысле антинаучны. Морис,  если  вам  прикажут спать с  женщиной  в
присутствии десяти  профессоров со всевозможными измерительными  приборами и
кинокамерой, то вы, наверное, не будете таким уж Дон-Жуаном. А что было бы с
Гете  или Гейне,  если  бы их посадили за  стол  в окружении  толпы  ученых,
вооруженных измерительной техникой, и приказали создать щедевр? Можно играть
на скрипке,  на  освещенной сцене, перед сотнями людей, но это  еще  вопрос,
Бетховен или Моцарт --  смогли бы они написать что-нибудь  стоящее при таких
условиях?  Многое  из того,  что я умею, мне  приходилось показывать и перед
большой  аудиторией и  даже под  строгим контролем,  но должен  сказать, что
наиболее  замечательные  вещи происходили, когда  я  бывал  один.  Никто  не
наблюдал  за  мной  и  нечего  было  бояться,  что  меня  поднимут на  смех.
Застенчивость --  ужасающая  сила,  чаще  негативная.  Многие мужчины охотно
ходили  бы  в  бордель,  если  б  не  боялись,  что  с  проституткой  станут
импотентами. Почему оккульт-

     ные силы должны быть менее капризны, чем гениталии? На сегодняшний день
я  могу гипнотизировать  прямо перед  публикой.  Но я  должен был  научиться
этому.  Я  поборол  ужас  перед неудачей, но  не окончательно.  Если ударить
кулаком по  столу,  стол  ответит на этот удар.  То же  самое  верно  и  при
мысленных  соприкосновениях.  Каждый  гипноз имеет свои контргипнозы. Если я
боюсь не  заснуть,  то буду лежать  и бодрствовать всю ночь, и если ученые с
других планет нанесут мне визит, то решат, что я не сплю никогда. Почему так
трудно  быть хорошим  актером на подмостках? У себя дома каждая женщина Сара
Бер-нар.  И ученых  я  видывал,  которые  перед большой  аудиторией не могли
связать двух слов, хотя в своей области были специалистами мирового класса.
     Я умею делать вещи, которые мне  интересны и убеждают меня, что я  могу
господствовать над душой другого человека, даже если я его едва знаю -- быть
может, он когда-то раз-другой взглянул на меня. А успех у женщин меня просто
пугает.  Что же это,  если  не гипноз? По моей теории,  существует  язык,  с
помощью которого души общаются непосредственно.
     Однако гипнотические силы  нашего сознания ограничены. Не думаю, что  я
смог бы загипнотизировать дрейдл.  Может  быть,  я  гипнотизирую свою  руку,
пускающую  волчок таким  образом, чтобы он упал согласно моему приказу.  Кто
скажет, что гипноз  -- не биологическая сила? Или психическая? Или магнетизм
-- это и есть гипнотизм? Быть может,

     Господь Бог --  гипнотизер такой необычайной  силы,  что он сказал: "Да
будет свет!" -- и свет есть. Я слыхал про женщину, которая приказывала стулу
идти, и стул ходил  от стены к  стене и даже танцевал. Призраки приподнимают
тарелки, а  потом  разбивают их,  перетаскивают  камни,  открывают  запертые
двери. Однажды ко  мне пришла женщина. Она поклялась всем  святым, что у нее
было,  что  однажды, войдя  в кухню,  она увидела,  как  кастрюля поднялась,
некоторое время повисела в воздухе, а  потом  плавно  опустилась к ее ногам.
Это  была  почтенная женщина,  вдова  адвоката, мать взрослых  детей, умная,
образованная.  У нее не было никаких причин  выдумывать эту историю.  Пришла
она в надежде, что я смогу разобраться в этом происшествии. Оно  тяготило ее
много  лет. Она  сказала,  что  кастрюля  не  упала  к ее  ногам, а медленно
спланировала. После  этого  она  боялась ее. Женщина опасалась, что кастрюля
выкинет  еще  какую-нибудь  штуку,  но  кастрюля была  как и все  остальные.
Женщина плакала. Может быть, это  привет от ее покойного мужа? Она просидела
у меня часа два, ожидая, что я как-то разъясню все это, но единственное, что
я смог ей сказать -- что кастрюля  действовала не по своей воле, а  какая-то
сила --  невидимая рука -- подняла ее и  опустила. Помню,  как она спросила:
"Быть может, кастрюля хотела пошутить? "
     --  Если эта история верна, мы должны  пересмотреть все наши  ценности,
всю  концепцию мира, -- сказал  Файтельзон.  --  А все-таки почему  кухонный
горшок ни разу не поднялся в

     воздух в присутствии физика, или химика, или, на худой конец, фотографа
с  камерой?  Как  же  это  так,  почему  чудеса случаются  в  таких  вдовьих
кухоньках?  Почему такое не  случается в кухне,  где  много поваров?  Может,
кастрюли тоже застенчивы?
     В  половине  одиннадцатого  Эльбингер  заявил,  что  ему  пора,  у него
свидание. Я хотел уйти вместе с ним, но Файтельзон упрашивал, и я остался.
     Закурив сигару, Файтельзон заговорил опять:
     -- Этот  наш  герой  -- большой ипохондрик. Он сам себя  гипнотизирует,
уверяя, что страдает от дюжины болезней. Он  убежден, что  не спит годами. У
него язва. Полагаю, он импотент. Женщины без ума от него, но он  практически
невинен. История человечества  -- это история гипнотизма. По моему глубокому
убеждению,  каждая  эпидемия -- массовый  гипноз. Когда газеты пишут, что  в
городе инфлюэнца,  люди начинают умирать от инфлюэнцы. Я и сам нахожу у себя
все признаки безумия. Я совсем не могу читать. Уже  к концу  первой фразы  я
зеваю.  От  женщин  я просто  заболеваю.  Их  болтовня докучает мне. Вот,  к
примеру,  Селия. Она приходит  сюда на  час-другой,  и  все время  она будет
молоть чепуху. А Геймл вообще гомосексуалист. Временами мне кажется, что и я
тоже. Не бойтесь, к вам я не буду приставать.
     Снова зазвонил телефон. Файтельзон не подходил. Он  стоял и  смотрел на
меня, смотрел как-то иначе -- отеческим взглядом. Когда телефон замолчал, он
продолжал: "Это Селия.

     Я вижу,  вы утомлены. Если хотите, идите домой. Цуцик, не оставайтесь в
Польше.  Катастрофа  приближается,  и  это  будет  похуже,  чем  во  времена
Хмельничины.  Если можете получить визу -- даже туристскую  визу  -- бегите.
Счастливых праздников ".
     Телефон так и звонил не переставая, и Фай-тельзон снял трубку.
     Стояла  такая  тишина,  что я  слышал эхо  собственных  шагов. На Лешно
подъезд был заперт. Дворник долго  не открывал, что-то  ворча себе под  нос.
Поднявшись по неосвещенной лестнице, я постучал  в дверь. Открыла Текла  и с
порога сказала:
     -- Вам звонила мисс Бетти, наверно, раз
     сто.
     -- Спасибо, Текла.
     -- Вы не пошли в синагогу в такой большой
     праздник? -- упрекнула она.
     Я не нашелся что ответить. Прошел  к  себе.  Разделся и лег, не зажигая
света.  Но заснуть  не мог.  Что  мне остается после того,  как  истрачу  те
несколько злотых, что сейчас у меня в кармане? Как заработать? Я был удручен
всем этим.  Файтельзон хотя бы читает лекции, и благодаря этому у  него есть
минимальный заработок. Он принимает деньги от Селии,  от других женщин. И за
квартиру в муниципальном доме он платит лишь тридцать злотых. А я взвалил на
себя ответственность за больную девушку.

     Наконец  я  крепко  заснул.  Пробуждение  мое  было  внезапным.  Звонил
телефон.  Наручные  часы  показывали  четверть  второго.  Слышно  было,  как
прошлепала босыми  ногами Текла.  Она  открыла дверь и прошипела: "Это вас".
Возмущение было в ее голосе: еврей не должен осквернять самый светлый день в
году.  Я вылез из постели и  в  коридоре  натолкнулся на Теклу.  На ней была
только ночная  сорочка. Я взял  трубку.  Звонила  Бетти. Голос  был хриплый,
сварливый, какой бывает во время ссоры:
     -- Ты должен сейчас же прийти в отель.
     Я звоню в Йом-Кипур, посреди ночи. Это не
     пустяк.
     -- Что такое?
     -- Дозваниваюсь, тебя целый день. Где ты
     шляешься в Йом-Кипур? Я не сомкнула глаз
     прошлой ночью и ни на минуту не прилегла се
     годня. Сэм очень болен. Ему надо делать опе
     рацию. Я ему все про нас рассказала.

     -- Что с ним? Зачем было говорить ему? I
     -- Прошлой ночью он встал в туалет, но не
     смог помочиться. Были такие боли, что я вы
     звала скорую помощь. Они спустили мочу
     катетером, но он хочет оперироваться. Ло
     житься в больницу здесь не желает. Сэм на
     стаивает, чтобы мы вернулись в Америку, к
     его доктору. Здешний врач считает, что у него
     слабое сердце и операцию он не перенесет.
     Дорогой, у меня такое чувство, что ему уже не
     помочь. Сэм отозвал меня в сторонку и гово
     рит: "Бетти, игра сыграна, но я хочу позабо
     титься о тебе". У него был такой голос... Я не
     выдержала. Рассказала ему всю правду. Он
     --
     хочет поговорить с тобой. Садись на  извозчика и давай  прямо сюда.  Он
теперь как  отец мне --  ближе, чем отец.  Я понимаю, сейчас  Йом-Ки-пур, но
время не ждет. Ты придешь?
     -- Да, разумеется, но не надо было говорить
     ему.
     -- Мне вообще не надо было на свет родить
     ся! Скорее же! -- И она положила трубку.
     Я стал  поспешно  одеваться, но в  спешке вещи  выскальзывали  из  рук.
Оторвалась пуговица и закатилась под кровать. Пытаясь найти ее, я нагнулся и
разбил лоб. В комнате  было  тепло,  но меня била дрожь. Аккуратно закрыв за
собой  дверь,  я осторожно спустился  по темным ступеням. Второй раз за  эту
ночь я позвонил, и дворник опять отпер мне. На улице было мокро -- вероятно,
прошел дождь. Кругом ни  души. Я  стоял на обочине тротуара, надеясь поймать
такси.  Вскоре  стало  ясно, что так можно простоять  всю ночь --  и ни одна
машина не  появится.  Тогда  я  решил  идти  по  Белянской по направлению  к
Краковскому  предместью.  Прошел только один трамвай, и тот мне навстречу. Я
уже не шел, а бежал. Вот и отель. Портье дремал перед конторкой с ключами. Я
постучал в  дверь к Бетти. Ответа не было.  Снова постучал, и Бетти открыла.
На  ней была  пижама, на ногах шлепанцы. Лампы сияли с необычайной яркостью.
Сэм лежал на двух подушках,  с закрытыми  глазами. Казалось, он спит. Из-под
одеяла спускался  тонкий шланг прямо  в  судно.  Бетти выглядела измученной:
лицо вытянулось, бледное, волосы в беспорядке.
     -- Почему  так  долго?  --  прошептала  Бетти,  и шепот  ее походил  на
рыдание. *  ->* -   - --м --.  -  >-

     -- Не было извозчика. Бежал всю дорогу.
     -- Ох! Он только что заснул. Принял таб
     летку.
     -- Почему столько света?
     -- Не знаю. Сейчас все погашу. Не понимаю,
     что со мной творится. Одно несчастье за дру
     гим. Посмотри на мои глаза. Идем-ка!
     Бетти схватила меня за руку и потащила  к окну. Жестами показала, чтобы
я молчал. Начала говорить шепотом, временами переходя на крик. Похоже, в ней
скопилось так много слов, что она не в силах удерживать их в себе.
     -- Я начала звонить с десяти утра и звони
     ла до ночи. Где ты был -- все у своей Шоши?
     Цуцик, у меня никого нет здесь. Только ты.
     Знаешь, Сэм -- святая душа. Никогда бы не
     подумала. О, если бы я знала. Была бы с ним
     нежнее. Должно быть, я стала верующей. Бо
     юсь только, что слишком поздно. У него было
     носовое кровотечение. Завтра здесь консили
     ум. Я позвонила в американское консульство,
     и все устроилось. Предлагают поместить его в
     частную клинику, там врачи лучше, но он хо
     чет только в Америку. Вчера вдруг подозвал
     меня и говорит: "Бетти, я знаю, ты любишь
     Цуцика, и незачем отрицать это". Я так была
     поражена, что призналась во всем: заплакала,
     а он поцеловал меня и назвал "дочкой ". У Сэма
     есть дети, но мать настроила их против отца.
     Они таскали его по судам, пытаясь заполучить
     наследство еще при его жизни. Погоди, он
     просыпается. ,- ,л
     Сэм поднял голову и прокашлялся: ^
     -- Бетти, где ты? Почему так темно?
     Она подбежала:

     -- Сэм, милый! Я надеялась, что ты поспишь
     подольше. Цуцик здесь.
     -- Цуцик, подойдите сюда. Бетти, зажги
     свет. Пока я еще дышу, не хочу лежать во
     тьме. Цуцик, вы видите, я очень болен. Я хочу
     поговорить с вами, как отец. У меня два сына,
     оба адвокаты, но никогда в жизни они не обра
     щались со мной как с отцом. Хуже, чем с по
     сторонним. Есть у меня зять, но и он не лучше.
     А с ним и дочь стала ведьмой. Мне уже давно
     не очень-то хорошо. Неожиданно навалилась
     старость -- сердце, желудок, ноги, -- все сразу.
     По двадцать раз на дню я бегаю -- простите! -- в
     туалет, но помочиться не могу. В Нью-Йорке у
     меня свой врач. Каждые три месяца он проводит
     обследование, назначает массаж. Он против
     операции -- считает, что сердце не выдержит.
     Здесь, в Варшаве, у меня не было врача. Да и
     театр отнимал у нас столько сил, что я все за
     бросил. Мой доктор запретил мне пить -- вис
     ки раздражает простату, это нехорошо для
     мочевого пузыря, и одно из двух... -- но ведь
     не хочется же думать, что я уже сыграл в
     ящик. Берите стул, садитесь. Вот этот. И ты
     тоже, Бетти, милая. О чем это я говорил, а? Да,
     боюсь, что Бог уже хочет призвать меня к
     себе. Он, вероятно, стал бизнесменом и хочет,
     чтобы Сэм Дрейман его консультировал. Раз
     пришло время, надо идти. Если даже операция
     пройдет благополучно, я все равно проживу
     недолго. Я думал, что здесь потерял в весе, а
     оказалось, прибавил фунтов двадцать. Как
     тут будешь соблюдать диету? Мне по вкусу
     здешние блюда, -- все приготовлено так по-
     домашнему. Ну да ладно... .-> л-J -.' -"-

     Сэм закрыл глаза, помотал головой, снова открыл и продолжал:
     --  Цуцик,  сегодня  Иом-Кипур.  Я  думал,  буду  в  состоянии пойти  в
синагогу. Есть  тут  одна, на Тлбмацкем, не хуже, чем у хасидов на Налевках.
Купил места. Но человек предполагает, а Бог располагает.  Буду откровенен --
если мне суждено уйти, не хочу оставлять  Бетти на произвол судьбы. Знаю про
вашу связь -- Бетти призналась мне. Да и прежде о ней  знал. В конце концов,
она молодая женщина,  а я старик.  Когда-то и  я был настоящим мужчиной, мог
быть о-го-го еще каким любовником, мог устроить ад для женщины из женщин, но
когда тебе за семьдесят и у тебя повышено давление, ты уж не тот.  Она винит
себя  за  то,  что принесла вам несчастье. Я тоже  надеялся, что пьеса будет
иметь успех, да  видно не  суждено. Много  слишком было болтовни. Послушайте
теперь меня, не перебивайте, очень прошу, и подумайте над тем,  что я скажу.
Вы -- бедный молодой человек. Вы  -- талантливы, но талант подобен алмазу --
его надо шлифовать. Я  знаю, что вы связаны с какой-то больной, недоразвитой
девушкой. Она тоже бедна, и что тут еще скажешь? Два трупа пустились в пляс.
Здесь, в Польше, ждать  добра  не приходится. Эта скотина Гитлер скоро будет
здесь  со  своими  наци. Будет  война.  Американцы помогут, как это  было  в
последнюю  войну,  но  сначала  наци  расправятся  с  евреями:  евреи  будут
истреблены. Еврейская  пресса уже встревожена. Никто не издает  книг,  а то,
что ставят на сцене, -- отвратительно. Как вы будете  делать жизнь? Писатель
тоже должен

     кушать.  Даже  Моисею приходилось  есть. Об  этом  говорится  в  Святых
книгах.
     Цуцик,  Бетти  тебя  любит,  да и ты,  как  я  погляжу,  не  слишком ее
ненавидишь. Я собираюсь оставить ей много  денег --  сколько именно, скажу в
другой раз. Я хочу сделать дело с вами -- хорошее, стоящее дело. Неизвестно,
что со мной будет. Наверно, оставлю этот мир, хотя, если Бог захочет, может,
протяну  еще  год-другой.  Если мне удалят простату,  я  уже  не человек  --
полчеловека.  Вот  мой план: я хочу,  чтобы вы  поженились. Я хочу  учредить
попечительский фонд. Адвокат вам все объяснит потом. Вы не будете паразитом,
которого кормит жена.  Напротив,  будете  сами содержать ее. Прошу только об
одном:  пока  я  жив,  пусть  Бетти  останется  моим  другом. Я  буду  вашим
издателем, менеджером -- все, что хотите. Напишите хорошую пьесу -- поставлю
ее. Будет книга -- издам ее или поручу это другому издателю. Я стану для вас
таким агентом. Вы будете  мне как сын, а  я буду вам  отцом. Я найму  людей,
которые все сделают как следует.
     -- Мистер Дрейман...
     -- Знаю, знаю, что вы скажете. Вы хотите
     знать, что будет с девушкой. Как там ее зовут?
     Шоша? Не думайте, что я оставлю ее на произ
     вол судьбы здесь, в голодной Варшаве. Сэм
     Дрейман этого не сделает. Возьмем ее в Аме
     рику. Она больна и нуждается в лечении, --
     быть может, ей нужен психиатр. Консул --
     мой друг, но всему есть предел -- он не смо
     жет выдать ей постоянную визу. Существует
     квота, и даже президент не в состоянии ее
     --
     обойти. Но я уже придумал, что мы сделаем.
     Мы возьмем ее с собой как горничную. Она
     не будет ничьей горничной. Если ее выле
     чат -- для нее это будет в тысячу раз лучше,
     чем стать вашей женой и тут, в Польше, уме
     реть с голоду. Вы только согласитесь, чтобы
     Бетти могла оставаться мне другом, не бро
     сала меня одного, если вы там поцелуете
     вашу Шошу или еще что-нибудь такое. Так я
     говорю, Бетти? *
     -- Да, Сэм, милый, все, все правильно, все,
     что ты скажешь.
     -- Слышите? Это мой план. И ее, конечно,
     тоже. Только вот еще что -- надо быть в Аме
     рике как можно скорее. Поэтому решать надо
     быстро. Если вы говорите "да ", сразу надо по
     жениться, если "нет", мы скажем "гуд бай ", и
     да поможет вам Бог. *&-* - *   i^r'*rs?- -~ ifi-
     Сэм Дрейман закрыл глаза. Немного погодя он сказал:
     -- Бетти, уведи его к себе. Мне надо... -- и
     он что-то забормотал по-английски, я не смог
     разобрать. :   - -х .-
     Прямо в коридорчике,  соединяющем обе комнаты, Бетти бросилась целовать
меня. Лицо ее было мокрым от слез, и мое  тоже стало мокрым. Она прошептала:
"Муж мой, это Божий промысел ведет нас ".
     Открыв дверь  в свою комнату, она пропустила меня  и ушла назад к Сэму.
Свет она не зажигала. Я постоял в темноте. Потом опустился

     на диван, едва ли соображая что-либо. Конечно, Бетти могла  вернуться в
любую минуту. Но  она, видно, ушла надолго. Было темно, но казалось, вот-вот
начнет  светать.  Постепенно  я начал обдумывать положение.  Если соглашусь,
передо  мной откроются  такие перспективы,  о которых я и помышлять не смел.
Американская виза и возмо