овсем уж мелкой, ничтожной дурой.
   - У Мейбл новое платье! - сказал он, и бедную муху  снесло  на  середку
блюдца. Ей-богу, ему бы  даже  хотелось,  чтоб  она  утонула.  В  нем  нет
истинной доброты, нет сердца, одна светскость, мисс Милан куда  искренней,
куда добрей. Надо только  раз  и  навсегда  зарубить  это  себе  на  носу.
"Почему, - спрашивала она себя, чересчур резко ответив  Чарльзу,  показав,
что она не в  себе,  "в  растрепанных  чувствах",  как  он  выразился  ("В
растрепанных чувствах?" - и отправился над ней потешаться с какой-то дамой
в углу), - почему, - спрашивала она  себя,  -  я  не  могу  всегда  думать
одинаково, зарубить себе на носу, что  права  мисс  Милан,  а  не  Чарльз,
помнить про кенаря, и любовь, и жалость и не терзаться  страшными  муками,
входя в переполненную гостиную? А все ее противный,  слабый,  неустойчивый
характер - вечно она пасует  в  решительную  минуту,  и  она  не  способна
всерьез  увлечься  конхиологией,  этимологией,   ботаникой,   археологией,
разрезать на части клубни картофеля и следить за его плодоносностью,  как,
например, Мери Деннис, как, например, Вайолет Сэрль.
   Но тут, видя, что она стоит одна, ее атаковала с фланга миссис  Холман.
Разумеется, такая мелочь, как платье, не стоила внимания миссис Холман,  у
которой вечно кто-нибудь падал с лестницы или болел скарлатиной. Не  может
ли Мейбл ей сказать, будут ли в августе - сентябре сдаваться Вязы? Ох, вот
уж это тоска! Не очень приятно, когда тебя используют как жилищного агента
или мальчишку-посыльного! Значит, ты мало что стоишь, вот что, думала она,
стараясь помнить  о  серьезном  и  важном  и  членораздельно  отвечая  тем
временем про ванные, и вид на юг, и горячую воду; и все время,  все  время
кусочки желтого  платья  мелькали  ей  в  круглом  зеркале,  которое  всех
превращало в пуговки на гамашах и в головастиков; и удивительно было,  что
такую бездну самокопания, мук, отвращения к себе, потуг, порывов и  срывов
может вмещать нечто величиною с трехпенсовик. И что еще удивительней - это
нечто, эта Мейбл Уэринг была изолирована, совершенно сама по себе; и  хотя
миссис Холман (черная пуговка) клонилась к ней, говоря о том, как  старший
ее  мальчик  перенапряг  беготнею  сердце,  она  и  ее  видела  в  зеркале
совершенно отгороженной, отделенной, и  не  верилось,  что  черное  пятно,
клонясь  и  жестикулируя,  может  передать  желтому   пятну,   отдельному,
одинокому, самопоглощенному, свои мысли и чувства, и, однако же,  обе  они
притворялись.
   - Да, мальчишек не удержишь на месте, - что тут было еще сказать.
   И миссис Холман, обычно не вызывавшая сочувствия и набросившаяся на то,
что перепало ей, с жадностью, как бы по какому-то праву (но ей причиталось
еще, ибо имелась  и  дочка,  девочка,  и  явилась  сегодня  к  завтраку  с
распухшей коленкой), взяла это жалкое  подаяние,  оглядела  подозрительно,
недоверчиво, будто ей полпенса  подсунули  вместо  фунта,  но  спрятала  в
ридикюль и была вынуждена с ним примириться при всей  его  скудости,  ведь
пошли тяжелые времена, очень тяжелые времена; и пустилась распространяться
далее - скрипучая, недовольная миссис Холман - о распухших коленках дочки.
Ах, это же трагедия, если уж человек так ропщет, поднимает такой шум - как
баклан бьет крыльями и вопит, - требуя сочувствия, -  да,  трагедия,  если
вправду проникнуться, а не притворяться!
   Но в этом своем желтом платье она сегодня не  могла  больше  ни  единой
капли из себя выдавить; она сама бесконечно нуждалась  в  сочувствии.  Она
знала (она все смотрелась в зеркало, окунаясь всем на обозрение в  голубую
страшную прозрачную лужу), что песенка ее спета, что она погрязла в болоте
- слабое, неустойчивое создание; и ей приходило на ум, что желтое платье -
наказание ей по заслугам, а будь она одета  как  Роза  Шоу,  в  эту  дивно
облегающую зеленую прелесть с отделкой из лебяжьего пуха, это тоже было бы
по заслугам; и выхода не было никакого,  решительно  никакого  выхода.  Но
ведь, в конце концов, разве она виновата? Их было десять человек в  семье;
вечно не хватало денег, вечно приходилось жаться, биться; и  мама  таскала
тяжеленные бидоны, и на лестнице протирался линолеум, и они не вылезали из
противных передряг - ничего катастрофического,  банкротство  овцеводческой
фермы, но не полное; старший брат делает мезальянс, но не жуткий -  ничего
романтического, выдающегося. Они честь честью рассеялись  по  курортам;  и
теперь еще у нее возле каждого пляжа по тетке, спят мирным сном  в  снятых
комнатах, выходящих не прямо на море. Такая уж у них судьба - вечно на все
коситься.  Ну  а  она  сама?  Мечтала  жить  в  Индии,  выйти   замуж   за
какого-нибудь  сэра  Генри  Лоуренса  [Лоуренс,  сэр   Генри,   Монтгомери
(1806-1857)  -  английский  генерал,  убитый  при  подавлении   индийского
народного восстания 1857-1859 гг., возвеличенный,  в  частности,  в  поэме
Теннисона "Защита Лакнау"], героя, строителя  Британской  Империи  (она  и
сейчас трепещет при виде индийца в тюрбане),  и  полностью  обанкротилась.
Вышла замуж за Хьюберта с  прочным  скромненьким  местом  в  суде,  и  они
кое-как перебиваются в своем жалком домишке, даже без приличной  прислуги,
на овощном рагу, когда она одна, а то и на хлебе с  маслом,  но  иногда  -
миссис Холман удалялась, сочтя ее  несочувственной,  бездушной  выдрой  и,
между прочим, нелепо разряженной, и всем  потом  собиралась  рассказывать,
каким чучелом явилась Мейбл на прием, - но иногда,  думала  Мейбл  Уэринг,
одна на голубом диване, пощипывая подушку, чтобы не сидеть у всех на  виду
без дела, потому что ей не хотелось идти  к  Чарльзу  Бэрту  и  Розе  Шоу,
которые трещали как сороки и, наверное,  смеялись  над  ней  у  камина,  -
иногда выдавались вдруг бесподобные мгновения,  недавно,  например,  когда
она читала ночью в постели, или тогда у моря, на солнечном пляже, на пасху
- да, так как  это  было?  -  тугой  пук  прибрежных  седых  трав  копьями
нацеливался на небо, и оно было синее, как синий однотонный фарфор,  такое
гладкое и твердое, и  потом  эта  песенка  волн  -  шш  -  пели  волны,  и
плескались детские голоса - да, это было дивное мгновение,  и  она  лежала
как на ладони у богини, которая была - весь мир; жестокой,  но  прекрасной
собою богини; агнец, возложенный на алтарь (какие  только  не  приходят  в
голову глупости, но  ничего,  лишь  бы  их  вслух  не  произносить).  И  с
Хьюбертом тоже, вдруг нежданно-негаданно -  когда,  например,  разделывала
баранину к  тому  воскресному  завтраку,  ни  с  того  ни  с  сего,  когда
распечатывала  письмо,  входила  в  комнату  -   выдавались   божественные
мгновения, и она говорила сама себе (больше никому ведь такое не скажешь):
"Вот оно. Не отнимешь. Вот!" И что интересно -  иногда  все  так  складно:
музыка, погода, каникулы, кажется, радуйся - и ничего. Радости нет. Просто
скучно, пусто, и все.
   Тоже, конечно, из-за ее собственной никудышности! Она  раздражительная,
бестолковая мать, бесхарактерная жена, и она  влачит  серую,  неинтересную
жизнь, ни к чему не стремится, не умеет настоять  на  своем,  как  все  ее
братья и сестры, кроме, может быть, Герберта, - ни  на  что  не  способные
размазни. И вдруг среди всей этой тягомотины  у  нее  дух  захватывает  от
высоты. Никудышная муха - и где она читала эту историю, которая из  головы
не выходит? - выкарабкивается из блюдца. Да, бывают  такие  мгновения.  Но
уже ей сорок, они  будут  все  реже  и  реже.  Постепенно  она  перестанет
карабкаться. Но ведь это ужасно! Это  непереносимо.  Это  стыдно  в  конце
концов!
   Завтра  же  она  отправится  в  Лондонскую   библиотеку.   Нападет   на
прекрасную,  душеспасительную,  дивную  книгу  какого-нибудь   священника,
американца, о котором никто  не  слыхал;  или  она  пойдет  по  Стрэнду  и
случайно окажется в зале, где шахтер рассказывает о жизни в шахте, и вдруг
она станет другим  человеком.  Совершенно  преобразится.  Будет  ходить  в
форме; называться сестра Такая-то; в  жизни  больше  не  станет  думать  о
тряпках. И раз навсегда запомнит про Чарльза Бэрта и мисс  Милан,  про  ту
комнату и эту; и день за днем, всегда, все будет так, как когда она лежала
на солнце или разделывала баранину. Так и будет!
   Она поднялась с голубого дивана, и желтая пуговка в зеркале  дернулась,
она помахала Чарльзу и Розе,  чтоб  показать,  что  совершенно  в  них  не
нуждается, и желтая пуговка оторвалась  от  зеркала,  и  все  копья  сразу
вонзились ей в сердце, когда она подошла  к  миссис  Дэллоуэй  и  сказала:
"Спокойной ночи".
   - Уходите? - сказала миссис Дэллоуэй.
   - Мне, пожалуй, пора, - сказала Мейбл Уэринг. - Но я, -  прибавила  она
своим слабым, бесхарактерным  голосом,  который  делался  только  смешным,
когда она пыталась придать ему вескости, - я очень, очень приятно  провела
вечер.
   - Я очень приятно  провела  вечер,  -  сказала  она  мистеру  Дэллоуэю,
встретив его на лестнице.
   "Лжет, лжет, лжет!" - стучало у нее в голове, когда она  спускалась  по
лестнице, и "В самой середке блюдца" - стучало у нее в голове,  когда  она
благодарила миссис Барнет, помогавшую ей одеться,  и  куталась,  куталась,
куталась в мантильку, которую носила последние двадцать лет.



        ФАЗАНЬЯ ОХОТА (пер. - Е.Суриц)

   Она вошла, положила  на  полку  чемодан  и  поверх  -  связанных  парой
фазанов. И села в углу. Поезд грохотал по каким-то глухим  местам,  с  нею
вместе в вагон ввалилась  мутная  мгла  и  словно  его  расширила,  далеко
разбросав   по   углам   четырех   пассажиров.   Очевидно,    М.М.    (так
свидетельствовала чемоданная  наклейка)  провела  выходные  с  охотниками.
Очевидно, ибо, откинувшись на спинку  сиденья,  она  пересказывала  теперь
свою повесть. Она  не  закрыла  глаза.  Но,  конечно,  она  не  видела  ни
господина напротив, ни Йоркского собора на цветной фотографии. И наверное,
она еще слышала умолкшие голоса, потому что  сидела,  пристально  уставясь
перед собою, и губы ее шевелились; иногда она вдруг улыбалась. И она  была
миловидна; махровая роза; наливное яблочко; румяная; но со шрамом на  щеке
- шрам растягивался, когда  она  улыбалась.  Судя  по  этой  повести,  она
провела выходные с  охотниками  в  качестве  гостьи,  но  одета  она  была
старомодно, так, как были  одеты  женщины  на  давних-давних  картинках  в
спортивных газетах, и, значит, едва ли она была гостья, но, пожалуй, и  не
служанка. Будь у нее в руках корзина, она сошла бы за женщину,  разводящую
фокстерьеров; за хозяйку сиамской кошки; за кого-то, кто связан с лошадьми
и собаками. Но у нее были только чемодан  и  эта  пара  фазанов.  Каким-то
образом, стало быть,  она,  вероятно,  проникла  в  комнату,  проступившую
сквозь вагонные  декорации,  голову  лысого  господина,  Йоркский  цветной
собор. И очевидно, она слушала, что там говорят, потому что вот она - так,
как делают, передразнивая кого-то еще, - легонько крякнула: "Кх". И потом,
она улыбалась.


   - Кх, - сказала мисс Антония, поправляя на носу очки.  За  стрельчатыми
окнами галереи проплывали мокрые листья;  некоторые  приникали  рыбками  к
стеклам, да так и оставались на них, как инкрустации темного дерева. Потом
по Парку шла дрожь, и парящие листья делали эту дрожь видимой -  мокрой  и
темной.
   - Кх. - Мисс Антония крякнула снова и щипнула что-то тончайшее,  белое,
что держала в руках, так курица быстро  и  нервно  щиплет  кусочек  белого
хлеба.
   Вздыхал ветер. Сквозняк гулял по комнате. Двери  были  плохо  пригнаны,
окна тоже. То и дело зыбь пробегала ящерицей по ковру. Солнце  бросило  на
ковер зеленые и желтые плети, потом оно сдвинулось, уставило назидательный
палец в дыру на ковре  и  снова  застыло.  А  потом  он  потянулся  вверх,
слабенький, но непререкаемый палец, и  выделил  над  Камином  -  озаренным
смутно - щит, висящие гроздья,  русалку  и  копья  -  герб.  Мисс  Антония
подняла глаза. Землями они  владели  обширными,  говорили,  -  предки,  ее
праотцы,  Рашли.  Там,  по  Амазонке.  Мореплаватели.  Флибустьеры.  Мешки
изумрудов. Обрыскивали острова. Брали пленников. Дев. Ишь вся в  чешуйках,
хвостатая. Мисс Антония усмехнулась. Солнечный палец дернулся и опустился,
она потянулась за ним взглядом. Он остановился на серебряной раме; то была
фотография; лысеющее темя  яйцом;  выпирающая  под  усами  губа;  и  снизу
подпись - Эдуард, с пышной завитушкой.
   - Король, - бормотнула мисс Антония, поворачивая белую дымку у себя  на
коленях. - Спал в Синей комнате, - добавила она и дернула  головой,  следя
за поблекшим лучом.
   В  Королевской  Аллее  фазанов   гнали   под   ружейные   дула.   Тяжко
выбрасывались они из подлеска ракетами, рдяными ракетами, и ружья  трещали
по очереди, весело, звонко, будто вдруг заливалась лаем свора собак. Пучки
белого дыма мгновенье медлили в воздухе, потом нежно расползались, блекли,
таяли.
   На дороге, глубоко врезавшейся в лесистый  отвес,  уже  стояла  телега,
нагруженная теплыми тушками; коготки были расправлены, и  блестели  глаза.
Казалось, птицы еще живые, только обморочно обмякли  под  пышными  мокрыми
перьями. Будто отдыхают, будто спят на теплой насыпи мягких  перьев,  чуть
подрагивая во сне.
   И тогда Помещик с перепачканным,  страшным  лицом,  в  потертых  гетрах
чертыхнулся и взвел курок.


   Мисс Антония шила. Пламя вдруг лизало одно  из  поленьев,  вытянувшихся
вдоль решетки, жадно глодало его и гасло, оставя серый  браслет  на  месте
выеденной коры. Мисс Антония поднимала взгляд, смотрела пристально, пусто,
как смотрит на огонь собака. Пламя опадало, и она снова шила.
   И тогда - бесшумно - распахнулась  огромная  дверь.  Вошли  двое  тощих
мужчин и поставили стол на ковер, на то место, где была дыра.  Они  вышли;
вошли. Расстелили по столу скатерть. Они вышли; вошли, Внесли ножи и вилки
в корзине, обитой зеленым сукном; и бокалы;  и  сахарницы;  и  солонки;  и
хлеб; и серебряную вазу с тремя хризантемами.  И  стол  был  накрыт.  Мисс
Антония шила.
   Дверь теперь уже  не  распахнулась,  но  отворилась  тихонько.  Вбежала
собака, чутко внюхивающийся спаниель; и замер. Дверь осталась открытой.  И
вот, опираясь на палку, тяжко ступая, вошла старая мисс Рашли. Белая шаль,
закрепленная бриллиантовой брошью, окутывала ее лысую голову. Она еле шла;
она одолела комнату; дугой согнулась в высоком  кресле  подле  огня.  Мисс
Антония продолжала шить.
   - Стреляют, - наконец сказала она.
   Старая мисс Рашли кивнула. Сжала в кулаке палку. Обе сидели и ждали.


   Охотники перешли уже из Королевской Аллеи к Ближним Рощам. Остановились
на фиолетовой пашне. Хрустели сучья; кружили листья. И над туманом и дымом
островок синевы - нежной синевы, разбавленной синевы -  одиноко  плавал  в
высоком небе. И по беспамятному воздуху заигравшимся  херувимом,  резвясь,
куролеся,  пробежался  одинокий  звон  дальней,  невидимой  колокольни   -
пробежался и замер. И снова вверх, вверх взметнулись  ракеты,  взметнулись
рдяные фазаны. Еще, еще. Снова  тявкали  ружья;  дымные  шары  повисали  в
воздухе; расплывались,  таяли.  И  маленькие  собачки,  чутко  внюхиваясь,
носились по полям; и люди в гетрах связывали парами нежные тушки,  теплые,
словно обморочные тельца, и швыряли в телегу.


   - Ну вот! - сказала Милли Мастерс, экономка, и  сняла  очки.  Она  тоже
шила в темной комнатушке,  окнами  на  конюшенный  двор.  Фуфайка,  грубая
шерстяная фуфайка для сынка, мальчишки, убиравшего церковь,  была  наконец
готова. - И вся недолга! - пробормотала она. Потом  она  услышала  телегу.
Хруст колес по камням. И встала. Придерживая  руками  волосы,  свои  русые
волосы, она стояла на дворе, на ветру.
   - Идут! - Она засмеялась, и шрам растянулся у нее на  щеке.  Она  сняла
тяжелый болт с двери кладовой, и Винг,  лесник,  ввез  по  камням  телегу.
Птицы теперь уже были мертвые, они цепко сжимали коготки, сжимали пустоту.
Веки собирались над глазами в серые складки. Миссис Мастерс,  экономка,  и
Винг, лесник, брали связанных птиц за шейки  и  бросали  на  каменный  пол
кладовой. Пол был в  кровавых  подтеках  и  пятнах.  Фазаны  стали  как-то
меньше, будто съежились под опереньем.  Потом  Винг  откинул  задний  борт
телеги  и  вогнал  штыри,  которые  его  закрепляли.  Боковые  борта  были
облеплены синеватыми перьями, дно перемазано кровью. Но телега была пуста.
   - Все, сердешные! - усмехнулась Милли  Мастерс,  и  телега  загрохотала
прочь.


   - Кушать подано, ваша милость, - сказал дворецкий. Он кивнул  на  стол;
дал указания лакею. Лакей поместил блюдо под серебряной крышкой в точности
где ему было велено. Оба ждали, лакей и дворецкий.
   Мисс  Антония  отложила  белое,  воздушное   шитье;   отложила   нитки;
наперсток; воткнула иглу в кусочек фланельки; и повесила очки на крючок  у
себя на груди. Потом она поднялась.
   - Кушать! - рявкнула она в ухо старой мисс Рашли. Секунду  спустя  мисс
Рашли выбросила вперед одну ногу;  сжала  палку;  и  тоже  поднялась.  Обе
старухи медленно прошествовали к столу. И были усажены лакеем и  дворецким
по одну его сторону и по другую. Вспорхнула  серебряная  крышка.  Под  ней
лежал фазан, голый, блестящий;  с  тесно  прижатыми  к  бокам  ножками;  и
обложенный кучками сухарей.
   Мисс Антония твердо вонзила нож в фазанью грудь. Отрезала два кусочка и
положила на тарелку. Лакей ловко ее выхватил, и мисс  Рашли  воздела  свой
нож. За окном раскатились выстрелы.
   - Идут? - сказала старая мисс Рашли, забыв на весу вилку.
   Деревья Парка широко махали ветвями.
   Она откусила кусочек фазаньего мяса.  Листья  с  шелестом  задевали  за
стекла; некоторые налипали на них.
   - Уже в Ближних Рощах, - сказала мисс Антония. - Хью их  спустил.  Свое
поохотился. - Она вонзила нож в другую сторону грудки. Тщательно,  кружком
раскладывала она на тарелке картошку с подливкой, брюссельскую капусту под
белым соусом. Дворецкий с лакеем смотрели внимательно,  как  служители  на
пиру. Старые дамы ели медленно;  молча;  они  не  спешили;  они  тщательно
обгладывали птицу. На тарелках оставались одни косточки.  Потом  дворецкий
подвинул мисс Антонии штоф и мгновение медлил, склонив голову.
   - Дайте сюда, Гриффитс, - сказала мисс Антония, взяла в руки скелетик и
кинула под стол спаниелю. Дворецкий с лакеем поклонились и вышли.
   - Совсем рядом, - сказала мисс Рашли,  прислушиваясь.  Ветер  усилился.
Парк била темная дрожь, листья срывались уже вихрями, не задерживались  на
стеклах. Окна гремели.
   - Птичий переполох. - Мисс Антония помотала головой, глядя на  всю  эту
кутерьму.
   Старая мисс Рашли наполнила свой бокал. Обе потягивали вино, и глаза  у
них засияли, как сияют полудрагоценные камни на  свету.  Сизо-синие  стали
глаза у мисс Рашли; у мисс Антонии - красные, как вино. А кружева и оборки
будто подрагивали, пока они пили, будто тела у  них  теплые  и  вялые  под
опереньем.
   - Был вот такой же день, помнишь? - сказала старая  мисс  Рашли,  вертя
свой бокал. - Его принесли домой  -  с  пулей  в  сердце.  Сказали,  куст.
Оступился. Свалился. - Она хохотнула, потягивая вино.
   - А Джон... - сказала мисс Антония. - Сказали, кобыла. Попала копытом в
яму. Умер на месте. Над ним пронеслась охота. Тоже  домой  вернулся  -  на
ставне... - Они снова потягивали вино.
   - Лили помнишь? - сказала старая мисс Рашли. -  Дрянь  женщина.  -  Она
помотала головой. - В седло влезала с красной кисточкой на стеке.
   - Ни стыда, ни совести! - рявкнула мисс Антония.
   - Письмо полковника помнишь? Ваш сын несся как  одержимый,  увлекая  за
собой людей. И один белый мерзавец... Эхма! -  Она  снова  пригубила  свой
бокал.
   - Мужчины в нашем роду... - начала мисс Рашли. Она подняла  бокал.  Она
держала его высоко, словно предлагала тост лепной русалке над  камином.  И
запнулась.  Тявкнули  ружья.  Что-то  хрустнуло  в  лесу.  Или  это  крыса
метнулась за лепниной?
   - Вечно женщины. - Мисс Антония кивнула. - Да, мужчины  в  нашем  роду.
Эта белая, румяная Люси с мельницы, помнишь?
   - Дочка Эллен из "Козла и Серпа", - подхватила мисс Рашли.
   - А портнова дочка, - бормотала мисс  Антония.  -  Хью  покупал  у  них
бриджи, в темной лавчонке на том берегу...
   - ...их еще затопляло каждую зиму.  Это  ведь  его  мальчишка,  -  мисс
Антония фыркнула, перегибаясь к сестре, - который церковь убирает.
   Грянул грохот. В  дымоход  рухнула  шиферная  плитка.  Огромное  полено
раскололось надвое. Комья гипса посыпались с герба на ковер.
   - Рушится, - фыркнула старая мисс Рашли. - Рушится.
   - А кто,  -  сказала  мисс  Антония,  озирая  комья  на  ковре.  -  Кто
расплачиваться будет?
   Пуская пузыри, как два дряхлых младенца, тупо,  пусто  обе  захохотали;
перешли к камину и потягивали шерри подле комьев штукатурки и пепла,  пока
в каждом бокале не  осталось  пылать  всего  по  одной  красной  капле  на
донышке. Им не  хотелось,  кажется,  совсем  расставаться  с  вином;  сидя
рядышком у засыпанного камина, они вертели в руках бокалы, но не подносили
к губам.
   - Милли Мастерс, ключница-то наша, - начала старая мисс  Рашли.  -  Она
ведь нашего брата...
   Выстрел тявкнул под окном.  И  перебил  ниточку,  на  которой  держался
ливень. Он обрушился на окна, он хлестал их ровными розгами. Свет на ковре
погас. И глаза у старух погасли. Они сидели, вслушивались, и глаза  у  них
стали как вытащенная из воды галька: скучные, серые, сухие окатыши. И руки
вцепились в руки как птичьи коготки, вцепившиеся в пустоту.  И  обе  стали
меньше, словно тела у них съежились под платьями.
   Потом мисс Антония потянулась бокалом к русалке.  Оставалась  последняя
капля; она ее выпила. "Идут!" - каркнула она и  стукнула  об  стол  бокал.
Грохнула брошенная с размаху дверь. Другая. Еще.  По  коридору  к  галерее
близились тяжкие, но шаркающие шаги.
   - Рядом! Рядом! - Мисс Рашли усмехнулась, оскалив три желтых зуба.
   Распахнулась гигантская дверь. Ворвались три огромных пса и, задыхаясь,
замерли на пороге. Потом, горбясь, вошел сам Помещик  в  потертых  гетрах.
Псы прыгали на  него,  дергали  мордами,  обнюхивали  его  карманы.  Потом
кинулись вперед. Учуяли мясо. От кипенья хвостов и  спин  галерея  ходуном
ходила, как лес под хлыстом  ветра.  Они  обнюхивали  стол.  Рвали  лапами
скатерть. И вот с визгом и воем бросились на рыженького спаниеля,  который
глодал фазаний скелет под столом.
   - Проклятье! Проклятье! - взревел Помещик. Но голос был тусклый,  будто
надломленный  встречным  ветром.  -  Проклятье!  Проклятье!  -  орал   он,
проклиная уже сестер.
   Мисс Антония и мисс Рашли  вскочили  на  ноги.  Огромные  псы  схватили
спаниеля. Они терзали его, хватали желтыми клыками. Помещик  махал,  махал
ременной плеткой, клял собак, клял сестер, а голос был у него громкий,  но
тусклый, дальний. Удар - и он смахнул на пол вазу с хризантемами. Еще -  и
он огрел по  щеке  мисс  Рашли.  Старуха  запрокинулась  навзничь,  задела
каминную доску. Палка, дико взметнувшись, ударила по щиту на  гербе.  Мисс
Рашли с глухим стуком упала в золу. Герб Рашли  сорвался  со  стены.  Мисс
Рашли лежала погребенная - под копьями, под русалкой.
   Ветер стегал по стеклам; залп прокатился  по  Парку,  упало  дерево.  И
тогда-то король Эдуард в серебряной раме дрогнул, опрокинулся и тоже упал.


   В вагоне  сгустился  серый  туман.  Болтался  как  занавес:  он  словно
разбросал  по  углам   пассажиров   далеко   друг   от   друга,   хотя   в
действительности  они  сидели  совсем  близко,  как  и   положено   сидеть
пассажирам в вагоне третьего класса. И странное дело. Миловидная,  хоть  и
немолодая женщина, в приличном, хоть и потертом платье,  которая  вошла  в
вагон на какой-то глухой  станции,  словно  утратила  очертанья.  Тело  ее
обратилось в туман. Только глаза блестели, менялись и жили как бы сами  по
себе: глаза без тела; глаза, видевшие то, что не видно другим. Они сияли в
промозглом воздухе, они блуждали, и в могильной атмосфере  вагона  -  окна
запотели и на лампах  были  мглистые  венчики  -  они  были  как  пляшущие
огоньки,  как  блуждающие  огоньки,  которые,  люди  говорят,  пляшут  над
могилами тех, кто спит  неспокойно  на  кладбище.  Нелепая  мысль?  Пустая
фантазия! И однако же, раз ничто не кончается без осадка, а наша память  -
это пляшущий в уме огонек, когда прожитое погребено,  быть  может,  и  эти
глаза, сияющие, блуждающие, - дух семьи, дух эпохи, культуры, пляшущий над
могилой?
   Поезд замедлил ход. Фонари вытянулись и замерли. Надломились.  И  снова
вытянулись, когда поезд вкатил в вокзал. Фонари пылали. Ну а глаза в углу?
Они закрылись. Быть может, от слепящего света. И  разумеется,  в  слепящем
свете вокзальных огней стало совершенно ясно - это  самая  обычная,  очень
немолодая женщина приехала в Лондон по какой-то самой обычной надобности -
что-нибудь  связанное  с  кошкой,  или  с  лошадью,  или  с  собакой.  Она
потянулась за чемоданом, встала и сняла с полки фазанов. И все  же  разве,
открыв дверь вагона и сходя на перрон, не крякнула она "кх, кх" на ходу?



        ЛАПИН И ЛАПИНА (пер. - Л.Беспалова)

   И вот  они  муж  и  жена.  Отгремел  свадебный  марш.  Порхали  голуби.
Мальчуганы в итонских  пиджачках  швыряли  рис,  фокстерьер  трусил  через
дорогу, а Эрнест Торберн вел невесту к машине сквозь  группку  зевак,  без
которых не обходится ни одно событие в Лондоне: они  никогда  не  упускают
случая насладиться зрелищем чужого счастья, равно  как  и  несчастья.  Он,
ничего не скажешь, видный мужчина, она конфузится.  Их  еще  раз  обсыпали
рисом, и автомобиль тронулся.
   Было это во вторник. Сегодня была суббота.  Розалинда  никак  не  могла
привыкнуть к своему новому имени - миссис Эрнест Торберн. А вдруг она  так
и не привыкнет зваться миссис Эрнест Такая-то, думала Розалинда, глядя  из
эркера гостиницы на горы за озером - она поджидала,  когда  муж  сойдет  к
завтраку. К имени Эрнест так легко не привыкнешь. Она  бы  ни  за  что  не
выбрала такое имя. Тимоти, Энтони, Питер не в пример лучше. И он ничуточки
не похож на Эрнеста. Это имя неотъемлемо от памятника Альберту [мемориал в
стиле  ложной  готики,  возведенный  в  честь  принца  Альберта],  буфетов
красного дерева, офортов с изображением принца-супруга  в  кругу  семьи  -
короче, от столовой ее свекрови на Порчестер-Террас.
   А вот и он. Слава тебе господи, на Эрнеста он ничуть не похож,  вот  уж
нет. На кого же он похож? Она искоса  глянула  на  него.  Вот  оно,  когда
откусывает тост - он вылитый кролик. Никто, кроме нее, не  усмотрел  бы  в
этом  подтянутом,  спортивного  вида  молодом  человеке  с  прямым  носом,
голубыми глазами и жесткой складкой рта  сходства  с  крохотным  трусливым
зверьком, но тем смешнее. Когда он ел, нос его чуть заметно  дергался.  Ну
точно нос у ее любимого кролика. Она смотрела, как он  дергает  носом;  он
перехватил взгляд - пришлось объяснить, что ее насмешило.
   - Ты вылитый кролик, Эрнест, - сказала она. -  Только  не  домашний,  а
дикий,  -  продолжала  она,  приглядываясь  к  нему.   -   Кролик-охотник,
царь-кролик, властелин всех кроликов.
   Таким кроликом Эрнест был не прочь стать, и раз ее  смешило,  когда  он
дергал носом, а он ведь знать не знал об  этом,  он  начал  дергать  носом
умышленно. Она заливалась смехом, он вторил ей, и тут уж и старые девы,  и
рыболов,  и  официант-швейцарец  в   засаленном   черном   пиджаке   сразу
догадались: молодые очень  счастливы.  Но  такое  счастье,  долго  ли  оно
продлится? - задавались они вопросом; и всякий отвечал  исходя  из  своего
опыта.
   В полдень, сидя на поросшем  вереском  берегу  озера,  "Кролик,  хочешь
салатика? - спросила  Розалинда,  протягивая  пучок  салата,  который  они
вместе с крутыми яйцами прихватили на второй завтрак. - Давай ешь из  моих
рук", - добавила она, и он придвинулся поближе, и  грыз  салат,  и  дергал
носом.
   - Хороший крольчишка, славный крольчишка, -  сказала  она  и  погладила
его, как привыкла гладить своего ручного кролика. Нет, это  решительно  не
то. Уж кем-кем, а ручным кроликом он  никак  не  мог  быть.  А  что,  если
перейти на французский?
   "Lapin!" [кролик (фр.)] - позвала она. Но  уж  кем-кем,  а  французским
кроликом он и подавно не мог быть. Англичанин до мозга костей, он  родился
на Порчестер-Террас, учился в  Регби,  а  сейчас  состоял  на  службе  Его
Величества короля. Тогда на пробу она назвала его крольчонком - нет, это и
вовсе никуда не годится. Крольчонок - он  пухлый,  мяконький,  смешной;  а
Эрнест худощавый, весь как литой, положительный. Так-то оно так, а  нос  у
него все равно дергался. "Лапин",  -  вдруг  вырвалось  у  нее;  она  даже
вскрикнула - так бывает, когда ищешь, ищешь и вдруг подыщешь нужное слово.
   - Лапин, Лапин, царь Лапин, - твердила она.
   Кличка подошла ему как нельзя лучше - никакой он  не  Эрнест,  он  царь
Лапин. Почему Лапин? А бог его знает.
   Когда во время долгих уединенных прогулок у них  не  находилось  свежих
тем для разговоров, а дождь зарядил, как и предрекали знакомые; или  когда
они посиживали вечерами у камина, спасаясь от  холода,  а  старые  девы  и
рыболов уже разошлись по своим комнатам, а официант появлялся, только если
позвонить в колокольчик, фантазия ее разыгрывалась и она сочиняла  историю
племени Лапиных. В ее рассказах - она тем временем шила, он  читал  -  они
были совсем как живые, у каждого свой характер, и ужасно забавные.  Эрнест
откладывал газету, приходил ей на помощь.  И  на  свет  появлялись  черные
кролики и рыжие; кролики-враги и кролики-друзья. Появлялся и лес, где жили
кролики, и степь за ним, и топь. Но прежде всего их  занимал  царь  Лапин.
Времена, когда он только и умел что дергать носом, миновали -  теперь  это
был чудо что за зверь.  Розалинда  всякий  день  отыскивала  в  нем  новые
достоинства. Но прежде всего он был великолепный охотник.
   - А что царь изволил делать сегодня? - спросила Розалинда, когда  пошел
последний день их медового месяца.
   На самом деле они весь день  ходили  по  горам,  она  набила  на  пятке
волдырь; но спрашивала она его не об этом.
   - Сегодня, - сказал Эрнест, откусил  сигару  и  не  преминул  подергать
носом, - он гнался за зайцем, - замолчал, чиркнул спичкой и  снова  дернул
носом. - Вернее, за зайчихой, - уточнил он.
   - За белой зайчихой, - подхватила Розалинда, будто только того и ждала.
- За такой маленькой белой с  серебристым  отливом  зайчишкой  с  большими
блестящими глазами.
   - Вот-вот, - сказал Эрнест и пригляделся к  ней  точь-в-точь,  как  она
приглядывалась к нему, - это такая  совсем  маленькая  зайчишка,  передние
лапки свесила, глазки  навыкате.  -  Он  очень  точно  описал,  как  сидит
Розалинда, - из ее рук свисало шитье, а глаза, блестящие и большие, были и
впрямь слегка навыкате.
   - А-а, Лапина, - выдохнула Розалинда.
   - Так вот ее как зовут  -  настоящую  Розалинду?  -  спросил  Эрнест  и
поглядел на нее. Он любил ее без памяти.
   - Да, так ее и зовут - Лапина, - сказала Розалинда.
   Перед тем как лечь спать, они все обговорили. Отныне он царь Лапин; она
царица Лапина. Они полная противоположность  друг  другу;  он  -  отчаянно
смелый  и  непреклонный;  она  -  пугливая  и  непостоянная.   Он   правит
хлопотливыми кроликами; ее царство - пустынный и  таинственный  край,  где
она блуждает лунными ночами. Территории их тем не  менее  соприкасаются  -
они царь и царица.
   Итак,  после  медового  месяца  они   сделались   обладателями   своего
собственного мира, где кроме белой зайчихи обитали только кролики. Ни одна
живая  душа  не  подозревала  о  его  существовании,  но  так  было   даже
интересней.   У   них   появилось   ощущение,   свойственное   большинству
молодоженов, а им еще в большей степени, чем другим, что  они  в  заговоре
против остального  мира.  Они  хитро  поглядывали  друг  на  друга,  когда
разговор  заходил  о  кроликах,  лесах,  западнях  и   охоте.   Исподтишка
перемигивались через стол, как в тот раз, когда  тетя  Мэри  сказала,  что
видеть не может жареных кроликов - до того они похожи  на  младенцев;  или
когда Эрнестов братец Джон, рьяный охотник, излагал им, почем  в  Йоркшире
этой осенью ходят кролики - за все про все, вместе со шкуркой. Порой у них
возникала нужда в егере, браконьере  или  управляющем,  и  они  потешались
вовсю, определяя, кому из знакомых какую роль  отвести.  К  примеру,  мать
Эрнеста,  миссис  Реджинальд  Торберн,  была  прямо   создана   для   роли
управляющего. Но в тайну свою  они  никого  не  посвящали  -  иначе  какой
интерес? Этот мир существовал только для них двоих.
   Не будь этого мира, продержалась бы она целую зиму? -  спрашивала  себя
Розалинда. Взять хотя бы золотую свадьбу  старших  Торбернов  -  тогда  их
родственники  все   как   один   стеклись   на   Порчестер-Террас,   чтобы
отпраздновать полувековой юбилей союза, столь благословенного: разве он не
подарил миру Эрнеста Торберна, и столь плодотворного - разве  не  родились
от этого союза еще девятеро сыновей и  дочерей,  которые  в  свою  очередь
сочетались браками, и браки их в свою  очередь  были  плодотворны.  Она  с
ужасом ожидала этого вечера. Но не пойти на него не могла. Как  жаль,  что
она единственный ребенок, и вдобавок сирота, думала Розалинда,  поднимаясь
по лестнице, - да она  просто  затеряется  среди  бесчисленных  Торбернов,
собравшихся в большом зале, оклеенном лоснящимися, атласистыми обоями,  со
стен которого глядели  отблескивающие  глянцем  семейные  портреты.  Живые
Торберны мало чем отличались от нарисованных, разве что рты у них были  не
нарисованные, а всамделишные, и рты эти отпускали шутки; шутки школьные, о
том, как выдернули стул из-под гувернантки; шутки  о  лягушках  -  как  их
подкладывали в непорочные постели старых дев.  А  Розалинда  даже  жеваной
бумажкой ни в кого сроду не плюнула. Сжимая в руке подарок, она  подходила
к свекрови, пышно  облаченной  в  желтое  атласное  платье,  к  свекру,  у
которого в петлице красовалась роскошная желтая гвоздика. А вокруг них  на
столах и стульях громоздились золотые подношения: одни покоились  в  вате;
другие - возносили ввысь свои блистающие ветви  (канделябры);  портсигары;
цепочки; и на каждом даре клеймо золотых дел мастера, чтобы не возникло  и
тени сомнений - это не подделка, а золото самой что  ни  на  есть  высокой
пробы. Ее  же  подарок  -  всего-навсего  томпаковая  дырчатая  коробочка;
старинная песочница, подлинная вещица XVIII века, из таких в былые времена
посыпали песком чернила для просушки. Довольно бесполезный подарок, она  и
сама это понимала, в век  промокашек,  и  когда  она  протянула  песочницу
свекрови, перед ней вдруг побежали жирные приземистые  строчки  свекровина
письма, в котором та, когда они обручились, выражала надежду, что "мой сын
сделает вас счастливой". Но она не  стала  счастливой.  Вот  уж  нет.  Она
поглядела на Эрнеста - он стоял  прямой  как  палка,  и  нос  у  него  был
точь-в-точь такой,  как  на  всех  без  исключения  портретах;  такой  нос
дергаться не станет.
   Потом они спустились к столу. Перед ней, чуть  не  целиком  загораживая
ее, стоял высокий букет хризантем, чьи медно-золотые лепестки свивались  в
крупные тугие шары.  Вокруг  все  блистало  золотом.  Карточка  с  золотым
обрезом и золотыми  переплетенными  инициалами  содержала  перечень  блюд,
которыми их будут обносить в строгом порядке. Она опустила ложку в тарелку
с прозрачной золотой жидкостью. Свет  ламп  превращал  промозглый  белесый
туман, просачивающийся  в  окна,  в  золотую  пелену,  размывавшую  ободки
тарелок и золотившую шишковатую  кожуру  ананасов.  И  лишь  она  в  своем
подвенечном платье, с чуть выпуклыми, уставившимися в одну  точку  глазами
казалась тут белой, не поддающейся таянию сосулькой.
   Обед все тянулся и тянулся, и в столовой стало парно.  На  лбах  мужчин
заблестели крупные капли пота. Она чувствовала - сосулька начинает  таять.
Она  расплавлялась;  растворялась;  испарялась;  того  и  гляди   потеряет
сознание. И тут сквозь вихрь мыслей в голове и гомон в ушах до нее донесся
громкий женский голос:
   - А до чего плодущие!
   - Торберны - они и точно плодущие, - подхватила  она,  обводя  взглядом
одну за другой толстые разрумянившиеся  физиономии,  которые  двоились  от
нахлынувшего на нее головокружения, разрастались от дымки,  окружавшей  их
золотым нимбом.
   - И до чего плодущие!
   Тут Джон как рявкнет:
   - Погань!.. Стрелять их... Давить сапогами! Иначе  от  них  продыху  не
будет... Уж эти мне кролики!
   Услышав это слово,  она  ожила  словно  по  волшебству.  Посмотрела  на
Эрнеста и увидела, как дернулся за стеблями хризантем его нос.  Нос  пошел
рябью  морщин,  он  дернулся  раз-другой-третий.  И  с  Торбернами   стало
твориться  нечто  непостижимое.  Золотой  стол  оборотился  пустошью,  где
пламенел цветущий дрок; гомон голосов обернулся веселой трелью  жаворонка,
звенящей в небе. В голубом небе, по  которому  неспешно  плыли  облака.  И
Торберны - все до одного - вмиг преобразились. Она поглядела на  свекра  -
плутоватого человечка в крашеных усах. Страстный коллекционер - он собирал
печатки,  эмалевые   коробочки,   всевозможные   безделушки,   уставлявшие
туалетные столики XVIII века, и рассовывал их по ящикам кабинета  подальше
от глаз жены. И тут ей открылось,  кто  он  такой  -  браконьер,  который,
припрятав под куртку фазанов  и  куропаток,  удирает  в  свой  закопченный
домишко и там украдкой варит их на треноге. Вот кто  такой  ее  свекор  на
самом деле - браконьер. А Силия  -  незамужняя  дочь,  вечно  вынюхивающая
чужие тайны, всевозможные мелочи, которые люди оберегают от чужих глаз,  -
белый хорек с красными глазками и  носом,  перепачканным  оттого,  что  он
вечно сует его куда не след.  Болтаться  в  сетке  за  плечами  охотников,
ждать, когда тебя запустят в нору, - поистине жалкая  жизнь  у  Силии,  но
кому что на роду  написано.  Вот  какой  ей  открылась  Силия.  Потом  она
перевела  взгляд  на  свекровь,   которую   они   окрестили   управляющим.
Краснолицая, низменная, самодурка - все это так, но  когда  она  стояла  и
благодарила поздравляющих, Розалинде, вернее, Лапиной свекровь открылась в
новом свете, а вместе с тем открылся и обветшалый  особняк  с  осыпающейся
штукатуркой за ее спиной, и послышались рыдания в  ее  голосе,  когда  она
благодарила своих детей (а они ненавидели ее!) за ту жизнь, которой  давно
пришел конец. Внезапно наступила тишина. Они подняли бокалы; осушили;  вот
и вечеру конец.
   - Ой, царь Лапин, не пошевели  ты  тогда  носом,  не  миновать  бы  мне
западни, - жаловалась Розалинда, когда они брели сквозь туман домой.
   - Но теперь-то тебе нечего бояться, - сказал  царь  Лапин  и  пожал  ей
лапку.
   - Нечего, - ответила она.
   И они возвратились домой парком  -  царь  и  царица  топей,  туманов  и
напоенных запахом дрока пустошей.
   Так шло время; один год; два  года.  И  однажды  зимним  вечером  -  по
прихоти случая он пришелся на годовщину  золотой  свадьбы,  только  миссис
Реджинальд Торберн уже не стало; дом сдавался внаем; и жил там теперь один
сторож - Эрнест вернулся со  службы  домой.  Они  устроились  очень  мило:
занимали полдомика над лавкой шорника в Южном Кенсингтоне,  поблизости  от
метро. Погода стояла холодная, над городом навис туман, и Розалинда сидела
у камина и шила.
   - А знаешь, что со мной сегодня приключилось? - спросила она,  едва  он
сел и протянул ноги к камину. - Перехожу я через ручей и тут...
   - Какой еще ручей? - оборвал ее Эрнест.
   - Ручей в лощине, там, где черный лес подходит к  нашему,  -  объяснила
она.
   Эрнест оторопело посмотрел на нее.
   - Что ты городишь? - спросил он.
   - Эрнест, милый, - ужаснулась она. - Царь Лапин! - и поболтала лапками,
на которых играли отблески пламени. Но нос не  дернулся.  Ее  руки  -  они
вновь стали руками - вцепились в шитье, глаза чуть не выскочили из  орбит.
Пять долгих минут она ждала, пока он превратится  из  Эрнеста  Торберна  в
царя Лапина, и все это время она  чувствовала  на  себе  страшный  груз  -
ощущение было такое, будто ей вот-вот свернут шею. Но наконец  он  все  же
обернулся царем Лапиным; нос его дернулся, и весь вечер  они,  как  у  них
повелось, бродили по лесам.
   И все же спалось  ей  плохо.  Посреди  ночи  она  проснулась  -  с  ней
творилось что-то неладное. Она закоченела, продрогла. В конце  концов  она
включила свет и поглядела на  лежащего  рядом  Эрнеста.  Он  крепко  спал.
Похрапывал. Но хоть он и храпел, нос его не шевелился. Можно подумать,  он
и вовсе никогда не дергался. А что, если он самый настоящий  Эрнест;  что,
если она и в самом деле замужем за Эрнестом? И перед ней возникла столовая
ее свекрови; и там сидели она и Эрнест, совсем  старые,  над  ними  висели
офорты, а перед ними громоздился буфет...  Они  праздновали  свою  золотую
свадьбу... Нет, этого она не могла перенести.
   - Лапин, царь Лапин! - шепнула она, и нос его, казалось,  дернулся  сам
собой. Но он продолжал спать. - Лапин, проснись! - позвала она.
   Эрнест проснулся, увидел, что она сидит на постели, и спросил:
   - Что с тобой?
   - Мне почудилось, мой кролик погиб! - заскулила она.
   Эрнест вспылил.
   - Не пори чепухи, Розалинда, - сказал он. - Ложись давай спать!
   Повернулся на другой бок. И сразу же заснул, захрапел.
   А ей не спалось. Она лежала, поджав коленки, на своей половине кровати,
совсем как зайчиха на блюде. Она выключила лампу,