их граждан, которые весьма к этому стремятся, в  своем
великодушии они прямо-таки жаждут служить своим собратьям! О да.  Недурное
дельце, приятно им  заниматься  на  досуге,  не  так  ли,  Пастор?  И  все
"мальчики" - участники и акционеры, каждый получает солидную долю  барыша,
- ведь так это делается, а, Пастор?.. Еще что  вы  тут  помните?  -  снова
выкрикнул он. - А вот я, может быть, помню, что город развалился на части,
и в страхе ждет разорения, и только и помышляет,  как  бы  отодвинуть  час
неминуемой гибели? Да-да, Пастор, я прекрасно помню все эти дела. А  между
прочим, я-то в них не  участвовал,  я  человек  маленький.  Ну  да,  -  он
укоризненно  покивал,  -  прижмешь  иной  раз  какого-нибудь  черномазого,
извлечешь толику дохода из черного квартала,  даешь  кой-какие  незаконные
ссуды,  потихоньку-полегоньку  занимаешься  ростовщичеством...  однако  же
потребностей у меня всегда было немного и  вкусы  самые  неприхотливые.  С
меня всегда хватало, ну, скажем, скромных пяти процентов в неделю. Так что
мои капиталы невелики, Пастор. Я много чего помню, но теперь мне ясно, что
я растранжирил силы и здоровье, растратил все свои  таланты  на  беспутную
жизнь, а вот благочестивые пуритане добродетельно предавали свой  город  и
служили не за страх, а за совесть погибели я разорению своих сограждан.
   Опять минута зловещего  молчания  -  и  когда  Судья  снова  заговорил,
негромко, почти небрежно, в ровном голосе его звучала насмешка:
   - Боюсь, прожил я свою жизнь в лучшем случае пустоплясом, Пастор, и  на
старости лет придется мне вспоминать одни пустяки: разных веселых  вдовиц,
которые приезжали к нам в Либия-хилл, да покер, да скаковых лошадей, карты
и кости, да  виски  всех  сортов...  короче  сказать,  всяческую  скверну,
Пастор, о которой ваш брат праведник, кто аккуратно каждую неделю ходит  в
церковь, и понятия не имеет. Так что, надо  думать,  я  стану  в  старости
утешаться воспоминаниями о своих грехах -  и  под  конец  меня,  как  всех
добрых  людей,   похоронят   среди   прочих   благодетелей   общества   на
дорогостоящем кладбище у нас на холме... Но я помню и еще  всякое  разное,
Пастор. И  ты  тоже  можешь  припомнить.  И,  может  быть,  моей  скромной
деятельностью я тоже послужил некой цели - надо же кому-то  быть  паршивой
овцой в столь достойном стаде.
   Те трое молчали, как рыбы,  не  в  силах  отвести  от  него  виноватых,
испуганных глаз,  и  каждому  казалось,  что  холодный,  невидящий  взгляд
пронизывает его насквозь. Еще минуту Судья Бленд молча стоял перед ними  -
и вот, хотя ни один мускул не  дрогнул  в  его  застывшем  лице,  в  углах
запавшего рта вновь медленно заиграла все  та  же  призрачная,  неуловимая
улыбка.
   - Доброй ночи, джентльмены, - сказал он, повернулся,  подцепил  тростью
портьеру и отодвинул в сторону. - Еще увидимся.


   Всю ночь Джордж лежал в темноте и смотрел на  скользящую  за  окном,  в
полном тревожных снов лунном безмолвии, древнюю землю  Виргинии.  Поля,  и
холмы, и ущелья, и реки, и вновь  леса,  вечная  земля,  бескрайняя  земля
Америки все скользила и скользила мимо в необъятном лунном безмолвии.
   В этой потусторонней тишине неустанно гремел поезд, оглашал  безмолвную
землю  мощным  грохотом,  слитым  из  тысяч  звуков,  будивших  в  Джордже
давние-давние воспоминания: песни из прошлого, лица из прошлого, память  о
прошлом, все то странное, безымянное и невысказанное, чем живут люди,  что
они знают и чувствуют, но не в силах высказать, ибо нет у  них  для  этого
слов  -  предания  утонувших  во  мраке  времен,  горестная   мимолетность
отмеренных каждому дней,  непостижимое  и  вечно  тревожащее  чудо  жизни.
Вновь, как когда-то, все свои детские годы, слышал он грохот  колес,  звон
колокола, заунывный паровозный свисток, и ему вспоминалось,  как  долетали
до него эти звуки с берега реки, с окраины захолустного городка, и  всякий
раз  тревожили  его  мальчишескую  душу,  без  слов  пророчили  буйные   и
таинственные радости, щедро сулили новые страны, утро  и  далекий  сияющий
город. А сейчас одинокий вопль могучего поезда  тем  же  неведомым  языком
говорил ему о возвращении. Ибо он возвращался домой.
   Затаенный  ужас,  с  каким  он  в  этот  вечер  лег  спать,   печальное
предчувствие перемен, что  ждут  его  в  родном  городе,  и  мрачная  тень
предстоящих назавтра похорон, - все словно сговорилось против него, и  ему
уже страшно возвращаться домой, а ведь  за  годы,  проведенные  в  дальних
краях, он так часто с надеждой и с восторгом мечтал  вернуться.  Но  вышло
совсем, совсем по-другому. Он все  еще  пока  безвестный  преподаватель  в
одном из нью-йоркских институтов, книга его пока что не увидела  света,  и
ни  по  каким  меркам,  принятым  в  его  родном  городе,  "удачливым"   и
"преуспевающим" его не назовешь. При этой мысли Джордж  вдруг  понял,  что
для него едва ля не самое страшное -  безжалостный  оценивающий  взгляд  и
строгий суд этого крохотного городка.
   Ему приходили на ум  долгие  годы,  проведенные  вдали  от  дома,  годы
скитаний по многим городам и странам. Вспоминалось, как часто он  думал  о
доме, думал так страстно, так самозабвенно, что стоило закрыть глаза  -  и
перед ним вставали каждая улица, и каждый дом, и  лица  людей,  без  счету
всплывали в памяти их слова и рассказы и все  хитросплетения  человеческих
судеб. Завтра он увидит все это снова  -  и,  кажется,  лучше  бы  ему  не
приезжать.  Запросто  можно  было  бы  отговориться  работой,  неотложными
делами. Да и глупо в конце концов так волноваться из-за этого городишки.
   Но почему же его всегда так неодолимо тянуло домой, почему он так много
думал о родном городе и помнил  его  с  такой  ослепительной  яркостью  до
мельчайшей черточки, если это все не важно? Не оттого ли, что этот городок
в кольце вечных гор - единственный родной ему уголок на земле? Он и сам не
знал. Знал только, что годы текут,  как  река,  и  наступает  день,  когда
человек возвращается домой.
   А поезд все мчался по залитой лунным светом земле.



        6. ВОЗВРАЩЕНИЕ

   На  другое  утро,  выглянув  в  окно,  Джордж  увидел  горы.  Огромные,
колдовские, они высились в синеве, и вдруг  дохнуло  прохладой,  искристый
воздух пьянил, и сиял, и сверкал. Высоко вздымались могучие исполины,  все
в непролазных зеленых чащах, иссеченные расселинами и  ущельями,  мелькали
головокружительные кручи, откосы, внезапные обрывы и  пропасти.  Крохотные
хижины лепились то сбоку, на крутизне,  то  -  совсем  игрушечные,  словно
нежилые, - далеко внизу, на дне ущелий. Медленно, трудно  взбирался  поезд
все выше, навстречу извечной тишине земли, вкрадчиво  льнул  к  изгибам  и
извивам горных склонов, и вдруг Джордж словно заново обрел что-то  близкое
и далекое, чужое и несказанно родное,  что  знал  давным-давно,  -  и  ему
почудилось, будто он вовсе никогда и не уезжал от этих гор и  все,  что  с
ним было за годы, которые он провел от них вдали, только приснилось.
   Наконец по отлогому изгибу пути поезд скользнул к знакомой  станции.  И
еще не успел он остановиться, как Джордж,  неотрывно  смотревший  в  окно,
увидал на платформе Рэнди Шеппертона с  сестрой,  они  его  ждали.  Рэнди,
рослый и с виду настоящий силач, нетерпеливо переминаясь с ноги  на  ногу,
шарил глазами по окнам вагонов - искал его, Джорджа. Маргарет  -  крепкая,
широкая в кости, стояла твердо,  упористо,  скрестив  руки  на  животе,  и
зорко, быстро, испытующе заглядывала в  каждое  окно.  И  когда  Джордж  с
чемоданом в руке соскочил со ступенек спального вагона и  через  блестящие
рельсы и щебенку, насыпанную между шпалами, зашагал к платформе  напротив,
он внезапно каким-то чутьем, отчужденно и вместе  привычно  понял,  какими
словами они сейчас его встретят.
   Они его увидели. Маргарет что-то взволнованно сказала брату и  замахала
рукой. И вот Рэнди бежит к нему, радушно протягивая широкую ладонь,  и  на
бегу звучным тенором выкликает приветственные слова.
   - Здорово, друг! - кричит он. - Как живешь? Давай лапу!  -  громко,  от
души говорит он и стискивает руку Джорджа. - Рад тебя видеть, Обезьян!
   Сыпля еще какими-то возгласами,  он  потянулся  за  чемоданом  Джорджа.
Завязалась неизбежная в  таких  случаях  добродушная  перепалка,  и  через
минуту Рэнди с торжеством ухватил чемодан, и  они  зашагали  к  платформе,
причем Рэнди на все протесты друга пренебрежительно отвечал:
   - Да брось ты, ради бога! Погоди,  когда-нибудь  я  нагряну  в  славный
город Нью-Йорк к тебе в гости, и тогда изволь, таскай мой багаж... А вот и
Маргарет! - прибавил он, когда они поднялись на противоположную платформу.
- Знаешь, как она тебе рада!
   Маргарет ждала его с широчайшей улыбкой на простодушном лице. В детстве
они были соседями и росли бок о бок, почти как брат с сестрой.  По  правде
говоря, одно  время  десятилетнего  Джорджа  и  двенадцатилетнюю  Маргарет
соединяла трогательная детская любовь - та самая,  когда  оба  клянутся  в
верности до гроба и ничуть не сомневаются, что, как только вырастут, сразу
поженятся. Но с годами все переменилось. Джордж уехал,  а  Маргарет  после
смерти родителей стала заботиться о Рэнди; она и  по  сей  день  вела  его
хозяйство и так и не вышла замуж. Сейчас она приветливо улыбалась Джорджу,
рослая, полногрудая, от нее веяло веселым добродушием, и все же во всем ее
облике он смутно почувствовал что-то от  старой  девы  -  и  в  нем  вдруг
всколыхнулась жалость и былая нежность.
   - Здравствуй, Маргарет! - сказал он взволнованно, у  него  даже  слегка
перехватило горло. - Как живешь, Маргарет?
   Они обменялись рукопожатием, и он неуклюже поцеловал ее в щеку.  Потом,
покраснев от радости, Маргарет отступила  на  шаг  и  оглядела  Джорджа  с
добродушно-насмешливым  видом,  с  каким,  бывало,  поддразнивала  его   в
детстве.
   - Ну, что ж! Ты не очень изменился, Джордж! Пожалуй, стал поплотней,  а
все-таки узнать можно!
   Потом, понизив  голос,  они  заговорили  о  тете  Мэй  и  о  похоронах,
неловкими, вымученными словами, как  люди  всегда  говорят  о  смерти.  И,
исполнив этот долг, немного  помолчали,  прежде  чем  вновь  стать  самими
собой.
   Мужчины переглянулись и заулыбались. Когда  они  были  юнцами,  Джорджу
казалось, что Рэнди - вылитый  Меркуцио.  Небольшая,  точеная,  прекрасной
формы голова, густые светлые волосы; редкостное прирожденное  изящество  в
каждом движении жилистого, но легкого и стремительного тела; и весь  он  -
живой как ртуть, жизнерадостный  дух,  ясный  ум,  острый  и  точный,  как
тончайший толедский клинок. Таким Рэнди показал себя и  в  колледже  -  не
только превосходно учился, но стяжал лавры отличного пловца и защитника  в
футбольной команде.
   Но что с ним сделало время? Джордж почувствовал ком в горле.  Худощавое
точеное лицо Рэнди прорезали глубокие складки, и годы оставили белый  след
на висках. Волосы  уже  редели,  надо  лбом  с  двух  сторон  обозначились
залысины, от уголков глаз тянулась сеть тонких морщинок. Джорджу и грустно
и даже как-то совестно стало оттого, что друг выглядел таким постаревшим и
измученным. Но всего сильней его поразили глаза  Рэнди.  Прежде  они  были
ясные, смотрели на мир зорко, спокойно и уверенно, а теперь в них  таилась
тревога, какая-то неотвязная забота глодала его даже в эти  минуты,  когда
он искренне радовался встрече со старым другом.
   Так они стояли здесь втроем, а по  платформе  неторопливо  приближались
Джарвис Ригз, Пастор Флэк и мэр, занятые каким-то интересным разговором  с
одним из видных местных агентов по продаже недвижимости, который явился их
встречать. Рэнди издали завидел эту компанию и, не  переставая  улыбаться,
подмигнул Джорджу и ткнул его в бок.
   - Ага, сейчас тебе достанется! - крикнул он по-озорному, совсем  как  в
мальчишеские годы. - В любой час - от  зари  и  до  трех  ночи  -  никаких
запрещенных приемов, все средства хороши! Они только тебя и ждут! -  И  он
насмешливо фыркнул.
   - Кто ждет? - спросил Джордж.
   - Ого-го! - веселился Рэнди. - Да провалиться мне, сейчас они изобразят
тут же на месте торжественную встречу и  возьмут  тебя  за  глотку  -  все
разбойники по недвижимости, сколько их есть у нас в городе!  Старая  кляча
Барнс, живодер Мак Джадсон, хорек Тим Уогнер, дьявол  Промоутер  и  старый
упырь Симс из Арканзаса, душитель вдов и сирот, - все тут как тут! - Рэнди
ехидничал вовсю. - Она им сказала, что ты - подходящий покупатель, вот они
тебя и дожидаются! Теперь твой черед! - заорал он. - Она им  сказала,  что
ты едешь домой, и сейчас они бросают жребий, кому содрать с тебя рубаху, а
кому штаны! Ха-ха! - И он снова ткнул друга в бок.
   - Ничего они с  меня  не  сдерут,  -  засмеялся  Джордж.  -  С  меня  и
содрать-то нечего.
   - Не важно! - орал Рэнди. - Если у тебя  найдется  лишняя  пуговица  на
вороте, они ее схватят вместо первого взноса, а потом - ха-ха! - с  годами
в уплату запросто отберут у тебя запонки, носки и подтяжки!
   Он покатывался со смеху, такое изумленное лицо было  у  Джорджа.  Потом
встретил укоризненный взгляд сестры, ткнул и ее локтем в  ребра,  так  что
она сердито вскрикнула и ударила его по руке.
   - Ты что, Рэнди? - сказала она с досадой.  -  Честное  слово,  ты  себя
ведешь, как безмозглый дурак! Просто дурак безмозглый!
   - Ха-ха! - опять заорал Рэнди.  И  спокойно,  но  все  еще  с  усмешкой
прибавил: - Пожалуй,  придется  тебя  устроить  на  ночь  в  комнатке  над
гаражом, Обезьян, дружище. У нас ведь только одна комната  для  гостей,  а
тут как раз приехал  Дейв  Меррит.  -  Имя  Меррита  он  назвал  с  ноткой
почтительности в голосе, но потом продолжал небрежно: - А  если  хочешь  -
хо-хо!  -  у  миссис  Чарлз  Монтгомери  Хоппер  есть  премилая  свободная
комнатка, и она будет только рада заполучить тебя в гости!
   При имени этой дамы Джордж смущенно  поежился.  Слов  нет,  она  весьма
достойная  особа  и  он  прекрасно  ее  помнит,   но   вовсе   не   жаждет
останавливаться  в  ее  пансионе.  Маргарет  посмотрела  ему  в   лицо   и
рассмеялась.
   - Что, не повезло тебе? Это ж надо, блудный сын возвращается  домой,  а
мы ему предлагаем выбор - гараж или миссис Хоппер?  Да  разве  это  жизнь,
скажи на милость?
   - Нет-нет, я не против!  -  возразил  Джордж.  -  Гараж  -  это  просто
роскошно. И потом... - все трое опять с веселой нежностью  улыбались  друг
другу, они слишком давно и хорошо друг друга знали и понимали  без  лишних
слов, - если я стану по ночам куролесить, так не разбужу вас,  когда  буду
возвращаться... А кстати, кто такой мистер Меррит?
   - Видишь ли... - Теперь Рэнди, казалось, обдумывал и  взвешивал  каждое
слово. - Это... это очень важный человек в нашей фирме... мое  начальство,
понимаешь? Он объезжает отделения Компании в  разных  городах,  проверяет,
все ли в порядке. Отличный парень. Он тебе понравится, - серьезно докончил
Рэнди. - Мы ему про тебя рассказывали, и он хочет с тобой познакомиться.
   - Мы так и знали, что ты не обидишься, - сказала Маргарет. - Понимаешь,
это деловые отношения, мы его подчиненные, и, конечно,  надо  быть  с  ним
полюбезнее. - Но такая расчетливость была  слишком  чужда  ее  открытой  и
радушной натуре, и она прибавила: - Мистер Меррит неплохой человек. Мне он
нравится. Мы рады, что он у нас остановился.
   - Дейв отличный парень,  -  повторил  Рэнди.  -  И  он  хочет  с  тобой
познакомиться, это уж точно... Ну что ж, -  продолжал  он,  и  взгляд  его
снова стал озабоченным, - если тут больше  делать  нечего,  пойдемте.  Мне
пора назад в контору. Меррит наверняка уже там. Пожалуй, я довезу  вас  до
дому и оставлю, а после увидимся.
   Так и договорились, Рэнди еще разок улыбнулся, -  беспокойной  улыбкой,
подумалось Джорджу, - подхватил чемодан и торопливо зашагал через перрон к
своей машине, стоявшей поодаль у обочины.


   В день похорон Джорджу Уэбберу показалось, что старый деревянный домик,
который давным-давно построил своими  руками  отец  тети  Мэй  и  его  дед
Лафайет Джойнер, ничуть не изменился с тех пор, как он, Джордж, жил  здесь
мальчишкой. Дом был все тот же, прежний. И,  однако,  он  словно  бы  стал
меньше, в памяти Джорджа он не был таким убогим и жалким.  Он  выходил  не
прямо на улицу, а стоял немного в глубине, по одну  его  сторону  был  дом
Шеппертонов, по другую - огромный кирпичный  домина,  где  жил  дядя  Марк
Джойнер. Вдоль всей улицы выстроились автомобили, почти сплошь  -  древние
расхлябанные колымаги, заляпанные рыжей  глиной  горных  дорог.  Во  дворе
перед домом тесными кучками стояли  мужчины  и  серьезно  переговаривались
вполголоса; все они, с непокрытыми головами, в  чопорных  черных  парадных
костюмах, казались оробело-смущенными и скованными.
   В крохотных комнатках набилось битком народу, перед  лицом  смерти  все
притихли, только снова и снова кто-нибудь  сдавленно  кашлял,  приглушенно
всхлипывал  иди  сморкался.  Здесь  было  много  Джойнеров,  три  дня  они
съезжались с гор - старики и старухи, на чьих лицах лежал отпечаток тяжких
трудов и забот, двоюродные братья и сестры тети Мэй, дальние  родственники
и свойственники. Иных Джордж видел  впервые,  но  во  всех  узнавал  племя
Джойнеров - по выражению вечной скорби и еще по особенной складке поджатых
губ, словно они с угрюмым торжеством бросали вызов смерти.
   В комнатушке, где при свете керосиновой лампы, перед зыбким огнем очага
сиживала зимними вечерами  тетя  Мэй  и  рассказывала  маленькому  Джорджу
нескончаемые истории смерти и скорби, лежала она теперь  в  черном  гробу,
который еще не закрывали, чтобы все могли  на  нее  наглядеться.  И,  едва
переступив порог, Джордж понял, что, по крайней мере,  в  одном  отношении
тетя Мэй, одержимая при жизни, восторжествовала и после смерти. Весь  свой
век эта целомудренная старая дева трепетала и ужасалась при  одной  мысли,
как бы вдруг когда-нибудь какой-нибудь мужчина случайно не увидел хотя  бы
кусочек ее тела. Старея, она все больше думала о  смерти  -  и  ее  терзал
страх и стыд, что кто-то может увидеть ее  обнаженной,  когда  она  умрет.
Поэтому похоронных дел мастера внушали ей ужас,  и  она  заставила  своего
брата Марка и его жену Мэг торжественно пообещать ей, что ни один  мужчина
не увидит ее мертвого тела без одежды, что обряжать ее будут одни женщины,
а главное - что ее не станут бальзамировать. И вот уже три  дня,  как  она
умерла - три долгих жарких знойных дня, - и какая это мрачная,  но  весьма
подходящая развязка, подумалось Джорджу: в пору его детства в этом домишке
все разило смертью заживо, а напоследок останется в памяти зловоние  самой
доподлинной смерти.
   Марк Джойнер сердечно пожал племяннику руку и сказал, как он  рад,  что
Джорджу удалось приехать. Марк держался просто, со спокойным достоинством,
которое яснее слов говорило о тихой скорби, ведь он всегда искренне  любил
старшую сестру. Но его жена Мэг, которая пятьдесят лет кряду вела  нудную,
непрестанную  войну  с  тетей  Мэй,  теперь  разыгрывала  самую  неутешную
плакальщицу и явно наслаждалась этой новой ролью.  Во  время  нескончаемой
заупокойной службы, пока баптистский проповедник резким  гнусавым  голосом
воздавал покойнице хвалы и перебирал шаг за шагом всю ее жизнь, Мэг  то  и
дело разражалась громкими рыданиями  и,  широким  жестом  откинув  длинный
траурный креп, утирала платком опухшие, покрасневшие глаза.
   С бездумной черствостью завзятого фарисея проповедник длинно и  ненужно
пересказывал старый семейный скандал. Говорил  о  том,  как  отец  Джорджа
Уэббера покинул свою  жену,  Эмилию  Джойнер,  ради  бесстыдного  грешного
сожительства с другой  женщиной,  и  как  Эмилия  вскоре  скончалась,  ибо
"разбитое сердце свело ее в могилу". О том, как "брат Марк Джойнер  и  его
богобоязненная супруга Мэгги Джойнер", исполнясь праведным гневом, пошли в
суд и вырвали осиротевшего мальчика из-под  опеки  грешника  отца;  и  как
"добрая женщина, что покоится сейчас перед нами", взяла на себя  попечение
о сыне сестры и воспитала его по-христиански. И он рад  видеть,  продолжал
оратор,  что  молодой  человек,  на  коего  обращено  было  сие  достойное
милосердие, вернулся домой, чтобы отдать последний долг  той,  кому  столь
многим обязан.
   Так  он  разглагольствовал,  и  все  это  время   Мэг   всхлипывала   и
захлебывалась, изображая неутешную скорбь, а  Джордж  сидел,  не  поднимая
глаз, и то кусал губы, то до боли стискивал челюсти, и пот градом  катился
по его лицу, багровому от стыда, злости и омерзения.


   День уже  клонился  к  вечеру,  и  наконец-то  служба  кончилась.  Люди
выходили из дома, рассаживались по машинам, и длинная  процессия  медленно
двинулась к кладбищу. С огромным облегчением Джордж улизнул  от  ближайших
родичей, подошел к Маргарет  Шеппертон,  и  они  вдвоем  сели  в  одну  из
заказанных закрытых машин.
   Автомобиль уже  готов  был  тронуться  и  занять  свое  место  в  общей
веренице, и тут  какая-то  женщина  распахнула  дверцу  и  подсела  к  ним
третьей. Это оказалась миссис Делия  Флад,  старинная  подруга  тети  Мэй,
Джордж знал ее всю свою жизнь.
   - А, здравствуй, юноша, - сказала она Джорджу,  забираясь  в  машину  и
садясь с ним рядом. - Вот бы гордилась твоя тетка Мэй, если б  знала,  что
ты прикатил домой в такую даль к ней на похороны. Мэй всегда была  о  тебе
самого высокого мнения, сынок. -  Она  рассеянно  кивнула  Маргарет.  -  Я
увидала, что у вас тут есть свободное место. Не пропадать же ему,  говорю.
Сяду да и поеду. Чего церемонии разводить. Все равно  кому-то  ехать,  так
отчего бы и не мне.
   Делия Флад была  бездетная  вдова  более  чем  зрелых  лет,  низенькая,
плотная и крепкая, с черными как  смоль  волосами,  пронзительными  карими
глазками  и  неугомонным  языком.  Вцепится  мертвой  хваткой  в   первого
встречного - и говорит, говорит, душит  какими-то  нудными  историями  без
начала  и  конца.  Женщина  состоятельная,   она   больше   всего   любила
распространяться  о  недвижимом  имуществе.  Еще  задолго   до   нынешнего
земельного бума, безудержной спекуляции и  бешеного  роста  цен  она  была
просто  помешана  на  купле-продаже  земельных  участков  и  весьма  тонко
разбиралась в их стоимости. Некое шестое  чувство  неизменно  подсказывало
ей, в каком направлении  станет  расти  город,  и  когда  ее  предсказания
сбывались, почти всегда оказывалось,  что  она  завладела  самыми  лучшими
участками и теперь может перепродать их с немалой для себя  выгодой.  Жила
она просто и скромно, но слыла богачкой.
   Несколько минут миссис  Флад  хранила  задумчивое  молчание.  Но  когда
похоронная процессия медленно двинулась по улицам Либия-хилла,  она  стала
бросать быстрые взгляды то в правое, то в левое окно и вскоре, без  всяких
предисловий, принялась рассказывать своим спутникам историю каждого дома и
владения, мимо которого они проезжали. Это было однообразно,  до  одурения
подробно и утомительно. Она болтала без передышки,  коротко,  беспорядочно
взмахивая рукой, и если изредка на миг  смолкала,  то  лишь  затем,  чтобы
важно покивать в знак одобрения собственным речам.
   - Понимаете, да? - говорила она и убежденно кивала сама себе, нимало не
заботясь, слушают ее или нет,  благо  сидят  какие-то  истуканы  на  ролях
слушателей. - Понимаете, что они тут задумали учинить,  да?  Ну,  как  же,
Фред Барнс, Рой Симс и Мак Джадсон, вся эта шатия -  ну,  как  же!  Да-да!
Постойте-ка! - воскликнула она, сосредоточенно хмуря брови. - Я же про это
читала, так? Это ж было в газете... ну да,  ну  да...  неделю  назад  или,
может, две... про то, как они надумали снести  весь  этот  квартал,  а  на
месте старых домов построить роскошный гараж, в наших краях такого еще  не
бывало! Понимаете, громаднейший гараж, целый квартал  займет,  а  над  ним
шикарный домина, восемь этажей, и второй этаж тоже отведут  под  машины  и
станут сдавать помещения докторам под прием больных... да-да, как же, а на
самом верху, на крыше, даже разобьют сад и устроят  большой  ресторан.  Им
все это  влетит  в  полмиллиона  долларов,  да  еще  с  хвостиком,  каждый
квадратный фут обойдется в две тысячи! - восклицала она. - Тьфу, пропасть!
Это ж цены для Главной улицы... За такие деньги можно в самом центре землю
отхватить. Сказала бы я им, что к чему, да куда  там...  -  она  легонько,
презрительно качает головой, - нет, дудки! Им только здесь землю  подавай,
ничего другого не хотят. Ну  и  потеряют  все  до  последней  рубашки,  их
счастье, если сами целы останутся!
   Джордж и Маргарет не отозвались ни словом, но Делия Флад словно этого и
не  заметила  и,  когда  процессия,  проехав   по   мосту,   свернула   на
Престон-авеню, продолжала гнуть свое:
   - Поглядите-ка вон на тот дом и участок при нем. Два года  назад  я  за
него заплатила двадцать пять тысяч, а сейчас ему цена все пятьдесят  и  ни
пенни меньше. Да-да, и уж я эту  цену  возьму.  Тьфу,  пропасть!  Нет,  вы
слушайте! - Она энергично замотала головой. - Меня-то им не облапошить!  Я
сразу поняла, что у него на уме. Да! Мак Джадсон  ко  мне  приходил,  так?
Хотел со мной сторговаться, так? Ну как же, еще в  начале  апреля.  -  Она
нетерпеливо отмахнулась, будто это должно быть известно всем и каждому.  -
И вся шайка с ним заодно, он за них и действует,  ясно,  как  дважды  два.
"Вот что я вам скажу, - говорит. - Мы, говорит, знаем, вы женщина деловая,
проницательная, мы вас высоко ставим, войдите с нами в компанию, вот, мол,
я вам отдам три отличных участка на Сосновой дороге в Риджвуде, а вы мне -
этот дом и участок на Престон-авеню. Вам, говорит, в  это  дело  ни  цента
вкладывать не надо. Это, говорит, честный обмен, так на так, просто мы  не
хотим, чтоб вы остались в стороне". А я ему: "Что ж, говорю, очень мило  с
вашей стороны, Мак, спасибо за любезность. Хотите, говорю,  получить  этот
дом и мой участок на Престон-авеню - отчего ж, извольте. Цена моя, говорю,
вам известна - пятьдесят тысяч". И так напрямик и спрашиваю - а ваши, мол,
риджвудские участки почем? А он мне: "Да как,  мол,  сказать.  Я,  мол,  в
точности не знаю, сколько они  сейчас  стоят.  Цены  на  землю  все  время
растут". А я гляжу ему прямо в глаза и говорю: "Так вот, говорю, Мак, я-то
знаю цену этим участкам, они сейчас  не  стоят  и  того,  что  вы  за  них
заплатили. Город растет не в ту сторону. И ежели хотите получить этот  дом
и участок, говорю, выкладывайте наличные и  получайте.  А  меняться  я  не
стану". Так я сказала, и, понятно, на том дело и кончилось. Больше он  про
это не заговаривал. Да-да, я сразу поняла, что у него на уме.
   Приближаясь к кладбищу, вереница машин миновала перекресток - немощеная
дорога вела меж полей вверх, к редким  сиротливым  соснам.  Там,  где  эта
дорога вливалась в шоссе, по обе стороны ее стояли два столба из  тесаного
гранита - ими отметили как бы вход в прекрасный, еще не построенный город,
что величаво поднимется здесь на холмах, волнами откатившихся  от  реки  к
зеленым чащам. Но пока о грядущем великолепии свидетельствовали одни  лишь
эти пышные врата да вбитый среди поля шест и на нем доска с надписью.
   - А? Что такое? - испуганно вскрикнула миссис Флад. - Что там написано?
   Все вытянули шеи, пытаясь на ходу разобрать надпись, и Джордж  прочитал
вслух:

   "Риверкрест.
   В честь всех жителей здешнего края
   и во славу нового и лучшего города,
   который они здесь воздвигнут".

   Миссис Флад выслушала это с явным удовольствием. Она медленно наклонила
голову в знак совершенного согласия.
   - Ага! - сказала она. - Так оно и будет.
   Маргарет подтолкнула Джорджа локтем в бок и наклонилась  к  самому  его
уху.
   - "В честь"! - презрительно прошептала она и продолжала жеманным  тоном
светской дамочки. - Не правда ли, как мило? В честь того, что вас  возьмут
за горло и обдерут как липку.
   По дороге, огибающей кладбище, процессия медленно втянулась в ворота  и
наконец остановилась близ округлой вершины холма, пониже  места  упокоения
Джойнеров. В одном углу этого участка росло огромное  рожковое  дерево,  и
под его сенью издавна хоронили всех Джойнеров. Тут стоял семейный памятник
- тяжелая  квадратная  глыба  чугунно-серого,  до  блеска  отполированного
гранита, на лоснящейся  глади  его  выступали  буквы:  "Джойнер".  По  обе
стороны этой главной надписи - имена и  даты  рождения  и  смерти  старика
Лафайета и его жены; а вокруг серой  гранитной  глыбы  на  пологом  склоне
рядами располагались могилы детей Лафайета. На каждой - памятник  поменьше
и на нем, под именем и датами, вырезан прописью какой-нибудь  трогательный
стишок.
   С краю этого семейного кладбища мрачно зияла  свежевырытая  яма,  рядом
осыпалась комьями  горка  желтой  глины.  Выше,  на  склоне  холма,  ждали
расставленные рядами складные стулья. К ним и направлялись теперь все, кто
вылезал из машин.
   Марк, Мэг и все прочие Джойнеры заняли передние ряды, Джордж с Маргарет
и миссис Флад, которая по-прежнему не отставала от них, сели  в  последнем
ряду. Все остальные - друзья, дальние родственники  и  просто  знакомые  -
стали кучками позади.
   Напротив кладбища густо зеленели, примерно мили на две, поросшие  лесом
холмы и лощины, они спускались к извилистой речке, а как раз напротив,  на
другом  берегу,  располагался  самый  центр  города,  деловая  его  часть.
Отчетливо видны были шпили и дома - и  старые  постройки,  и  великолепные
новые здания: гостиницы, учреждения и конторы,  гаражи,  церкви,  а  среди
знакомых очертаний, дерзко сверкая, вздымались леса и бетонные стены новых
строений. Это было великолепное зрелище.
   Провожающие занимали свои места и ждали, пока несущие  гроб  одолеют  с
этой ношею последний медленный и тяжелый подъем на вершину  холма,  а  тем
временем миссис Флад, сложив руки  на  коленях,  пристально  рассматривала
город.   Потом   принялась   задумчиво   качать   головой,   сожалеюще   и
неодобрительно поджала губы и сказала словно бы про себя:
   - Гм, гм, гм! Плохо дело, плохо, плохо дело!
   - Что такое, миссис  Флад?  -  перегнувшись  к  ней,  шепотом  спросила
Маргарет. - Что плохо?
   - Да вот, что такое место выбрали под кладбище, - с сожалением  сказала
та. Она говорила таким театральным шепотом, что все вокруг слышали  каждое
слово. - Только вчера я говорила Фрэнку Кэндлеру - надо же, два самолучших
участка, где бы городу строиться,  а  их  взяли  и  отдали  черномазым  да
покойникам! Вот ведь что сделали! А я всегда говорила - два лучших участка
под застройку, с самым  отличным  видом,  это  Черный  поселок  и  Верхнее
кладбище. Я им сто лет назад могла это растолковать, да они бы сами  могли
понять,  если  б  видели  хоть   немного   подальше   собственного   носа:
когда-нибудь наш город станет расти, и эта земля  подскочит  в  цене.  Ну,
скажите на милость!  Когда  присматривали  участок  на  кладбище,  почему,
скажите на милость, не выбрали хоть Бакстон-хилл? И вид  там  отличный,  и
земле не та цена. А тут, - все громче шептала она, - тут же самое  что  ни
на есть подходящее место для застройки! Для жилья лучше не  придумаешь.  А
насчет черномазых -  я  всегда  говорила,  им  же  будет  лучше,  если  их
переселить в низину, что возле станции. Теперь-то, конечно, поздно, ничего
не поделаешь, а только тут крепко ошиблись! - докончила  она  все  тем  же
шепотом и покачала головой. - Я-то всегда это знала!
   - Да, наверно, вы правы, - прошептала Маргарет. - Я раньше  никогда  об
этом не думала, но, наверно, вы правы, - и подтолкнула  Джорджа  локтем  в
бок.
   Гроб поставили, и проповедник уже читал краткую, волнующе торжественную
последнюю молитву. Медленно опустили гроб в могилу. И когда черной  крышки
не стало видно, Джорджа пронзила такая острая, не выразимая словами  боль,
такая горечь, какой он никогда еще  не  испытывал.  Но  и  в  тот  миг  он
понимал, что это не скорбь о тете Мэй. Это мучительная  жалость  к  самому
себе и ко всем людям на свете, оттого что человеку даны  считанные  дни  и
так ничтожно мала жизнь человеческая, слишком быстро наступает  неизбежная
тьма и нет ей конца. И еще: вот не стало  тети  Мэй,  во  всей  родне  нет
больше ни одного близкого ему человека, и теперь он ясней прежнего ощутил,
что завершилась  некая  эпоха  в  его  жизни.  Перед  ним,  как  пропасть,
разверзлось будущее,  и  на  миг  его  охватили  ужас  и  отчаяние,  точно
заблудившегося ребенка, ведь оборвалась последняя нить, что связывала  его
с родным краем, и он теперь бездомный, одинокий,  лишенный  корней,  и  на
всей огромной планете нет двери, которая открыта ему, нет дома, который он
мог бы назвать своим.
   Люди уже отходили от могилы, медленно шли к своим машинам. Но  Джойнеры
не вставали с мест, пока не легла на могильный холмик и  не  была  примята
поплотней  последняя  лопата  земли.  Тогда  лишь,  исполнив  свой   долг,
поднялись и они. Иные стояли тут же и негромко, протяжно переговаривались,
другие пошли бродить среди  памятников,  наклонялись,  читали  надписи,  а
потом выпрямлялись и вспоминали вслух какой-нибудь забытый случай из жизни
какого-нибудь забытого Джойнера. Но наконец и они тоже стали расходиться.
   Джорджу не хотелось возвращаться вместе с ними, волей-неволей  пришлось
бы слушать, как они судят и рядят о тете Мэй, перебирают по  зернышку  всю
ее жизнь; и он взял Маргарет под руку  и  повел  через  гребень  холма  на
другую его сторону. Они молча постояли  здесь  в  косых  лучах  заходящего
солнца, глядя, как огромный огненный шар опускается за край далеких гор. И
величественная красота заката, и тихое присутствие женщины рядом  принесли
встревоженной душе Джорджа мир и успокоение.


   Они вернулись к могиле; кладбище уже обезлюдело, но, подходя к  участку
Джойнеров, они увидели Делию Флад - она еще ждала их. Они совсем  про  нее
забыли, а ведь она и не могла уехать без них: на усыпанной гравием  дороге
у подножья холма  оставалась  только  одна  машина,  наемный  шофер  спал,
прикорнув  за  рулем.  Миссис  Флад  ходила  среди  могил,   то   и   дело
останавливалась, наклонялась и при быстро меркнущем свете  вглядывалась  в
какую-нибудь надгробную надпись. Потом стояла в  раздумье  и  смотрела  за
реку, на город, где уже вспыхивали, мигая, первые  огни.  Когда  Джордж  с
Маргарет подошли, она обернулась к ним как ни в чем не бывало, будто и  не
заметила их отсутствия, и заговорила,  по  своему  странному  обыкновению,
отрывочно, наудачу выдергивая слова из потока мыслей, известных только  ей
самой.
   - Надо же, взял и перетащил ее на другое  место,  -  задумчиво  сказала
она. - Надо же человеку дойти до  этакого  бессердечия.  У-у!  -  Ее  даже
передернуло от отвращения. - Кровь стынет в жилах, как подумаю! И ведь все
ему говорили, все тогда говорили - надо же, ни капли жалости  в  человеке,
взять и перетащить ее с того места, где ее похоронили!
   - О ком это вы,  миссис  Флад?  -  рассеянно  спросил  Джордж.  -  Кого
перетащили?
   - Да Эмилию, кого же еще, твою мать, мальчик! - нетерпеливо  отозвалась
она и взмахом руки указала на источенный временем и непогодой камень.
   Джордж наклонился и прочел знакомую надпись:

   "Эмилия Уэббер, урожденная Джойнер"

   и вырезанные под датами рождения и смерти стихи:

   Голоса знакомого не слышно,
   И не видно милого лица,
   Дух ее вознесся в область вышнюю,
   Ангелов узрит он и Творца.
   Нам остались слезы и рыдания,
   И одна лишь радость впереди -
   Вновь ее обнимем в час свидания
   В царстве божием на небеси.

   - С этого и началось переселение! - говорила миссис Флад. - Никто бы  и
не додумался тут хоронить, если б  не  Эмилия.  И  вот,  пожалуйста!  -  с
досадой выкрикнула она. - Женщина уж  год  как  померла  и  успокоилась  в
могиле, и тут он возьми да и вбей себе в голову, что надо перенести ее  на
другое место, и никакими уговорами его не проймешь! Как же, как  же,  твой
дядюшка Марк Джойнер  -  он  такой!  Его  разве  переспоришь!  -  с  жаром
вскричала она, будто впервые изумляясь такому открытию. - Ну как  же,  еще
бы! В ту пору как раз у них была вся  эта  передряга  из-за  твоего  отца,
мальчик. Он бросил Эмилию и ушел к той, к другой  женщине...  Но  уж  я-то
должна отдать ему справедливость. - Она  решительно  закивала  головой.  -
Когда Эмилия померла, Джон Уэббер  поступил  как  порядочный,  он  ее  сам
схоронил - сказал, она ему жена,  и  схоронил.  Купил  участок  на  старом
кладбище, там ее и положил. А потом, больше года прошло, -  ты  же  и  сам
знаешь, мальчик, - и тут Марк Джойнер разругался из-за тебя с твоим  отцом
- кому тебя воспитывать, - и подал в суд, и выиграл! Ну как же, вот  тогда
Марк и вбил себе в голову, что прах  Эмилии  надо  перенести.  Сказал,  не
допустит, чтоб его сестра лежала в земле Уэбберов! Понятно, у него уже был
этот участок, тут, на холме, никому сроду и в  голову  не  приходило  сюда
забираться. Тут только маленький частный участочек  был,  несколько  семей
тут хоронили своих, вот и все.
   Она  помолчала,  поглядела  задумчиво  вдаль,  на  город,  потом  вновь
заговорила:
   - Твоя тетка Мэй - она пробовала с Марком потолковать, но это было  все
равно как горох об стену. Она мне тогда все и  рассказала.  Да  нет,  куда
там! -  Миссис  Флад  решительно  затрясла  головой.  -  Раз  уж  ему  что
вздумалось, его ни на волос не сдвинешь! Она ему говорит: "Послушай, Марк,
эдак не годится. Где Эмилию схоронили, там ей и надо оставаться". Очень не
по душе ей была его затея. "У покойников, говорит она ему, тоже есть  свои
права. Где дерево упало, там ему и лежать", - вот как она ему сказала. Так
нет же! И слушать не стал, никто не мог его переспорить. "Пускай, говорит,
хоть и сам помру, а уж ее перехороню! Все равно перехороню, ежели придется
- сам, своими руками гроб выкопаю, и на своем горбу через реку перенесу, и
на холм втащу! Вот где она будет лежать, говорит, и больше  ты  ко  мне  с
этим не приставай!" Ну, тут твоя тетка Мэй поняла,  что  уж  он  по-своему
решил и толковать с ним бесполезно. Только ошиблись  на  этом,  страх  как
ошиблись, - пробормотала она, медленно качая головой. - Столько трудов,  и
все понапрасну. Уж если он до того близко к сердцу  это  принимал,  так  и
хоронил бы ее тут сразу, как умерла! А только, я думаю, это он из-за суда,
после суда все друг на друга волками стали смотреть, - спокойно  докончила
она. - Потому и других начали тут хоронить, - она широко повела рукой, - с
этого все и пошло. Ну, как же! Когда старое кладбище  заполнилось,  начали
новое место приглядывать,  ну  и  вот,  один  из  шайки  Пастора  Флэка  в
муниципалитете возьми да и вспомни эту свару из-за Эмилии  и  сколько  тут
земли пустует кругом старых  могил.  И  сообразил,  что  купить  их  можно
задешево, ну и купил. Вот как дело было. А я всегда об  этом  жалела.  Мне
это с самого начала не нравилось.
   Она опять замолчала и, поглощенная воспоминаниями, хмуро уставилась  на
источенный, временем и непогодой могильный камень.
   - Так вот, я и говорю, - невозмутимо продолжала она, - когда твоя тетка
Мэй увидала, что он  решил  по-своему  и  его  не  переспоришь,  нечего  и
пробовать, она в тот день, как Эмилию перевозили, пошла на старое кладбище
и меня с собой позвала. Ну и денек же выдался - холод, ветер, знаешь,  как
в марте бывает! В точности как в тот день,  когда  Эмилия  умерла.  Ну  и,
конечно, старая миссис Ренн и Эми Уильямсон тоже пошли, они  ведь  были  с
Эмилией подруги. И, конечно, когда мы пришли, им было любопытно,  хотелось
своими глазами поглядеть,  сам  понимаешь,  -  невозмутимо  пояснила  она,
упоминая об этом достойном упыря любопытстве без  малейшего  удивления.  -
Они и меня уговаривали поглядеть. Твоей тетке Мэй совсем дурно  сделалось,
так что Марку пришлось отвезти ее домой, ну а я характер выдержала.  "Нет,
говорю, ежели вы такие любопытные, давайте, смотрите вволю,  а  я  на  это
смотреть не стану! Мне, говорю, приятней ее помнить такой,  как  она  была
живая". И представьте, они своего  добились.  Заставили  старика  Прува  -
помнишь, старик, черномазый, он у Марка работал, - заставили  его  открыть
гроб, а я отвернулась и  отошла,  покуда  они  там  смотрели,  -  спокойно
рассказывала она. - Через две минуты слышу - идут.  Ну,  я  обернулась,  и
знаешь, что я тебе скажу, хороши же они были обе! В лице ни кровиночки,  и
все трясутся! "Ну что, спрашиваю, довольны? Налюбовались?" А миссис  Ренн,
знаешь, бледная как привидение, дрожит и руки ломает. "Ох, говорит, Делия,
какой ужас! И зачем только я глядела!" А  я  ей:  "Ага,  мол,  что  я  вам
говорила? Убедились теперь?"  А  она  говорит:  "Ох,  говорит,  ничего  не
осталось, ничего! Все сгнило, узнать нельзя! Лица не осталось, одни  зубы!
И ногти отросли вот такие длинные! А волосы,  Делия,  волосы!  Что  я  вам
скажу, волосы просто прекрасные!  Они  так  отросли,  всю  ее  закутали...
никогда я таких прекрасных волос не видала. Но остальное... и зачем только
я смотрела", - говорит. "Так я и думала, - отвечаю, - так я  и  думала.  Я
знала, что вы пожалеете, вот и не  стала  смотреть!"  Но  так  оно  все  в
точности  и  было,  -  докончила  миссис  Флад,  очень   довольная   своей
премудростью.
   Все время, пока она рассказывала,  Джордж  и  Маргарет  стояли,  словно
оцепенев, на их лицах застыл ужас, но миссис Флад не обращала  на  них  ни
малейшего внимания. Взгляд ее устремлен был  на  могильную  плиту  Эмилии,
губы задумчиво поджаты; немного погодя она сказала: