и скорбей. Она знала назубок все про всех
Джойнеров за последние  сто  лет,  знала,  кого  унесла  чахотка,  а  кого
воспаление легких, менингит или пеллагра,  и  явно  наслаждалась,  хриплым
голосом воскрешая каждое событие из их жизни. Она  рисовала  мальчику  его
родичей с гор мрачными  красками  вечной  нищеты  и  внезапно  настигающей
смерти, и грозную картину эту вновь и вновь озаряло призрачными  сполохами
вмешательство потусторонних сил. Тетя Мэй была убеждена, что сам всевышний
наделил Джойнеров особым даром, приобщив  их  к  миру  духов:  то  и  дело
кто-нибудь из них объявлялся в безлюдье на пустынной дороге и  заговаривал
с одинокими путниками, а потом оказывалось, что в это самое время  он  был
за полсотни миль от того места. Вечно им  слышались  таинственные  голоса,
вечно их одолевали недобрые предчувствия. Если  нежданно-негаданно  умирал
кто-то из соседей, со всей округи  за  много  миль  стекались  Джойнеры  и
сидели возле покойника, и в пляшущих отсветах очага, где  пылали  сосновые
поленья, всю ночь напролет толковали  о  том,  как  еще  за  неделю  нечто
предсказало им эту неминучую гибель,  и  лишь  треск  осыпающихся  угольев
порой прерывал глухое, ровное жужжанье их голосов.
   Таков был облик мира Джойнеров, который сложился  в  душе  и  в  мыслях
мальчика из неистощимых воспоминаний тети Мэй. И у него возникло  странное
чувство, будто, в отличие от всех людей, кому суждено прожить свой срок  и
умереть, Джойнеры - особая  порода  и  не  подвластны  этому  закону.  Они
питаются смертью и торжествуют над ней, и не поддадутся ей во веки  веков.
А теперь тетя Мэй, самая старшая и самая, казалось,  бессмертная  из  всех
Джойнеров, умерла...
   Похороны назначены на четверг. Сегодня вторник.  Если  выехать  поездом
сегодня, завтра он будет дома. Но, конечно, уже сейчас все племя Джойнеров
с гор округа Зибулон в Старой Кэтоубе собирается  вместе,  чтобы  справить
извечный обряд надгробного бдения, и если приехать  так  рано,  никуда  не
укроешься от этих ужасных, тоску  наводящих  разговоров.  Лучше  переждать
день и подгадать к самым похоронам.
   На дворе - первые числа сентября. Занятия в Школе прикладного искусства
начнутся только в середине месяца. Уже  несколько  лет  Джордж  не  был  в
Либия-хилле и теперь подумал - можно  бы  провести  там  с  неделю,  вновь
поглядеть на родные места. Только вот страх  берет  при  мысли  поселиться
среди родичей Джойнеров, да еще  в  пору  траура.  И  тут  ему  вспомнился
ближайший сосед, Рэнди Шеппертон. Родителей Рэнди уже нет в живых, старшая
сестра вышла замуж и  куда-то  уехала.  У  Рэнди  в  Либия-хилле  неплохая
служба, и живет он все в том же доме вместе с  другой  сестрой,  Маргарет,
она ведет хозяйство. Пожалуй, можно бы остановиться у них. Они  поймут.  И
Джордж дал Рэнди телеграмму, просил приютить его на  недельку  и  сообщал,
каким поездом приедет.
   На другой день, когда Джордж поехал на  Пенсильванский  вокзал,  первое
потрясение от вести о смерти тетушки Мэй уже улеглось.  Подумать  страшно,
до чего легко ум человеческий применяется ко всему на  свете,  и  особенно
наглядно это проявляется в его непостижимой жизнестойкости, в  способности
к самозащите и самосохранению. Лишь бы не рухнули все основы твоего  бытия
- и, если ты молод, здоров духом и у тебя еще есть время, ты  примиряешься
с неизбежным и уже готов  встретить  новые  невзгоды,  словно  исполненный
мрачной решимости американский турист, который, едва прибыв в новый  город
и оглядевшись по сторонам, деловито осведомляется: "Ну,  а  теперь  куда?"
Так было и с Джорджем. Предстоящие похороны приводили его в  ужас,  но  до
них оставались еще сутки; а пока что впереди долгие часы  в  поезде,  -  и
вот, запрятав печаль и уныние в дальний угол души, он позволяет себе  пока
что насладиться радостным волнением, какое всегда пробуждает в нем поездка
по железной дороге.
   Вокзал встретил его налетающим издалека необъятным гулом времени. В пол
косо упирались широкие полосы света, и в них роились мириады  пылинок;  и,
возносясь над кишащей внизу неугомонной тысячеголосой толпой, под  сводами
огромного зала невозмутимо звучал голос времени. В  нем  как  бы  слышался
ропот далекого моря, медленный плеск лениво набегающих на  песок  и  вновь
отступающих волн. Он был подобен стихии, отрешенный, равнодушный к людским
жизням. Они вливались в него, точно капли дождя - в реку, величаво катящую
свои воды из недр багровеющих на закате гор.
   Не много есть на свете зданий  столь  огромных,  чтобы  вместить  голос
времени, и сейчас Джордж думал - просто великолепно, что лучше  всего  для
этого подходят вокзалы. Ведь здесь, как нигде, людей на миг сводит  вместе
начало или конец их неисчислимых странствий, здесь  видишь  их  встречи  и
расставанья,  здесь  в  одном  мгновенье  перед  тобой  раскрывается   вся
человеческая судьба. Люди приходят и уходят, мелькают и исчезают,  каждого
всякая  прожитая  минута  приближает  к  смерти,  и   крохотный   маятник,
отсчитывающий мгновенья каждому, вступает в единое звучание времени, -  но
голос времени остается равнодушным и невозмутимым: вечный дремотный  ропот
под исполинскими далекими сводами.
   Все здесь, мужчины и женщины, поглощены  каждый  своим  странствием.  В
непрестанном круговороте толпы у каждого - свое направление и  своя  цель.
Каждому предстоит свое путешествие, и никому нет дела  до  чужих.  Сидя  в
зале ожидания, Джордж заметил человека, который ужасно  боялся  пропустить
свой поезд. От волнения ему не сиделось на месте, он лихорадочно суетился,
окликал носильщика, а когда пошел к кассе покупать билет, пришлось  стоять
в очереди - и он чуть не прыгал от нетерпенья и  поминутно  взглядывал  на
часы. Потом, скользя по истертым плитам пола, к нему заспешила  жена;  еще
издали она закричала:
   - Ну, ты взял билеты? У нас времени в обрез! Мы упустим поезд!
   - Сам знаю! - с досадой закричал в ответ муж. - Я и  так  из  кожи  вон
лезу. - И прибавил громко, сердито: - Может, мы  еще  успеем,  если  этот,
передо мной, перестанет копаться и возьмет наконец билет.
   Человек, стоявший впереди, угрожающе повернулся:
   - Подождешь, подождешь малость! Тебе одному, что ли,  надо  поспеть  на
поезд! Я пораньше тебя пришел. Все ждут своей очереди, и ты подождешь.
   Завязалась перебранка. Люди, дожидавшиеся  позади  этих  двоих,  начали
злиться и ворчать. Кассир нетерпеливо застучал  по  своему  окошку,  потом
выглянул и недовольно уставился на спорщиков. Какой-то молодчик  в  хвосте
завопил:
   - Да пошли вы к чертям  отсюда  и  там  разбирайтесь!  Пропустите  нас!
Нечего всех задерживать!
   Но вот беспокойный человечек получил билеты и, вне себя от волнения, со
всех ног помчался к  своему  носильщику.  Благодушный  негр  встретил  его
широчайшей улыбкой.
   - Спешить-то вам ни к чему. До поезда времени пропасть. Никуда  он  без
вас не уйдет.
   Кто они, эти путешественники, для которых время  свернуто  в  тоненькую
пружинку синей стали, сунутую каждому в  карман?  Вот,  к  примеру,  негра
потянуло в родную Джорджию; богатый молодой землевладелец с Гудзона едет в
Вашингтон   навестить   мать;   директор    местного    отделения    фирмы
сельскохозяйственных машин и трое его подчиненных возвращаются со  съезда;
глава одного из захолустных банков в Старой Кэтоубе, оказавшегося  недавно
под угрозой краха, ринулся вместе с двумя местными политиками  в  Нью-Йорк
умолять тамошних банкиров о займе, а теперь едет восвояси; смуглый грек  в
коричневых башмаках, с картонным чемоданчиком, недоверчиво блестя глазами,
заглядывает в окошко кассы и подозрительно спрашивает:
   - А за билет до Питтсбурга сколько возьмете?
   Женственного вида  молодой  человек,  питомец  одного  из  нью-йоркских
институтов,  отправляется  читать  еженедельную   лекцию   о   театральном
искусстве в  дамский  клуб  города  Трентона,  штат  Нью-Джерси;  поэтесса
откуда-то из Индианы, по своему обыкновению, раз  в  году  развлекалась  в
Нью-Йорке "жизнью богемы"; боксер со  своим  менеджером  едет  на  матч  в
Сент-Луис; компания студентов из Принстона провела  лето  в  Европе  и  до
начала занятий спешит накоротке навестить родных; тут же  солдат,  рядовой
армии Соединенных Штатов, с виду никчемный, неотесанный и неряшливый,  как
все рядовые в армии Соединенных Штатов; и ректор  университета  одного  из
штатов Среднего Запада, красноречиво взывавший в Нью-Йорке к попечителям о
финансовой помощи; и чета новобрачных с  берегов  Миссисипи,  у  этих  все
новехонькое  с  иголочки  -  и  одежда  и  чемоданы,  а  лица  испуганные,
враждебные и ошеломленные; и два щуплых  филиппинца  с  кофейно-коричневой
кожей и тоненькими, птичьими  косточками,  разряженные,  щеголеватые,  как
манекены в витрине; и провинциалы из  Нью-Джерси,  что  ездили  в  большой
город за покупками; и женщины и  молоденькие  девушки,  которые  выбрались
сюда из каких-то южных и западных городишек, кто на каникулы, кто в гости,
кто поразвлечься и кутнуть; директора и  агенты  провинциальных  магазинов
готового платья со всех  концов  страны,  -  этим  надо  было  обзавестись
новинками стиля и моды; нью-йоркские жители  особого  склада,  чувственные
франты, блестящие, изысканные и холодные, всезнающие и самоуверенные, едут
поразвлечься в Атлантик-сити;  поблекшие,  неряшливые,  замученные  матери
бранят и дергают за тощие ручонки чумазых  ребятишек;  темнолицые  хмурые,
надменные итальянцы со смуглыми неопрятными, расплывшимися женами, угрюмо,
но покорно сносящими  и  мужнюю  похоть,  и  мужние  побои;  и  элегантные
американки, которых не укротит ни постель, ни плеть, -  у  них  уверенные,
резкие голоса, вызывающий взгляд, они прекрасно сложены, но начисто лишены
живой гибкости духа и тела, чужды любви, страсти, нежности, какой бы то ни
было женственности и мягкости.
   Кого тут только нет,  каких  только  не  увидишь  путников:  бедняки  с
ожесточенными, каменными лицами - воплощенная глубокая  провинция  духа  и
плоти; обтрепанные неудачники с чемоданишками, в которых только и есть что
рубашка да воротничок с галстуком, -  кажется,  они  вечно  сваливаются  с
проходящих поездов в копоть и пыль все новых городишек в надежде, что хоть
здесь им наконец повезет; жалкие бродяги и никчемушники, перекати-поле  со
всей  страны;  богатые,  лощеные,  многоопытные  путешественники,  которых
слишком часто и  слишком  далеко  уносило  несчетное  множество  роскошных
поездов и пароходов и которые никогда уже не смотрят  в  окно;  старики  и
старухи из захолустной глуши,  которые  впервые  навещали  своих  детей  в
большом городе, - они поминутно бросают по сторонам опасливые  взгляды,  у
них быстрые, подозрительные глаза, точно у птицы или звереныша, и они  все
время настороже, недоверчивые, боязливые. Тут есть люди, которые все видят
и понимают; и такие, что  глухи  и  слепы  ко  всему  на  свете,  усталые,
угрюмые, недовольные; и такие, что радуются, кричат и хохочут, в  восторге
от предстоящей дороги; одни толкаются и лезут сквозь  толпу,  другие  тихо
стоят в сторонке и смотрят и ждут; у иных лица насмешливые или  надменные,
а иные ощетинились, смотрят свирепо, вот-вот полезут в  драку.  Молодые  и
старые, богатые и бедные, евреи  и  христиане,  негры,  итальянцы,  греки,
американцы - все они сошлись тут,  на  вокзале,  бесконечно  разнообразные
судьбы их вдруг обрели общее  звучание,  исполнились  глубокой  и  мрачной
значительности,  собранные  вместе  и  объятые   неумолчным,   слитным   и
всепоглощающим гулом времени.
   Место Джорджа было в вагоне  К19.  В  сущности,  вагон  этот  ничем  не
отличался от других пульмановских вагонов, но для Джорджа  он  был  совсем
особенный. Ведь именно К19 изо дня в день связывал друг с другом две точки
в разных концах материка - крупнейший город страны и отстоящий от него  на
восемьсот миль Либия-хилл, крохотный городишко, где Джордж родился. Каждый
день в час  тридцать  пять  он  отправлялся  из  Нью-Йорка  и  прибывал  в
Либия-хилл на другое утро в одиннадцать двадцать.
   Войдя  в  вагон,  Джордж   мгновенно   перенесся   из   разноликого   и
расплывчатого вокзального многолюдья в  знакомый  уголок  родного  города.
Можно уехать оттуда на долгие годы и за все  время  не  видеть  ни  одного
знакомого лица; можно скитаться на чужбине и забрести на край света; можно
наградить младенцем корень мандрагоры, услышать пение  русалок,  понять  и
запомнить  наизусть  напевы  сирен;  можно  весь  век  жить   и   работать
отшельником в ущельях  Манхэттена,  пока  самое  воспоминание  о  доме  не
истает, не станет далеким, как сон, - но едва Джордж вошел  в  вагон  К19,
все разом вернулось, ноги его коснулись твердой земли: он снова дома.
   Сверхъестественно, почти жутко. И что самое удивительное и загадочное -
на это свидание можно прийти каждый день ровно в час тридцать  пять;  надо
только добраться по шумным улицам, в потоке людей и машин,  до  высоченных
дверей огромного вокзала, одолеть кипящий в вестибюле  людской  водоворот,
где вечно сталкиваются приезжающие и отъезжающие, пересечь громадные залы,
заселенные Всеми и Каждым, просторы, где звучит призрачный голос  времени,
спуститься по крутым ступеням, - и здесь,  в  глубине  туннеля,  под  этим
миром, гудящим жизнью, точно улей, на своем неизменном месте, с виду точно
такой же, как все его чумазые от копоти собратья, стоит вагон К19.
   Проводник, улыбаясь во весь рот, взял у Джорджа чемодан.
   - Это вы,  сэр,  мистер  Уэббер!  Радостно  вас  повидать,  сэр!  Едете
навестить своих?
   Идя за ним по зеленому коридору к своему месту,  Джордж  объяснил,  что
едет на похороны тетки. Веселая улыбка тотчас угасла, лицо у  негра  стало
серьезное и почтительное.
   - Горестно мне это слышать, сэр, - сказал он, качая головой. - Да, сэр,
очень горестно мне такое слышать.
   Не успели отзвучать эти слова, как Джорджа окликнули сзади, и  он,  еще
не обернувшись, по голосу узнал,  кто  с  ним  здоровается.  Это  был  Сол
Айзекс, владелец магазина готового платья, - ясное дело, ездил в  Нью-Йорк
закупать товар, он всегда проделывал это путешествие четырежды  в  год.  У
Джорджа стало даже как-то теплее на  душе,  когда  он  понял,  что  старый
коммерсант все так же неукоснительно верен своим привычкам, и вновь увидел
эту дружелюбную физиономию с крючковатым носом и кричаще пеструю  рубашку,
яркий галстук, щегольской светло-серый костюм (Сол всегда был известен как
завзятый модник).
   Потом Джордж огляделся - нет ли еще знакомых? Да, вот высокий, сухой  и
тощий, того гляди, переломится, изжелта-бледный банкир Джарвис Ригз что-то
обсуждает с двумя другими  либия-хиллскими  столпами,  занимающими  скамью
напротив. Джордж узнал мэра -  круглолицего,  вяло  благодушного  Бакстера
Кеннеди; рядом с ним, выставив неуклюжие ножищи в  коридор  и  откинув  на
спинку скамьи голову, украшенную, точно тонзурой, большой плешью в бахроме
черных волос, расселся жирный и тучный, как вол,  Пастор  Флэк;  когда  он
говорил, обрюзглые  щеки  его  тряслись;  он  был  в  Либия-хилле  главным
политическим заправилой, а прозвище Пастор получил за то, что не пропускал
ни  одного  молитвенного  собрания  в  Кемпбелитской  церкви.   Все   трое
увлеклись, говорили громко, и до Джорджа долетали обрывки разговора:
   - Базарная улица - еще бы, от Базарной я и сам не откажусь!
   - Гэй Радд за свой фут по фасаду  спрашивает  две  тысячи.  И  получит,
будьте уверены. Я бы взял две с половиной и ни центом меньше, только я  не
продаю.
   - Года не пройдет, цена за фут  будет  все  три  тысячи,  помяните  мое
слово! И это не все! Это еще только начало!
   Неужели они толкуют про Либия-хилл? Уж очень  это  непохоже  на  сонный
горный городишко, знакомый ему с колыбели. Джордж поднялся и подошел к тем
троим.
   - А, здорово, Уэббер! Здорово, сынок! - Пастор  Флэк  скорчил  гримасу,
которая  должна  была  изображать  приветливую  улыбку,  выставил  напоказ
большие желтые зубы. - Рад тебя видеть. Как поживаешь, сынок?
   Джордж пожал руки всем троим и остановился подла них.
   - Мы слышали, как ты говорил с проводником, когда вошел, - сказал мэр и
состроил торжественно-скорбную мину. - Сочувствую,  сынок.  Мы  ничего  не
знали. Целую неделю пробыли в отъезде. Скоропостижно скончалась?.. Да, да,
понятно. Что ж, твоя тетушка была уже в годах. В таком возрасте приходится
быть к этому готовым. Хорошая была  женщина,  очень  хорошая.  Сочувствую,
сынок, жаль, что ты возвращаешься домой по такому печальному поводу.
   Настало короткое молчание, словно другие двое давали  понять,  что  мэр
высказал и их чувства тоже. Выразив таким образом  уважение  к  покойнице,
Джарвис Рига оживленно заговорил:
   - Надо тебе побыть дома подольше, Уэббер. Сам  увидишь,  наш  город  не
узнать. Дела процветают. Только на днях Мак-Джадсон выложил  триста  тысяч
за Мануфактурный склад. Развалине этой, конечно, грош цена, но  он  платил
за землю. По пять тысяч за фут. Недурно для Либия-хилла,  а?  Фирма  Ривза
откупила всю землю по Паркер-стрит, начиная  от  Паркер-хилла.  Они  хотят
застроить этот участок под конторы и магазины.  И  так  по  всему  городу.
Через пять лет наш Либия-хилл будет самым большим  и  красивым  городом  в
штате. Помяни мое слово.
   - Да, - с понимающим видом поддержал Пастор Флэк и внушительно закивал.
- И я слышал, они хотели купить участок твоего дяди на  Южной  Мэйн-стрит,
на углу площади. Какой-то синдикат собирается снести скобяную лавку, а  на
ее месте построить большой отель, Но твой дядюшка продавать не  стал.  Его
не проведешь.
   В растерянности и недоумении Джордж вернулся  на  свое  место.  Он  уже
несколько лет не был дома, и ему хотелось увидеть родной город  таким  же,
каким тот оставался в памяти. А  там,  видно,  все  переменилось.  Что  же
происходит? Просто понять нельзя. Беспокойно и  Смутно  ему  стало  -  так
всегда бывает, когда вдруг тебе Откроется, как меняет Время все, что  было
знакомо и привычно с колыбели.
   Поезд пулей промчался по туннелю под Гудзоном, вылетел на слепящий свет
послеполуденного сентябрьского солнца и теперь несся  по  плоским,  унылым
равнинам штата Джерси. Джордж смотрел, как за  окном  сменяют  друг  друга
тлеющие груды мусора, болота, закопченные фабрики, и наслаждался: до  чего
же  это  здорово  -  катить  поездом!  Совсем  не  то,  что  смотреть   на
проносящийся поезд со стороны. Для стороннего зрителя поезд  -  налетающий
гром, сверканье рычагов, жаркий шквал свистящего  пара,  слитный  промельк
вагонов, стена движенья и шума, визг, вопль, а потом  -  пустота,  утрата:
вот все и уехали, - хоть и не знаешь, кто там был. И  вдруг  ощущаешь,  до
чего огромна и пустынна  Америка,  до  чего  ничтожны  все  эти  крохотные
существованьица, пронесшиеся мимо по необъятному материку. А вот когда  ты
сам в вагоне, тогда все по-иному.  Ведь  поезд  -  чудесное  создание  рук
человеческих, и все в нем красноречиво свидетельствует о человеческой воле
и целеустремленности. Чувствуешь, как  включаются  тормоза,  когда  состав
приближается к реке, и знаешь,  дросселем  управляет  искусная  и  твердая
рука.  Сидишь  в  поезде  -  и  сам  уверенней  ощущаешь  себя   мужчиной,
повелителем вещей. А люди, вокруг -  до  чего  они  живые,  настоящие!  На
толстого чернокожего проводника с ослепительно белыми зубами и  вздувшейся
за ухом шишкой глядишь как на старого друга, становится  теплее  на  душе.
Зорко всматриваешься во всех подряд хорошеньких  девушек,  и  чаще  стучит
сердце. С живым интересом смотришь на всех пассажиров,  и  кажется,  целую
вечность с ними знаком. Наутро почти  все  они  навсегда  уйдут  из  твоей
жизни; иные молчаливо исчезнут за ночь, под беспросветный храп  остальных,
одурманенных сном; но сейчас всех их в  стремительном  движении  соединила
странная мимолетная близость, оттого что этот пульмановский вагон на  одну
ночь стал их общим домом.
   Два торговых разъездных  агента  сошлись  в  купе  для  курящих,  мигом
признали друг в друге членов обширного братства коммивояжеров  и  вот  уже
рассуждают об огромной стране непринужденно, как о задворках  собственного
дома. Помянули о случайной встрече с таким-то в июле месяце в Сент-Поле, и
еще...
   - А всего неделю назад в Денвере выхожу я из Браун-отеля и  сталкиваюсь
нос к носу - с кем бы вы думали?
   - Да неужели! А я старика Джо уже сто лет не видал!
   - А про Джима Уизерса слыхали? Его перевели в отделение в Атланте!
   - Вы сейчас в Новый Орлеан?
   - Нет, в эту поездку не попаду. Я там был в мае.
   Такие разговоры сближают мгновенно.  Просто  и  естественно  входишь  в
жизнь людей, которых свело здесь на одну только ночь и швырнуло через  всю
страну со скоростью шестьдесят миль в час, и становишься  членом  огромной
семьи, населяющей землю.
   Быть может, таково странное, тревожное противоречие всей жизни у нас  в
Америке - мы чувствуем себя  прочно  и  уверенно  только  в  движении.  По
крайней мере, так казалось молодому Джорджу Уэбберу, - никогда не бывал он
так полон уверенности и  решимости,  как  в  часы,  когда  ехал  куда-либо
поездом. И никогда не было в нем так сильно ощущение дома, как  по  дороге
домой. Но стоило доехать - и тут-то он чувствовал себя бездомным.


   В дальнем конце вагона поднялся человек и пошел по  проходу  в  сторону
уборной. Он шел прихрамывая, опираясь на палку, а свободной рукой держался
за спинки скамей: вагон сильно качало. Человек этот поравнялся с Джорджем,
который по-прежнему сидел, глядя в окно, и вдруг  остановился.  И,  словно
поток яркого света, хлынул в сознание Джорджа звучный, добродушный  басок,
приветливый, непринужденный, чуть насмешливый, бесстрашный, такой знакомый
- все тот же, что когда-то, в четырнадцать.
   - Провалиться мне на этом месте! Да это ж Обезьян! Ты куда собрался?
   Услыхав свое давнее шуточное прозвище, Джордж вскинул голову. Перед ним
стоял  Небраска  Крейн.  Квадратная,   веснушчатая,   обожженная   солнцем
физиономия светилась прежним насмешливым дружелюбием, угольно-черные глаза
истого  индейца  чероки  смотрели  с  прежним   откровенным,   беспощадным
бесстрашием.  Протянулась  огромная  смуглая  лапа,   и   они   обменялись
крепчайшим рукопожатием. И сразу стало так, будто он вернулся под надежный
и приветливый кров. Через минуту они сидели  рядом  и  разговаривали,  как
самые близкие люди, которых но изменит и не разлучит никакая пропасть - ни
годы, ни расстояния.
   За все годы с тех пор,  как  Джордж  впервые  уехал  из  Либия-хилла  и
поступил в колледж, он только однажды встретился с Небраской  Крейном.  Но
не терял его из виду. Никто не терял из виду  Небраску  Крейна.  По  всему
облику жилистого бесстрашного мальчонки-индейца, который что ни день шагал
под гору по Локаст-стрит с бейсбольной  битой  через  плечо  и  лоснящейся
рукавицей "принимающего", торчащей  из  кармана,  можно  было  предугадать
завидную будущность: Небраска стал профессиональным игроком,  его  с  ходу
брали в самые знаменитые команды, и о его спортивных подвигах  изо  дня  в
день трубили газеты.
   Газеты и помогли им свидеться в прошлый раз. Это  случилось  в  августе
1925-го, когда Джордж только что вернулся в Нью-Йорк после первой  поездки
за границу. В тот же вечер, вернее  незадолго  до  полуночи,  он  сидел  в
ресторане Чайлда, пил кофе с горячими пирожками и просматривал еще влажный
оттиск завтрашнего номера "Гералд трибюн", и вдруг в  глаза  ему  бросился
крупный заголовок: "Крейн отбивает еще один мяч". Джордж  жадно  впился  в
отчет об игре, и ему отчаянно захотелось вновь увидеть  Небраску  и  опять
ощутить всем существом дух истинной Америки. Повинуясь внезапному  порыву,
он решил позвонить. Конечно же, имя Небраски значилось в телефонной книге,
адрес - где-то в Бронксе. Джордж назвал  номер  и  стал  ждать.  Отозвался
мужской голос, Джордж не сразу его узнал.
   - Алло!.. Алло!.. Мистер Крейн дома?.. Это ты, Брас?
   - Алло. -  Небраска  говорил  неуверенно,  медлительно,  в  голосе  его
слышались  настороженность  и  недоверие,  как  у  всякого  жителя  гор  в
разговоре с чужими. - Кто это?.. Кто?.. -  И,  вдруг  узнав,  закричал:  -
Обезьян, неужто ты?!  Черт  меня  подери!  -  Теперь  в  голосе  слышались
радость, изумление, самая  дружеская  сердечность,  и  он  звучал  выше  и
протяжней, как-то  нараспев  (горцы  нередко  так  говорят  по  телефону):
громко, звучно, совсем не по-городскому и чуть растерянно, будто он с горы
окликал кого-то на другой горной вершине в непогожий осенний день, под шум
листвы, исхлестанной порывами ветра.  -  Откуда  ты  взялся,  парень?  Как
живешь, черт возьми? - заорал он прежде, чем Джордж успел ответить.  -  Ты
где пропадал столько времени?
   - Был в Европе. Только сегодня утром вернулся.
   - Черт меня подери совсем! - все еще с изумлением, но и  с  неудержимым
радостным дружелюбием. - Когда ж увидимся? Может, придешь завтра поглядеть
игру? Я тебя проведу. И вот что, - торопливо продолжал Небраска, - если  у
тебя найдется время, после игры поедем ко мне, я тебя познакомлю с женой и
с малышом. Идет?
   На том и порешили. Джордж пошел на  стадион  я  полюбовался  еще  одной
победой Небраски, но куда памятней осталось  то,  что  было  после.  Когда
спортсмен принял душ и оделся, двое друзей направились к выходу, а там,  у
ворот, подстерегала толпа мальчишек. Это была смуглолицые,  темноглазые  и
темноволосые сорванцы, что вырастают  на  грязных  нью-йоркских  мостовых,
словно там посеяны зубы дракона, но,  как  ни  странно,  в  не  по-ребячьи
огрубевших лицах и хриплых голосах еще сохраняется чистота и доверчивость,
свойственные детям во всем мире.
   - Вот он, Брас! - орали ребята. - Эй, Брас! Привет, Брас!  -  Его  вмиг
облепила буйная орда, в ушах звенело от  пронзительных  криков,  мальчишки
вопили, клянчили, дергали его за рукав,  наперебой,  теснясь  и  толкаясь,
протягивали  грязные  клочки  бумаги,  огрызки   карандашей,   потрепанные
записные книжечки, - они жаждали автографа.
   Небраске и тут не изменили доброта и отзывчивость. Ловко  протискиваясь
сквозь толпу орущих, напирающих, прыгающих  от  нетерпения  мальчишек,  он
наскоро нацарапал свое имя на  десятке  мятых  бумажонок  и  при  этом  не
умолкая сыпал шуточками, добродушно поддразнивал и поругивал своих чумазых
поклонников.
   - Ладно, давай сюда!.. Отцепились бы хоть на время, нашли бы себе  кого
другого... Эй, ты! - Он  вдруг  нацелился  грозным  указующим  перстом  на
какого-то злополучного малыша. - Ты чего сегодня опять явился? Я для  тебя
уж двадцать раз расписывался!
   - Нет, сэр, мистер Крейн! - с жаром возразил мальчишка. - Это был не я,
вот ей-богу!
   - Ведь я прав? - призвал Небраска в свидетели остальных. -  Разве  этот
малый не приходит сюда каждый день?
   Мальчишки заулыбались, огорчение товарища их забавляло.
   - Верно, верно, мистер Крейн! У  него  цельная  тетрадка  такая,  и  на
каждом листочке вы расписались!
   - Да вы что! - вскричала жертва, возмущенная  таким  предательством.  -
Врете нахально, чего выдумали! Вот  ей-богу,  мистер  Крейн.  -  Он  опять
поднял умоляющие глаза на Небраску. - Не слушайте вы  их!  Вы  только  мне
подпишите ай-то-граф. Пожалуйста, мистер Крейн, это ж одна минутка!
   Еще мгновенье Небраска с притворной суровостью  смотрел  на  мальчонку;
потом взял протянутую тетрадку, наскоро нацарапал через всю страницу  свое
имя и отдал тетрадь владельцу. На миг накрыл широкой  ладонью  встрепанную
макушку, неловко погладил, тотчас легонько, шутливо  оттолкнул  и  зашагал
прочь.
   Жилище Небраски в точности походило на сто  тысяч  таких  же  в  районе
Бронкса. Уродливое здание рыжего кирпича с ложным фасадом - по углам крыши
торчали какие-то бессмысленные башенки, во всем  чувствовались  потуги  на
роскошь. Комнаты, маленькие и тесные,  казались  еще  тесней  оттого,  что
заставлены были громоздкой и  чересчур  пышной  мебелью.  Стены  гостиной,
какие-то рыжеватые в крапинку, украшены были только двумя сентиментальными
цветными литографиями, а  с  почетного  места  над  камином,  из  овальной
позолоченной рамы, с увеличенной, ярко раскрашенной фотографии серьезно, в
упор смотрел на каждого входящего Небраскин  сынишка,  снятый  в  возрасте
двух лет.
   Жена Небраски Миртл была маленькая, кругленькая, с миловидным кукольным
личиком. Его венком окружали круто завитые кудряшки цвета спелой кукурузы,
пухлые  щеки  ярко  нарумянены,  пухлые  губы  намазаны.  Но  держалась  и
разговаривала она просто, безыскусственно  и  сразу  пришлась  Джорджу  по
душе. Она встретила его теплой, дружелюбной улыбкой и сказала, что муж  ей
много про него рассказывал.
   Все уселись. Мальчуган,  которому  было  уже  года  три-четыре,  сперва
застенчиво прятался за мамину юбку и только изредка из-за нее  выглядывал,
но потом осмелел, перебежал через комнату к отцу и стал карабкаться ему на
колени и на плечи. Небраска и Миртл наперебой расспрашивали  Джорджа,  как
он жил все эти годы, что делал, а больше всего - о  поездке  в  Европу,  о
разных странах, где он побывал. Похоже, Европа казалась им неправдоподобно
далекой, и всякого, кто повидал ее своими  глазами,  окружал  некий  ореол
романтической необычайности.
   - Где ж ты там ездил? - спросил Небраска.
   - Да почти повсюду, - сказал Джордж. - Был  во  Франции,  в  Англии,  в
Голландии, Дании, Швеции, Италии - все объездил.
   - Вот, черт меня подери! - простодушно изумился  Крейн.  -  Здорово  ты
всюду поспеваешь!
   - Ну, не так, как ты, Брас. Ты-то всегда в разъездах.
   - Кто, я? Черта с два. Я ж ничего нового не вижу, все  одно  и  то  же.
Чикаго, Сент-Луис, Филадельфия - там я тысячу раз бывал, завяжи мне глаза,
и то дорогу найду!  -  Он  досадливо  отмахнулся.  И  вдруг  уставился  на
Джорджа, словно в первый раз увидел, наклонился и хлопнул его по  коленке.
- Ах, черт меня подери совсем! Так как же ты живешь, Обезьян?
   - Да не жалуюсь. А ты-то как? Хотя чего  спрашивать.  Я  про  тебя  все
время читаю в газетах.
   - Верно, Обезьян. Год у меня был неплохой. Но знаешь, брат...  -  Крейн
вдруг покачал головой и усмехнулся. - Старость не радость.
   Он чуть помолчал, потом продолжал негромко:
   - Я в спорте уже семь лет, с девятьсот девятнадцатого, для  нашей  игры
это не шутка. Редко кто протянет дольше.  Когда  столько  времени  гоняешь
мяч, можно и со счету  сбиться,  только  считать  ни  к  чему,  ноги  сами
подскажут - упрыгался, мол.
   - Помилуй, Брас, ты-то еще молодцом! Стоило сегодня поглядеть,  как  ты
лихо носился по полю - жеребенок, да и только!
   - Угу, - пробурчал Небраска. - Поглядеть - так, может, и  жеребенок,  а
только чувствую я себя вроде старой клячи в борозде.  -  Он  опять  умолк,
потом смуглой рукой тихонько потрепал старого друга по  коленке  и  сказал
коротко: - Нет, брат. Когда покрутишься с мое, так уж знаешь,  что  тут  к
чему.
   - Да будет  тебе  дурака  валять!  -  заспорил  Джордж,  вспомнив,  что
Небраска старше его только двумя годами. - Тоже  старик  нашелся.  Тебе  ж
всего двадцать семь!
   - Да-да, ясно, - спокойно  сказал  Небраска.  -  Только  я  верно  тебе
говорю. В этом деле много дольше моего  не  продержишься.  Понятно,  Кобб,
Спикер и еще кой-кто - эти играли подолгу, но таких по пальцам  перечтешь.
Обыкновенно бейсболиста хватает на восемь лет, а я уж  семь  отыграл.  Так
что, коли меня хватит еще годика на три, жаловаться нечего... Черта с два!
- прибавил он, чуть помолчав, и в голосе его вновь зазвучал былой задор. -
Мне и так и сяк жаловаться нечего. Пускай хоть завтра дадут отставку,  все
равно, я знаю, я свое дело делал неплохо... Верно,  жучишка?  -  весело  и
громко сказал он сыну, примостившемуся у него на  коленях,  подхватил  его
могучими руками и стал баюкать, как младенца. -  Старина  Брас  свое  дело
делал неплохо, верно я говорю?
   - Мы с Брасом оба так считаем, - вставила Миртл; во все время разговора
она раскачивалась в качалке и безмятежно жевала  резинку,  -  прошлый  год
раза два мы уж думали, Браса сплавят в команду поплоше. Помню, перед игрой
он мне говорит: "Ну, говорит, старушка, чует мое сердце, коли я  нынче  не
отобью мячей, двинемся  мы  с  тобой  в  путь-дорогу".  -  "Куда,  говорю,
двинемся"? А он мне: "Я, говорит, не знаю, куда, а только пошлют они  меня
подальше, коли не будет мне удачи, уж чует мое сердце: нынче или никогда!"
А я гляжу на него, - все так же безмятежно продолжала Миртл, -  и  говорю:
"Так ты,  говорю,  чего  от  меня  хочешь?  Приходить  мне  нынче  или  не
приходить?" Он вообще-то, знаете, не любит, чтоб я там была, когда он мяча
не отобьет, говорит, от этого ему и невезенье. А тут поглядел он на  меня,
вижу, вроде призадумался, а потом враз решился и  говорит:  "Коли  хочешь,
говорит, приходи, все равно, мол, мне уж так  не  везло,  хуже  некуда,  а
может, пора бы этому делу перемениться, так ты, мол,  приходи".  Ну,  я  и
пошла, и уж не знаю, я ли ему счастье  принесла  или  еще  что,  а  только
тут-то ему и повезло, - докончила она, мирно раскачиваясь в качалке.
   - Ясно, это она, черт меня подери, - усмехнулся Брас. - В  тот  день  я
взял три из четырех, да какие! Два шли точно в цель.
   - Ага, - подтвердила Миртл. - Да еще кто эти мячи бил -  самый  быстрый
игрок в Филадельфии.
   - Это уж точно! - сказал Небраска.
   - Я-то знаю, - безмятежно жуя, продолжала Миртл. - Я слыхала, ребята из
команды после говорили, он так подает, будто мяч летит с  самого  заду,  с
галерки, невесть откуда, его и не видно, мяча. А Брас все ж  таки  увидал,
или ему просто повезло, два верных мяча отбил, и подающему это  не  больно
понравилось. Когда Брас второй мяч отбил, так  он,  подающий-то,  до  того
озлился - ногами затопал, землю роет, ну прямо бык бешеный.  Прямо  совсем
сбесился, - по обыкновению, самым безмятежным тоном договорила Миртл.
   - Я такого бешеного отродясь не видал! - в восторге подхватил Небраска.
- Я уж думал, он землю насквозь пробуравит, аж до самого Китая. Но это все
равно. Миртл правду говорит. С того дня я и пошел в гору. Один парень  мне
после так и сказал: "Брас, говорит, мы уж  все  думали,  тебя  из  команды
вышибут, а теперь ты, стало быть, здорово укрепился". В этой  игре  всегда
так. Я сам видал, Бэби Рут неделя за неделей ляпал все  мимо  да  мимо,  а
потом вдруг пошел бить без промаха. И уж больше он  вроде  просто  не  мог
промахнуться.


   Четыре года прошло с тех пор. И  вот  двое  друзей  снова  встретились,
сидят рядом в несущемся поезде и  торопятся  узнать  все  новости  друг  о
друге. Услыхав, почему Джордж едет домой, Небраска так удивился, даже  рот
раскрыл, а потом нахмурился, и на смуглом простодушном лице его выразилось
искреннее огорчение.
   - Ну что ты скажешь, - вымолвил он. -  Очень  сочувствую,  брат.  -  Он
растерянно помолчал, не зная, что сказать. Потом тряхнул  головой.  -  Ох,
она и здорово же стряпала, твоя тетка. Век не  забуду!  Помнишь,  как  она
когда-то нас кормила -  всю  малышню  со  всей  округи?  -  Он  застенчиво
улыбнулся Джорджу. - Вот бы мне сейчас ее печенья, я бы не отказался!
   Правая щиколотка у него была забинтована, меж колен он поставил толстую
палку. Джордж спросил, что у него с ногой.
   -  Растянул  сухожилие,  -  сказал  Небраска,  -  пришлось  дать   себе
передышку. Вот я и надумал навестить своих. Миртл не поехала, ей нельзя  -
мальчишку надо в школу снаряжать.
   - Как они оба? - спросил Джордж.
   - Они-то отлично, лучше некуда! - Небраска помолчал, улыбнулся  (Джордж
узнал в улыбке друга терпеливое мужество истинного чероки) и договорил:  -
А я разваливаюсь, Обезьян. Меня ненадолго хватит.
   Джордж не поверил - Небраске теперь было всего тридцать  один.  Но  тот
опять добродушно улыбнулся.
   - Для бейсбола ото уже старость, Обезьян. Я начал в  двадцать  один.  Я
долго продержался.
   От этой спокойной покорности Джорджа взяла тоска. Трудно и  горько  ему
было видеть, что сильный, бесстрашный Небраска, который с детства был  для
него олицетворением храбрости и побед, теперь так  безропотно  мирится  со
своим поражением. И он заспорил:
   - Что ты, Брас! Ты же в этом году бил так же метко, как прежде! Я читал
про тебя в газетах, все так писали.
   - Ну, я еще попадаю по мячу, - спокойно согласился Небраска.  -  Насчет
меткости я не беспокоюсь. Это теряешь в последнюю очередь.  По  крайности,
со мной так будет, да и другие ребята то же  говорят.  -  И  продолжал  не
сразу, понизив голос: - Вот если нога вовремя заживет,  я  еще  вернусь  и
доиграю этот сезон. А если крепко повезет,  может,  меня  не  выставят  из
команды еще год-другой, потому как знают, что я бью метко. Да  только  они
знают, что я человек конченый, - спокойно  договорил  он.  -  На  мне  уже
поставили крест.
   Джордж слушал и думал, что Небраска так и остался истинным индейцем. Он
и мальчишкой был такой же неунывающий фаталист, в этом и  крылся  источник
его огромной силы и мужества. Потому-то он никогда  ничего  и  не  боялся,
даже смерти. А Небраска, видя,  что  Джордж  огорчен,  опять  улыбнулся  и
сказал весело:
   - Вот так-то, Обезьян. В спорте ты хорош,  пока  хорош.  А  потом  тебя
выгоняют. Я не жалуюсь, черт подери. Мне повезло. Я варюсь в этой каше уже
десять лет, это, знаешь, редкость. И я играл в трех встречах на первенство
мира. А если продержусь еще  годик-другой,  если  меня  не  выгонят  и  не
выпихнут в команду послабее, может, мы опять станем на ноги. У нас с Миртл
все рассчитано. Мне надо было малость помочь ее родным, и своим старикам я
купил ферму, они всегда об этом мечтали. Да еще у  меня  у  самого  триста
акров в Зибулоне, и за них уплачено сполна! Только бы мне в  нынешний  год
продать табак по хорошей цене - и очистится у меня  две  тысячи  долларов.
Так что, ежели бы мне продержаться еще два года в Лиге  и  хорошо  сыграть
еще разок на первенство мира... - Небраска поглядел на друга, его открытое
лицо, все в веснушках  по  смуглой  коже,  расплылось  в  прежней,  совсем
мальчишеской улыбке. - Тогда нам больше и мечтать не о чем.
   - И... и ты будешь удовлетворен?
   - Чего? Удовлетворен? - Небраска поглядел с недоумением. - Ты  это  про
что?
   - Да вот, Брас, ты столько сделал, столько повидал...  Большие  города,
всюду толпы, все тебя приветствуют... и огромные заголовки  в  газетах,  и
первенство мира, и... и первое  марта  [открытие  спортивного  сезона],  и
Сент-Питерсберг,  опять  встречаешь  товарищей  по   команде,   начинаются
весенние тренировки...
   Небраска тихонько взвыл.
   - Ты чего?
   - Тренировки...
   - А ты что, не любишь их?
   - Люблю? Да первые три недели - это мука адская! Пока ты мальчишка, еще
ничего. За зиму много лишнего весу  не  наберешь,  весной  несколько  дней
разминки - и порядок. За две недели ты  опять  в  форме,  свеженький,  как
огурчик. А вот потяни с мое! - Он засмеялся,  помотал  головой.  -  Ой-ой!
Сперва, коли мяч  низкий,  нагнуться  нет  мочи,  суставы  так  и  трещат.
Помаленьку разминаешься, привыкаешь, мускулы уже не так  ноют.  Начинается
сезон, в апреле ты вроде ничего, молодцом. В  мае  и  вовсе  разыграешься,
кровь кипит - думаешь, ты ни капельки не сдал. На июнь еще пороху хватает.
А потом - июль, и  в  Сент-Луисе  изволь  играть  по  два  матча  в  день.
Ой-ой-ой! -  Небраска  покачал  головой  и  засмеялся,  показывая  крупные
крепкие зубы.  -  Обезьян,  -  сказал  он  негромко,  лицо  у  него  стало
серьезное, сумрачное, лицо чистокровного индейца. - Бывал ты  когда-нибудь
в июле в Сент-Луисе?
   - Нет.
   - То-то, - тихо, презрительно продолжал Небраска. - И тебе  в  июле  не
приходилось гонять там мяч. Готовишь  биту,  а  пот  хлещет  аж  из  ушей.
Шагнешь вперед, глядишь, кто тебе подает, а у тебя  в  глазах  не  то  что
двоится - четверится. На галерке народ жарится в одних рубашках, рукава  у
всех засучены, подает он тебе мяч, а ты и не видишь, откуда  летит,  вроде
от всех этих, с трибуны. Ты охнуть не успел, а он уж тут. Ладно, знай стой
покрепче  и  давай  бей,  может,  и  попадешь  по  нему.  Только   успевай
поворачиваться, на две базы тебя хватит. В прежние времена  мне  это  было
раз плюнуть. А теперь... у-у. - Он опять медленно покачал головой. -  Знаю
я это ихнее бейсбольное поле в Сент-Луисе в июле месяце! К  апрелю-то  они
позаботятся, всюду трава, что надо,  а  вот  как  начнется  июль...  -  Он
коротко засмеялся. - Черт подери! Под ногами чистый асфальт! Доберешься до
первой базы, и уже ноги не идут, чтоб им  пусто  было,  а  надо  двигаться
дальше, менеджер с тебя глаз не спускает, он из тебя душу вынет,  коли  ты
лишнюю базу не возьмешь, может, от нее вся игра зависит. И газетчики  тоже
на тебя пялятся, они уж начали поговаривать, мол, старик Крейн стал  тяжел
на подъем... а у тебя в голове контракт на будущий  год,  да,  может,  еще
одно первенство мира, и ты  только  молишь  господа  бога,  чтоб  тебя  не
перекинули в  сент-луисскую  команду.  Ну  и  вот,  берешь  ноги  в  руки,
шмякнешься на вторую, пыхтишь,  как  паровоз,  насилу  встанешь,  ощупаешь
себя, цел ли, а тут еще наблюдающий на базе со своими шуточками: что, мол,
за спех, старик? Боишься, мол, опоздать в Клуб ветеранов?
   - Да, теперь я, кажется, начинаю понимать, - сказал Джордж.
   - Понимаешь? Вот слушай! Нынче летом я раз спросил одного нашего, какой
у нас месяц, он говорит, только еще середина июля, а я ему - черта лысого!
Какой там июль, вот провалиться, сен