заводях, опять бледно светились лиловые слезы гнома Эльморка.
     Странное чувство  испытывала Сибилла: будто кто-то ждал  ее впереди или
звал, или ей приказано было лететь все дальше.
     Она летела над рекой  до  самого  елового леса. Прошел  короткий теплый
дождь  и освежил ее. Свет луны, переместившейся выше, загорелся в фиолетовых
светлячках слез  зеленоватым  огнем.  Все  казалось  нереальным.  Мертвенная
бледность   разлилась   над   землей,   все   очертания  стали  неясными   и
расплывчатыми. Настоящий мир снов. И над этим миром летела Сибилла.
     Ароматный воздух леса вернул Сибиллу к действительности. Она рассудила,
что лучше не отклоняться от реки, чтобы по ней найти потом обратную дорогу.
     Река постепенно становилась уже. Вот она превратилась в горную речушку,
а  потом  в  шумный  пенистый ручей.  И вот  наконец,  пролетая  над  лесной
прогалиной,  Сибилла  разглядела внизу маленький родник - исток  той широкой
реки, что бежала через Маленький город.
     Вблизи  родника Сибилла увидела полуразрушенную  избушку, а чуть выше -
вершину грязевого  вулкана. Здесь было неспокойно. Отовсюду слышался  глухой
рокот. То,  что  увидела  Сибилла,  совершенно  очаровало  ее:  бесчисленные
кратеры -  широкие  и  узкие  -  облепили  вершину.  Из переполнившихся жерл
взлетали пузыри, отливая голубизной лунного света, и лопались в вышине.
     Захваченная  небывалым зрелищем,  Сибилла радостно перелетала от одного
кратера  к другому. Но оказалось, что чудесные пузыри несли в  себе ядовитый
газ. Сибилле  стало трудно дышать,  глаза затуманились. Полет вдруг  потерял
всю прелесть. Она металась  между вулканами, как мотылек, опаливший крылышки
о свечу.  А  из  кратеров непрерывно поднимались газы, окутывая  ее холодным
туманом. Полет  превратился в  беспомощное  порханье. Сибилла  была близка к
падению.
     Глиняная птичка выскользнула из  ее руки и камнем упала  в узкую трубку
кратера.  Там  она  угодила в бурлящую массу.  Ядовитые газы проникли в нее.
Вулканическая грязь,  вздымаясь  и оседая,  то открывала дырочку на груди  у
птички,  то  снова  закрывала. "Ку-ку!  Ку-ку!"  безостановочно  неслось  из
вулкана. И ночь многократно усиливала этот крик.
     Сибилла заплакала. Она спустилась  ниже и  решила  попробовать  достать
птичку  из  кратера. Она  была уже  готова  приземлиться, как  вдруг из кома
засохшей грязи, как  из скорлупы, проклюнулось  наружу  существо, похожее на
карлика. С яростными нечленораздельными воплями существо кинулось к вулкану,
из которого прощально пела глиняная птичка.
     Это  кошмарное зрелище вырвало  Сибиллу  из полуобморочного  состояния.
Лунный свет  стал, между тем, таким  ярким, что Сибилла смогла разглядеть  в
уродливой фигурке  с  искаженным лицом того самого  человечка,  похожего  на
лягушку,  что был изображен на шарманке Фридолина. Она вскрикнула и порхнула
вверх.
     И тут гном Эльморк ее заметил.
     Его слезы высохли.  Он схватил свою длинную, перепачканную грязью палку
и погнался за Сибиллой. Совсем как мальчишка за  бабочкой или майским жуком.
Он подпрыгивал,  пытаясь  ее ударить, скользил,  падал в грязь, потом  снова
вскакивал на ноги и опять несся за ней.
     Один раз он попал ей по руке.
     От страха и отвращения Сибилла вполне могла потерять сознание.
     Эльморк смеялся, и горы вокруг отзывались эхом.  Его  фиолетовые  глаза
при этом ярко загорались.
     А глиняная птичка все так и кричала из кратера.
     Порыв ветра принес с  собой глоток свежего воздуха. Это спасло Сибиллу:
она взлетела высоко вверх.
     Устало парила она  в ночном воздухе. Постепенно ей становилось лучше. И
только остался в душе неприятный осадок: как мог Фридолин иметь дело с таким
ужасным существом? Она испытывала чувство, близкое к разочарованию.
     Сибилла так обрадовалась, увидев свой дом на берегу  реки,  что чуть не
заплакала! Она  скользнула  вниз с радостным  криком,  описала  вокруг  дома
крутую спираль,  потом  проплыла  мимо  отцовского  телескопа  и  влетела  в
раскрытое окно. Прямо к своей доброй детской кроватке.
     Перед  тем  как  уснуть  Сибилла еще  какое-то  время пребывала  в  том
странном состоянии, когда прекращается мысль и начинается сон. И в этот  миг
просветления, после пережитых  страхов и смертельной усталости, она  увидела
древо  людей.  Четким  контуром  отделилось оно от  противоположной стены  и
засияло яркими красками. В нем были все три этажа их дома.
     Внизу жила семья Гайни. Эти люди двигались с большим трудом, потому что
ноги их были опутаны корнями и притянуты ими к земле.
     Наверху, там,  где ствол  обрастал  ветвями,  были окошки. Из них лился
ясный свет. Ее отец  сидел на ветках кроны, в волосах его горели  звезды. Ее
мама ухаживала за фруктами, которые росли на сучьях и ветвях.
     Темной и неприглядной выглядела середина дерева. Окна здесь были плотно
закрыты. Однако  эта середина  вела себя  очень  неспокойно:  она вертелась,
вытягивалась  и угрожающе разрасталась, будто  хотела разбухнуть и захватить
все вокруг.  Вдруг  откуда-то  высунулся Гауни. Он  быстро нагнулся, схватил
Гайни за волосы и хотел затащить его к себе. Тут Сибилла закричала: Держись,
Гайни!  Не  поддавайся!  Тогда  Гауни взглянул  наверх и  попытался  достать
Сибиллу. Ему действительно  удалось схватить  ее за ноги. Он стал  тянуть ее
вниз, к себе. Сибилла уцепилась за сук, подтянулась повыше и  стала звать на
помощь. Откуда-то сверху спустился Фридолин и освободил ее. Ты  тоже  здесь,
наверху? спросила Сибилла. И  он  ответил: Да. Мое  место на вершине.  Древо
держит меня. чтобы я мог петь.
     А  где же тот, другой?  спросила  Сибилла, имея в  виду  Эльморка. И ей
опять стало очень страшно, почти так же,  как тогда,  на вершине горы. Древо
стояло возле  белой  стены, как  изваяние.  Смотри, сказал Фридолин, вот он.
Сибилла  не сразу увидела гнома. Она  долго вглядывалась в древо людей, пока
наконец не обнаружила под землей, в сплетении корней, скорчившуюся  фигурку.
Это  был  гном Эльморк. Он  притаился возле  большого камня,  оскалившись  и
плача.



        ГЛАВА 11. ЧТО ПРЕДПРИНЯЛ ГНОМ ЭЛЬМОРК ПОСЛЕ ТОГО КАК СИБИЛЛА УЛЕТЕЛА


     Эльморк отшвырнул свою палку. Он сел на землю прямо там, где стоял. Его
била дрожь. Вот,  значит, как выглядят  люди.  Они еще  и летать умеютНичего
удивительного, что  им  удалось заманить  к себе  Фридолина, и  он предпочел
дружить с ними, вместо  того чтобы жить на вершине грязевого вулкана рядом с
чумазым, уродливым гномом, похожим на лягушку, и вести домашнее хозяйство!
     Да, ничего удивительного.
     А  сам  он,  Эльморк:  разве  это не  он охотился только  что  за  этим
симпатичным существом? Зачем он это делал, он не знал. Только  знал, что ему
очень  нужен такой летающий человечек, который не  нуждается в крыльях. И он
должен этого человечка заполучить.
     И он  снова  заплакал,  почувствовав  себя  покинутым и одиноким. Слезы
капали  на  землю, застывали и  катились  дальше  по  склону вниз,  падали в
источник и вместе с ним сбегали в долину. А за ними следом устремились мысли
Эльморка. Вот так,  вместе с ними, он заглянул в дома людей,  которые жили у
подножия его  горы в Маленьком городе и  которые однажды приносили домой эти
бледно-лиловые стеклянные слезы и ставили на комод, как украшение.
     Так он увидел мать с младенцем на руках.
     В  другом доме  он увидел  пьяницу, счастливого  от  выпитого вина,  но
совершенно несчастного.
     Он  увидел жаркие объятия  влюбленных, а в соседнем  доме - мертвеца  в
гробу.
     Один мужчина сидел и писал при свете керосиновой лампы. На столе лежала
целая кипа исписанной бумаги. Гусиное перо быстро скользило по листам.
     Эльморк направлял свои мысли из дома  в дом. Он побывал  во всех домах,
где  были его  слезы,  и  много  чего увидел.  Но  он не  увидел  ни единого
человека, который бы летал.
     Часами путешествовал он из дома в дом. Он искал Сибиллу. Но у Сибиллы в
доме не было его стеклянной слезы.
     Последнее, что увидел Эльморк, была мастерская Фридолина.
     В помещении стояли мольберты, на них странные картины.  Здесь же лежала
старая знакомая шарманка.
     Фридолин спал.  Рядом с ним сверкала, как живая, выкатившись, очевидно,
из разжатой руки, слеза Эльморка.
     Задохнувшись от ярости и тоски, Эльморк ринулся  к вулканам и  принялся
бешено взбивать ядовитое  месиво. Когда сломалась палка, он продолжал месить
руками. Только не останавливаться! Работать!
     Его сердце переполнилось ненавистью ко всему живому.
     А из его лучшего вулкана непрерывно звучало: "Ку-ку! Ку-у!"
     Это приводило его в отчаянье. Неужели эта дрянь никогда не замолчит?



        ГЛАВА 12. О ТОМ, КАКОЙ СЮРПРИЗ СУДЬБА ПРЕПОДНЕСЛА ОТЦУ СИБИЛЛЫ


     А теперь,  прежде чем  рассказывать  нашу историю  дальше,  хотелось бы
упомянуть об одном чрезвычайно важном событии.
     В  тот  поздний  час,  когда  Сибилла вернулась с  вершины  вулкана  и,
переполненная радостью, описывала спираль вокруг дома, ее отец, как  обычно,
сидел  на балконе  возле  своего телескопа и  искал в  глубинах пространства
неизвестные туманности, звезды или следы жизни.
     В  душе  его  царил глубочайший  покой.  Последнее  время он  все  реже
разговаривал  и  все  больше  предавался своим мыслям.  Тот факт, что  Земля
по-прежнему   считалась   единственной  носительницей  жизни,  казался   ему
невероятным.  Он  уже  не  раз  видел чудеса. Однажды  он  разглядел в  свой
телескоп   желтую   лунную  пустыню.  В   другой   раз  наблюдал  светящиеся
сине-фиолетовые скопления звезд нашего Млечного  пути. И еще неправдоподобно
зеленую мерцающую  туманность Ориона. Он снова  и снова отыскивал  эти точки
космоса своим  телескопом, подолгу восхищенно наблюдал их  и пытался постичь
их взаимозависимость.
     Но  что  же, если  не  чудо, оторвало его от  этого занятия и привело в
неописуемое волнение? Перед  его объективом появилась ярко-желтая звездочка,
похожая  внешне на  ребенка. Она  пронеслась  посреди Туманности Андромеды и
была, казалось, так близко - рукой подать. Однако рассмотреть ее не удалось.
Телескоп,  настроенный  на  многие  световые  годы,  не  воспринимал  желтую
звездочку,  бесшумно парившую  в непосредственной близости и готовую вот-вот
исчезнуть  за домом.  Невооруженным  глазом он  успел  рассмотреть  лишь два
желтых угла этого небесного тела, из которых торчали две детские ножки.
     Отец  Сибиллы  обхватил  ладонями лоб, сердце  его  бешено  колотилось.
Неужели он -  тот самый  избранник,  которому  суждено  впервые обнаружить в
космосе живое существо?
     Он  и мысли не допускал о том, что это могла быть его собственная дочь.
Во-первых, он  был уверен, что в  столь поздний час она уже спит. Во-вторых,
он встречался  с ней только по утрам и вечерам, когда  они желали друг другу
спокойной ночи или доброго утра. И на ней всегда была ночная рубашка. О том,
как она одевается  во все остальное время суток,  он  не имел  ни  малейшего
представления, и никогда не видел  ее желтого платьица, расходящегося вправо
и влево двумя острыми углами. К тому же мысли его были в этот момент целиком
поглощены теорией, доказывающей возможность жизни в космосе.
     Все это  привело к  тому, что он принял собственную дочь за посланца из
космоса.  Кроме  того,  он  был поражен  самим  принципом  ее полета.  Такой
легкостью скольжения, такой  грациозностью  могло обладать  только  неземное
существо. В этом он был убежден.
     Пока он сидел вот так, упершись лбом в ладони, не в силах унять дрожь и
успокоиться, мимо него бесшумно  проскользнула  Сибилла. И скрылась в  своей
комнате.
     И когда  он, наконец, поднялся со своего места, намереваясь сообщить ей
об этом волнующем событии, он застал ее в постели с полузакрытыми глазами, в
том забытьи  на  границе сознания и сна,  когда она  уже видела древо людей,
древо  человечества,  где  мир Фанглингеров угрожающе  разрастался, стремясь
захватить все вокруг. И было  ясно: человечество можно спасти,  но  только в
том случае, если его корни уходят глубоко в землю, а стремления простираются
до звезд.
     Поняв  это,  Сибилла  окончательно уснула.  Утром она,  конечно,  почти
ничего не помнила. И все-таки усвоила навсегда.
     Ее отец, между тем, уселся за письменный стол, зажег керосиновую  лампу
и  составил  взволнованное  сообщение в  Министерство.  Он  писал о том, что
наблюдал в небе неизвестное летающее существо, имеющее звездообразную  форму
и одновременно напоминающее ребенка.
     Это сообщение он согнул пополам и торжественно вложил в белый  конверт.
Опечатал его красным воском и отнес той же ночью на почту.



        ГЛАВА 13. О БОРЬБЕ, КОТОРАЯ РАЗЫГРАЛАСЬ МЕЖДУ ФРИДОЛИНОМ И ГНОМОМ ЭЛЬМОРКОМ ИЗ-ЗА СИБИЛЛЫ


     На следующее утро Сибилла не встретилась со своими друзьями.  Она очень
долго спала,  потом  сидела в своей комнате, пытаясь чем-нибудь заняться. Но
путаные, нелегкие мысли постоянно отвлекали ее.
     Ей было над чем поразмыслить.
     Все  события, случившиеся вчера,  были  каким-то  образом связаны между
собой.  Перед ней  возникло множество вопросов.  Например: почему она  вдруг
перестала уметь летать после того, как научилась у  Гауни превращать простой
рынок в сладкую ярмарку?
     "Все всегда идет  изнутри". Эти слова старой  Пипы Рупы  так и сидели в
голове. Насчет того,  что умение летать идет изнутри, Сибилле все было ясно,
она  и  Фанглингерам объяснила  это  вполне доходчиво. Но  что общего  между
рынком и полетом? Почему одно мешает другому? Или подобное  колдовство  тоже
имеет внутреннюю природу?
     Ну  конечно! Она  внезапно поняла, что это  тоже  идет  изнутри, только
по-другому: становишься не легче, а тяжелее.
     Ее  предположение  подтверждалось  еще  и  тем,  что  после   досадного
посещения Фанглингеров  она сразу  смогла улететь. Сама мысль о  Гауни и его
родителях была ей в тягость.
     И  тут  она  вспомнила  древо  людей  с   его   неспокойной  серединой,
стремящейся все заполонить.
     Кто такие Фанглингеры?
     Чем они занимаются, на что живут?
     Как  это получилось,  что  они  так  невероятно  богаты,  хотя нигде не
работают? И что означала та река,  что  внезапно разлилась на красивом ковре
между ними и Сибиллой?
     "Все всегда идет изнутри".
     Река. Разница между Сибиллой и Гауни, между  ее родителями и родителями
Гауни.  Разница между Фанглингерами и  Пипой  Рупой. Бывает внешняя разница,
которая сразу  видна,  и внутренняя, гораздо более важная. Почему ухоженные,
украшенные  кольцами  руки  госпожи  Фанглингер  так  мучили ее, а  жесткие,
шершавые руки Пипы Рупы ее вылечили?
     "Все всегда идет изнутри".
     Сибилла все лучше и лучше понимала, что имела в виду Пипа Рупа.
     И  то, что сразу  после обыска у  Фанглингеров она оказалась на вершине
вулкана, где ее чуть не поймал ужасный карлик - это тоже случилось благодаря
родителям Гауни, от которых ей безумно хотелось спастись.
     Но кто  был этот  карлик, и  что означали булькающие пеньки? Ответов на
эти вопросы у Сибиллы не было.
     Самой мучительной была мысль о шарманке.  Как такое возможно,  чтобы ее
друг,  художник  Фридолин,  изобразил  на своем инструменте  этого  злобного
гнома?  Значит,  он  его знает.  Это ясно.  Больше  того: он должен очень им
дорожить, если сделал его постоянным спутником своей шарманки.
     Сибилла встала. Она решила обо всем расспросить Фридолина.
     Она  надела свое крахмальное желтое платьице, попросила маму застегнуть
сзади  кнопки  и побежала к  Фридолину. Она, конечно, постаралась скрыть  от
мамы синяк, который  образовался на руке после  удара Эльморка. Синяк к утру
почернел. Можно было даже подумать, что рука  испачкана.  Сибилла хорошенько
ее помыла, но синяки, как известно, не смываются.
     Фридолина в мастерской не было.
     Сибилла  нашла его на берегу реки. Там, где он обычно  отдыхал, покидая
город. Фридолин сидел на прибрежной траве, в тени старого  ольшаника. В руке
его сиял прозрачный фиолетовый глаз.
     "Это я,  Сибилла. Ку-ку",  сказала она  и уселась рядом  с Фридолином в
траву.
     "Почему ты сегодня так странно  приветствуешь  меня, Сибилла? Раньше ты
насвистывала  свое "ку-ку" в глиняный свисток". Правая  рука Фридолина легла
ей на плечо, как большая тяжелая птица.
     "Что с тобой, Сибилла?"
     Плечо девочки задрожало под его рукой.
     "Я тебя долго искала, Фридолин", сказала Сибилла вместо ответа.
     "Может быть, ты хочешь снова послушать шарманку?"
     "Нет!" закричала Сибилла так громко, что сама испугалась. Помолчав, она
сказала: "Я не знаю, захочу ли я еще когда-нибудь услышать твою шарманку".
     "Сибилла?"
     Ей  стало  страшно. "Брось  этот ужасный глаз!  Брось  его,  Фридолин!"
закричала  она и с такой силой столкнула  прозрачный шар с его руки, что тот
шлепнулся в реку. И сразу громко разрыдалась, сотрясаясь всем телом.
     Фридолин встал,  взял ее за руку и строго  сказал: "Почему ты  плачешь,
Сибилла? Сейчас же расскажи мне все, что ты знаешь!"
     Напрасно Сибилла пыталась  справиться  со слезами. Она с ужасом глядела
на  своего  старого доброго  друга,  который  казался теперь не  таким,  как
всегда.  Она  начала,  запинаясь,  рассказывать:  "Он  замахивался  на  меня
дубиной... Он меня  ударил,  он хотел меня схватить...я чуть не  умерла, так
плохо  было  мне там, наверху...У  него  так сверкали  глаза, Фридолин. И он
выскочил из какой-то корявой  скорлупы, как  птица  из яйца... Он смеялся  и
гонялся за мной".
     Голос  ей болше не подчинялся, и  она  снова  расплакалась, как  плачут
дети, когда сознают свою полную беспомощность.
     Фридолин побледнел.
     "Рассказывай дальше", потребовал он.
     Сибилла  рассказала  ему  все.  Как  она  научилась летать,  как  вдруг
разучилась и почему. Как снова смогла взлететь после того,  как  Гауни и его
родители довели ее до совершенного неистовства. Потом она рассказала о своем
полете на голую вершину, усыпанную бурлящими пеньками. И о том, как она чуть
не упала, пытаясь спасти свою птичку, и как ей стало при этом плохо.
     "Ядовитые испарения", сказал Фридолин.
     "А он?" спросила Сибилла упавшим голосом.
     "Его  звать Эльморк", тихо ответил Фридолин. "Он  мой брат и  товарищ с
давних пор".
     Сибилла растерянно  смотрела  на своего старого друга. "Твой  брат...",
пролепетала она,  "как  он  может быть  твоим братом, он же выглядит  совсем
по-другому..."
     "Он не только выглядит  другим, он другой. Он ненавидит, а я  люблю. Он
копается  в грязи,  а я пою.  Он хочет  смерти всему, а  я -  жизни. У  него
огромные зрячие глаза, я же слеп".
     "И ты его любишь?"
     "Я люблю его", сказал Фридолин,  "несмотря ни на что. Мы с ним едины, и
никто не в силах этого изменить".
     "Расскажи мне о нем. Может быть, я тоже смогу его полюбить, раз он твой
брат".
     И  слепой художник Фридолин начал  свой рассказ. Он говорил о маленьких
вулканах,  о подземных силах, которые исторгли  Эльморка из  своего  мира. И
которые по сей день насыщают вулканическую грязь чудодейственными веществами
и придают ей силу, о которой никто не знает.
     Он  рассказал Сибилле о том,  как однажды, влекомый звуками, он парил и
уносился все дальше, пока не оказался рядом с Эльморком.
     Потом он  описал Сибилле  их жизнь. Он  спел ей  песню  горного  ветра,
шумящего над старым лесом, рассказал и о птицах,  погибающих в вулканах, и о
том, как он давал им новую жизнь.
     Он  рассказал,  как  маленький  злобный  Эльморк  бегает  между  своими
вулканами,  усердно  поддерживая  их  кипение. Не  забыл  Фридолин  и  о тех
приятных вечерах, когда они оба сидели возле  избушки, и под  звуки шарманки
стихала злобность Эльморка, уступая место доброте.
     "Сибилла!" воскликнул вдруг Фридолин. "Ты меня слышишь, Сибилла?"
     Девочка не отвечала.
     "Ты  помнишь   шарманку,  Сибилла?"  настойчиво   спрашивал   Фридолин.
"Шарманку, которая поет точно так же, как твоя глиняная птичка?"
     Взгляд Сибиллы медленно, будто издалека,  возвращался к нему. Торопливо
и хрипло прозвучали  ее слова: "Она все еще кричит в той трубе, моя глиняная
птичка, слышишь? А он  ее  ищет и не может  найти. Он засунул  туда  руки по
самые локти..."
     "Что ты говоришь?" испуганно произнес Фридолин.
     "Пусть она поет,  Эльморк!"  выкрикнула Сибилла, и  голос ее прервался.
"Пусть она поет! Пусть хоть что-то поет на этой проклятой голой горе!"
     "Сибилла!"
     Фридолин  наклонился  и  приблизил  губы  почти  к  самому уху Сибиллы:
"Вернись, Сибилла! Мы с тобой  не на вершине вулкана, мы сидим на берегу под
ольхой. Приди в себя!"
     "Иди ко мне, Сибилла!" сказал  Эльморк, вытащил свои перепачканные руки
из кратера, растопырил пальцы и подошел вплотную к девочке. "Иди сюда!" Мы с
тобой на вершине вулкана. Ты здесь, наверху, у меня."
     "Да",  сказала  Сибилла  и взгляд ее в ужасе  метнулся  от Фридолина  к
Эльморку и назад, от Эльморка к Фридолину. "Я, наверное, здесь, с тобой... и
с тобой, и там тоже..."
     "Ты со мной", сказали Эльморк и Фридолин в один голос: один на  вершине
горы, другой внизу у реки.
     "Фридолин  мне  о  тебе рассказал", шептала  Сибилла, "А  когда  он мне
что-нибудь  рассказывает, я оказываюсь там.  Да,  я  у  тебя,  Эльморк".  Ее
худенькое тело обмякло и стало вялым.
     Фридолин  взял  ребенка на руки,  погладил.  Он знал, что в этот момент
Эльморк  сильнее его. Сибилла перенеслась всеми своими мыслями и чувствами в
те места, о  которых услышала.  Он еще раз попробовал  ее вернуть:  "Очнись,
дитя! Вернись сюда, на берег реки!"
     Все было напрасно. Весь ее разум принадлежал сейчас подземным силам. Ее
взгляд, ничего не видя вокруг, скользил из стороны в сторону: он следовал за
гномом, за его забавными прыжками. А тот носился вокруг нее как сумасшедший.
Он смеялся, подскакивал к ней и говорил:
     "Ты у меня, и ты должна остаться здесь навсегда. Я очень одинокий с тех
пор, как люди похитили у меня моего брата. Теперь ты останешься со мной!"
     "Я останусь с тобой",  сказал Фридолин ей на ухо, "и буду оставаться до
тех пор, пока Эльморк тебя не отпустит".
     И будто в ответ, прозвучали слова Эльморка:
     "Пока мой брат Фридолин не вернется, я тебя не отпущу".
     "Пока мой брат  Эльморк тебя не отпустит",  пообещал Фридолин  девочке,
неподвижно повисшей у него на руках, "я буду тебя охранять".
     "Да",  выдохнула  Сибилла,  не  зная,  которому  из  двух  братьев  она
отвечает. И без малейшего сопротивления вошла в избушку следом за Эльморком.
В тот же момент Фридолин взял ее за руку, слегка  потянул  за собой и повел,
как механическую куклу, к себе в мастерскую.  Он знал, что Эльморк  завладел
ее  духом и  будет  держать его у себя заложником.  И что сам  он, Фридолин,
ведет  к  себе в  ателье  только  маленькую,  безвольную, дрожащую  оболочку
Сибиллы.
     Эльморк надел Сибилле на запястья  тяжелые цепи,  "Это чтобы ты от меня
снова не улетела. Освобожу я тебя только тогда, когда ты по собственной воле
останешься у меня и будешь мне служить, как служил Фридолин.
     Сибилла не отвечала.
     В  этот момент Фридолин заметил, что  она передвигается с таким трудом,
будто  на руках и ногах  у  нее  свинцовые  гири. "Что  он  сделал с  тобой,
Сибилла?" в отчаяньи закричал он.
     Сибилла молчала.
     Она сконцентрировала  все  свое  внимание на  Эльморке.  С  бесконечным
терпением  вглядывалась она в его морщинистое лицо, пытаясь отыскать  в  нем
сходство со слепым  Фридолином, которого любили они оба: и она и Эльморк. Но
не увидела ничего, кроме жуткой искаженной физиономии, перепачканной грязью.
Только эти необыкновенные глаза... Но зачем они ему? И зачем они ей?
     Она   думала  о  невидящих  глазах  своего  друга   Фридолина,   всегда
полуприкрытых веками. Но сколько же он знал  обо всем: и о вещах, и о людях,
несмотря  на  свою  слепоту! Или  оттого и  знал,  что был слепым? И  ей так
захотелось  представить себе  Фридолина, что  власть  Эльморка  на  какой-то
момент ослабла. И она услышала вдалеке знакомый голос, повторяющий ее имя.
     Но уйти от Эльморка было невозможно. Он уже имел над ней полную власть.
     "А  теперь  самое замечательное!" возликовал  Эльморк, потирая руки  от
удовольствия. "Сейчас я выпущу на свободу эту чудесную грязьЯ направлю ее на
город. На твой  город,  Сибилла!  На  дома и  людей. Все будет погребено под
смертоносным  потоком!  Все  захлебнется! И Фридолин тоже,  раз  он не хочет
вернуться.  Но  он мне больше  не нужен: теперь у  меня есть  ты. Ты намного
красивее его, да  и моложе. У тебя  хорошие  глаза. Ты  будешь  помогать мне
месить грязь.  Ты научишься! И  еще ты будешь петь мне красивые песни, когда
настанут теплые летние вечера. Не нужен мне больше Фридолин! У меня есть ты.
Подойди поближе, я тебя поглажу".
     Растопырив  перепачканные пальцы,  он  шагнул  к  Сибилле.  Рукава  его
одежды,  обвешанные комьями застывшей  грязи, тяжело раскачивались.  Сибилла
почувствовала  отвратительный  запах. В ужасе  смотрела она  на эти  пальцы,
которые   шевелились   от  нетерпения  и   придвигались   все  ближе,  желая
прикоснуться к ее мягкому детскому лицу.
     Она пронзительно закричала. Эльморк испугался и отскочил.
     Фридолин испуганно склонился над Сибиллой.
     "Хорошо", сказал гном, "ты привыкнешь ко мне после.  Ты начнешь  любить
меня, когда весь город погибнет, и не останется ни одного человека. Останусь
один я!"
     "Пожалуйста..." с трудом выговорила Сибилла.
     "Что?" Эльморк был готов на уступки в надежде заполучить Сибиллу.
     "Пожалуйста, Эльморк, прошу тебя, пощади город".
     "Ты этого действительно хочешь?" Эльморк с довольным  видом оскалился и
присел на землю возле девочки.
     "Да", тихо-тихо ответила Сибилла. Как выдохнула.
     После некоторого размышления Эльморк сказал:
     "Я пощажу  город, раз ты  этого хочешь.  Но ты должна для этого кое-что
сделать".
     "Я готова!" закричала Сибилла.  "Я сделаю все, что  смогуСкажи  скорее,
что мне нужно сделать?"
     Эльморк  устремил на нее свой бледно-фиолетовый взгляд. И таким тяжелым
был  этот  взгляд!  Ее будто привалило к  земле огромным  камнем. А Эльморку
показалось, что он уже может рассчитывать на ее согласие, и  он предложил ей
самой решить вопрос. Он сказал:
     "Я снимаю с тебя цепи. Ты должна решить добровольно: остаешься ли ты со
мной или возвращаешься домой. Если ты  уйдешь, то пострадают все, и ты тоже.
И Фридолин!"
     Эльморк говорил серьезно и совершенно определенно.
     Сибилла задумалась.
     Эльморк повторил требование:
     "Если ты хочешь, чтобы  я пощадил город, ты  должна остаться  у меня по
своей воле. Тебе будет хорошо, Сибилла. Останься, пожалуйста".
     Сибилла заплакала.
     "Я не знаю, смогу ли я", сказала она.
     "Если не  сможешь, то ты  одна будешь виновата  в  гибели  всех:  твоих
родителей, друзей, соседей. Всех." Эльморк засмеялся.
     Сибилла растирала  суставы, затекшие от тесных оков. И  хотя  она  была
теперь  свободна, ей стало невыносимо  тяжело. Намного тяжелее,  чем  было в
цепях.
     И тут вдруг,  совершенно неожиданно,  ей  стало...  все  равно. Куда-то
подевались все сомнения, все непосильные  размышления.  Нельзя забывать: она
ведь была еще маленьким ребенком. И она закричала:
     "Ты дурак!" Она закричала так, будто перед ней Гайни или Гауни, и у них
разгорелся жаркий  спор.  "Конечно,  я хочу домой! Как  ты можешь требовать,
чтобы я осталась здесь? Я хочу домой! Я хочу домой, и все!"
     Эльморк усмехнулся.
     Глиняная птичка все еще куковала из угрожающе переполненного вулкана.
     Сибилла застонала  с  такой  болью,  что стон  этот  пронзил  Фридолина
насквозь. Он нашел рукой свою шарманку,  повесил на плечо  и начал играть. И
эти звуки вернули Сибиллу из забытья.
     "Шарманка!" радостно воскликнула Сибилла. "Я хочу к  нему, к Фридолину!
Мне нужно домой, слышишь ты, чудовище! Я хочу туда, где поют, а не  копаются
в грязи!"
     "Подумай о городе, Сибилла", холодно сказал Эльморк.
     "Я больше ни о чем не думаю, я хочу домой!"
     Она выскочила из высокой травы, и ее охватило то же чувство, что и там,
возле  дома,  когда собаки  Гайни бросаются за ней  вслед...  Она  не успела
понять: летела ли она или же  просто внезапно оказалась эдесь. Она бросилась
к Фридолину и закричала: "Ты хороший! Ты хороший!"
     Фридолин стер заботливой рукой темные брызги с ее платья. "Он швырял  в
тебя комья грязи, когда ты улетала?" спокойно спросил он.  "А где твой левый
башмак?"
     "Какая  разница! Наверное, еще наверху". Сибилла была  взволнована: "Он
хочет разрушить город!"
     Теперь и вправду стало совсем неважно, чистое ли у нее платье, один или
два башмака. "Но он пощадит город, если я  к нему вернусь. Если ты  захочешь
этого, Фридолин, я вернусь".
     "Нельзя  подчиняться  власти, если она несправедлива", сказал Фридолин.
"Пойдем, я отведу тебя домой, к родителям".



        ГЛАВА 14. О ТОМ, КАК В ГОРОД ПРИШЛА ГРЯЗЬ


     С этого часа Фридолин день и ночь стоял на берегу реки рядом с домом, в
котором жили Гайни, Гауни и Сибилла. Рядом с ним терпеливо  ждала Пипа Рупа.
Были они знакомы раньше или подружились в последние дни? Никто  не мог этого
знать.
     О  том, что городу  грозит беда, знала, кроме Фридолина и Сибиллы, одна
лишь старая цыганка. Больше никто. Жизнь города и горожан шла своим чередом,
и невозможно было предположить, что приближается катастрофа.
     Ничего не  подозревающий  Гайни удил рыбу в чистой речной воде.  Он  не
знал, что  мутная, густая  грязь  уже  в пути,  что она уже повалила с  горы
смертоносной  удушливой  лавиной  и  в  ближайшие  дни  доберется до города,
перекинется через  берега и погребет под собой все живое. И в тот миг, когда
беда войдет в город,  когда вместо чистой речной воды в  русло хлынут потоки
холодной  грязи, когда  погибнет  вся  рыба...  в этот момент  ни  Гайни  ни
кто-либо другой не  будут знать, что это несчастье произошло  из-за Сибиллы.
Из-за того, что она отказалась остаться у Эльморка.
     Гауни  куда-то исчез  вместе с  родителями. Их не видели с того  самого
вечера, когда  они столь диким способом пытались выведать у Сибиллы тайну ее
полета, а она ускользнула от них, подобно маленькой птичке. Может быть,  они
спрятались  от  стыда? Или  от злости?  А  может быть, они были  чрезвычайно
заняты и уже забыли об этом происшествии?
     Нет,  они ничего  не  забыли. Они  сидели рядышком, ничего не ели и  не
пили, даже не спали.  Они обсуждали  вопрос: как  переманить Сибиллу на свою
сторону, сделать ее с в о е й , то есть, такой же, как они.
     Полет! Это же просто мечта: можно очень просто стать очень богатым.
     Только  они  не  знали,  что  летать  может  лишь тот,  кто  совершенно
бескорыстен. Но если бы даже они это узнали, то не поняли бы.

     И  наконец,  однажды ночью в  город  пришла  бурая грязь. Она ввалилась
мутным, бесконечным потоком в русло реки.
     Впереди  сплошной серебряной  массой  неслась рыба. Птицы, перелетавшие
через реку,  падали, смертельно отравленные, в темную кашу, вздымавшуюся все
выше.
     Опасность росла с каждой минутой.
     Омерзительно пахнущая грязь заполнила все русло реки, заливая подвалы и
низко расположенные улицы. Транспорт остановился.
     Многие люди получили отравления от ядовитых газов, некоторые ослепли.
     Фридолин молча стоял на берегу  и думал. Рядом с ним каменным изваянием
застыла Пипа Рупа.
     Людей  охватил ужас.  Они  метались  в панике,  пытаясь  что-то понять,
обсуждали происходящее и не находили никакого выхода.
     В газетах ежедневно  появлялись  новые  тревожные сообщения.  Приезжали
фотографы.  Они  устанавливали   свои  старомодные  аппараты  на   треногах,
вставляли   внутрь   стеклянные   пластины,  покрытые  бромистым   серебром,
забирались  под свои черные платки  и пытались  запечатлеть  катастрофу  для
потомков. Множество людей покинули город.
     Через три дня Фридолин наконец заговорил.  Он попросил Сибиллу передать
людям, собирающимся покинуть город, послание. Оно гласило:
     Не уклоняйтесь  от  опасности,  пытайтесь преодолеть ее.  Оставайтесь и
помогайте спасать город. Многое зависит от вас.
     Сибилла  должна  была  лишь  сказать эти  слова, никого  не  удерживая.
Удержать людей было бы ей не под силу.
     После  этого Фридолин  неподвижно стоял еще несколько дней и  ночей. Он
словно  превратился в старое узловатое дерево,  ушедшее корнями в прибрежную
почву. Пипа Рупа не покидала его ни на минуту. Они все время молчали.
     Иногда  к ним присоединялась Сибилла. Но  ей становилось так  дурно  от
запаха  и даже  от вида  грязи, день и ночь плывущей под  старыми ивами, что
Пипа Рупа отсылала ее домой.
     Наконец  дошло  до  того, что  все  русло  реки  до  краев  наполнилось
вулканической  грязью,  готовой прямо  здесь, возле  нового дома,  выйти  из
берегов.
     "Пора", сказал Фридолин. " Пора действовать".
     "Потом тебе возвращаться назад",  сказала Пипа  Рупа.  Из  этого  можно
заключить, что она знала кое-что о приходе Фридолина.
     "Да, я  уйду",  ответил  Фридолин. "Сразу после этого. Но  сначала  нам
нужно здесь поработать".
     В его глазах появился  блеск. Вообще-то  уже несколько дней  можно было
заметить легкое  бледно-фиолетовое  свечение его глаз,  и веки его как будто
приоткрылись.
     "Тогда начнем", Пипа  Рупа улыбнулась и крикнула Гайни: "С сегодняшнего
дня  ты  в распоряжении  Фридолина". Это был приказ.  Когда бабушка говорила
таким тоном, возражений быть не могло.
     Гайни очень обрадовался: наконец-то и ему нашлось дело. О  рыбной ловле
теперь нечего было и думать. К тому же Гауни куда-то подевался.
     Фридолин  отправил мальчика с сообщением  в  Академию  художеств:  всем
ученикам явиться  на берег реки с полным  комплектом инструмента для  лепки.
Отцам города предлагалось установить на  берегу реки ярмарочные  будки, одни
из  которых должны стать убежищем от непогоды,  другие -  торговать пищевыми
продуктами.
     И вот Пипа Рупа, приподняв подол, медленно, почти  благоговейно ступила
в поток грязи, плавным движением зачерпнула оттуда целую пригоршню и размяла
в ладони... И улыбка пробежалла по ее морщинистому лицу.
     "Очень хорошая", сказала  она Фридолину,  "превосходная!" И  вынесла на
берег полные ладони густой массы.
     Потом  старая цыганка быстро соорудила на берегу  невысокую печь, вроде
тех,  что  бывают у горшечников. "Через несколько дней  будет готова.  В ней
можно обжигать все, что вылеплено".
     Фридолин  начал  работать. Он был  задумчив  и  нетороплив.  Медленными
движениями размягчал он серую глину, делая ее пригодной для лепки.  А  перед
его внутренним взором стоял знакомый  черный лес, обступивший со всех сторон
избушку и  вершину вулкана. Он видел гнома Эльморка, деловито снующего между
кратерами,  забрызганного   грязью  с   головы  до  ног  и  хихикающего   от
удовольствия.
     И снова Фридолин ощутил то различие, что разделяло их с Эльморком:
     Эльморк ненавидел, он любил.
     Эльморк желал смерти всему живому, он - жизни.
     Эльморк  копался  в  грязи,  Фридолин,  почти   слепой,  лепил  из  нее
прекрасные скульптуры, и пальцы заменяли ему глаза.
     И  так  же  ясно  ощущал  Фридолин,  что  они  едины.  И  это  единство
простиралось от  глубин  подземного мира, мира  Эльморка,  до  звезд,  столь
близких Фридолину.
     С  этой  мыслью  он  начал  лепить.  Под  его  замечательными  пальцами
рождались одна  за другой страные фигуры:  скульптурные портреты  его  брата
Эльморка.
     Вот он изображен сидящим, вот орудует своей дубиной  в кратере вулкана,
а вот  и вулканы:  высокие узкие трубки и широкие  низкие сковородки. Вот он
уткнулся в грязь: наверное,  у него непрятности. А вот барахтается в  грязи,
бьет руками и ногами, смеется, радуется.
     Долго работал Фридолин. Он  лепил Эльморка спящим или  беснующимся. Или
умиротворенным  и  счастливым,  как в  те  летние  вечера,  когда он  слушал
шарманку. Или смачно уплетающим пол-окорока косули.
     Фридолин не заметил,  как собрались ученики,  встали вокруг и  как  они
смотрели на него: с восхищением и с некоторым испугом. Он не знал, что в его
потухших  глазах  поселился  свет,  который разгорался  во  время  работы  и
вспыхивал фиолетовыми искрами.
     Когда  на небе  появились звезды, он закончил  свою работу.  Берег  был
уставлен всевозможными изображениями гнома Эльморка.
     Откуда-то   слышалась   шарманка.  Один  из  учеников  захватил  ее  из
мастерской и теперь наигрывал на ней.
     Фридолин стоял на берегу, рядом с одной из  скульптур. Он поднял к небу
лицо и устремил взгляд к звездам. Он был счастлив. Он видел.
     На другой день появилась Сибилла, отдохнувшая и  свежая, как само утро.
И сразу увидела изображения Эльморка.
     "Зачем ты его  вылепил!  Убери его, Фридолин, убери!" И  она прижала  к
глазам кулачки.
     Фридолин мягко разжал ее ладони.
     "Нужно смотреть  опасности в лицо, тогда ее легче встретить", сказал он
ей. "Посмотри на Эльморка, Сибилла. Такой, каким ты его здесь  видишь, он не
причинит тебе вреда. И  через некоторое время ты заметишь, что думаешь о нем
уже иначе".
     Сибилла послушно  присела возле маленьких  вулканов рядом с приветливым
глиняным  гномом.  Она  долго  рассматривала  его.  Проходили  часы,  и  она
чувствовала, как уходит страх и уступает место состраданию.
     Иногда она поднимала глаза и смотрела, что делается вокруг.
     Поблизости собрались ученики и обсуждали одну из работ. Другие  молча и
сосредоточенно  лепили.  Кто-то мял  глину, чтобы  сделать  ее  пластичной и
податливой.
     Фридолин тоже работал.  Под его руками вырастала узкая колонна, и глаза
его открывались все шире  и  шире,  по мере того  как она росла. Причудливые
растения обвивали ее, поднимаясь вместе с ней вверх. Странные фигуры оживали
на ее поверхности.
     Он не заметил того,  что пришел  вечер, а потом ночь, что он остался на
берегу  один. Не заметил, как  на следующий день пришли  и  ушли ученики. Он
работал  без перерыва. Через  несколько дней  колонна  достигла  невероятной
высоты. Никто не  понимал, как Фридолину удавалось  работать на такой высоте
без лесов. Только  Сибилла догадывалась, что он - знающий и думающий - умеет
летать, так же как и она. Нет: лучше, легче, выше, чем она.
     Колонна каждый день,  казалось,  близилась  к  завершению,  но  все  не
кончалась. Узким основанием вырастала  она из земли, постепенно расширялась,
затем снова стягивалась, будто дышала: вдох, выдох.
     Наконец Фридолин оторвался от нее  и спустился  на берег.  Его ученики,
Сибилла, Пипа Рупа и много-много детей из  Маленького города молча обступили
колонну и замерли, пораженные волшебной силой, исходящей от нее. Будто время
остановилось на миг.
     А потом к колонне подошла Пипа Рупа, и все отступили назад. Было в  ней
нечто такое, что каждого подчиняло ее чарам.
     По лицу  старой  цыганки  словно пробежал  отблеск  пылающего  огня.  И
сменился выражением  тоски, потом  жажды, разочарования,  мольбы, триумфа и,
наконец.  блаженства. Никто не  понимал,  откуда  взялась  музыка,  внезапно
охватившая колонну и  бросившая старую цыганку в дрожь.  Может быть, в  этих
смутных, глухих звуках слышались и слова - этого никто не мог с уверенностью
сказать.
     Внезапно  Пипа Рупв вскинула руки, и громкий ликующий крик пронесся над
берегами.  И  чудесным образом  все  сложные  линии колонны,  ее  изгибы, ее
дыхание перешли в  танец  цыганки. Дугообразные расширения  оттесняли  ее от
колонны, сужения притягивали  вновь. Причудливые растения опутывали цыганку,
тянули к себе, потом отпускали. Она громко  вдыхала и выдыхала воздух: вдох,
выдох.  Ступни  с  силой  отталкивались  от  земли,  будто  под  ними   были
раскаленные угли.
     И  вдруг она закружилась  на месте,  словно обвиваясь вокруг  колонны и
взмывая ввысь, и вновь сколзья к земле.
     С  закрытыми  глазами,  откинув  голову,  Пипа  Рупа  предалась  танцу,
пришедшему из  глубины  веков,  хранящему в  себе  танцы всех  народов  всех
времен...  Она танцевала,  пока не  пересказала  всю  колонну. И  тогда  она
остановилась,  осела.  На  ее  просветленном   лице  появилось   болезненное
выражение. Плавные  жесты сменились резкими вздрагивающими движениями.  Лицо
ее  выражало нестерпимую  муку.  Похоже было, что ее  ступни не могут больше
оторваться от земли, что они проросли в нее корнями.
     Пипа Рупа опустилась на землю.
     Вокруг нее царило молчание.
     Все были под впечатлением от ее танца, похожего на полыхающее пламя.
     Пипа  Рупа  поднялась  только  тогда,  когда  ученики  Фридолина  стали
разбредаться в  глубокой задумчивости и возвращаться один за другим  к своей
работе.
     А дети снова принялись носиться, кричать и лепить себе под руководством
Фридолина маленькие игрушки.



        ГЛАВА 15. О ТОМ, КАК РАСЦВЕЛ МАЛЕНЬКИЙ ГОРОД


     Весть о совершенно особом составе грязи, пришедшей в старое русло  реки
в Маленьком городе, облетела всю страну.  Отовсюду съехались гончары, встали
лагерем на берегу, рядом со скульпторами, и раскрутили свои гончарные круги.
Под их пальцами  из  бесформенных  комьев  глины медленно  вырастали кувшины
чудесных  форм  подобно  цветам,  которые распускаются благодаря собственной
жизненной силе.  И казалось, что пальцы гончаров только  касаются  глин