к его
старые руки касаются полотна и оживляют его волшебными картинами.
     Фридолин предлагал ей  рассказать о вещах, которые  она  видела вокруг.
Что-нибудь о бликах солнечного света на волнах  прозрачной реки или о легких
тенях,  что появляются на светлой стене,  если  поставить возле  нее цветы в
глиняной вазе.
     В эти часы Сибилла училась видеть и думать .
     Фридолин   никогда  не  ограничивался  описанием  отдельных  предметов.
Сибилла обязательно должна была найти связь между ними. Не ярче ли  светится
зелень  глиняного обливного кувшина, если в него  поставить желтые цветы?  А
если поставить его перед темно-синей портьерой? Как выглядят листья березы в
ярком солнечном свете: черными или скорее полупрозрачными? И бывает ли огонь
в кухонной  печи  днем желтым, а  в сумерки красным.  И как вспыхивают пятна
краски на его заляпанной  рабочей блузе,  когда он  открывает печную дверцу,
чтобы подбросить еще полено.
     Больше всего нравилось  Сибилле сидеть рядом с Фридолином  и размышлять
над такими  вещами. И  когда он рисовал, она наигрывала  ему  что-нибудь  на
своей глиняной  птичке. Птичку она  всегда  крепко  держала  в  руке.  Даже,
пожалуй, наоборот: она крепко держалась за птичку.
     Так проводила  время Сибилла: по  большей части  у  Фридолина, но  и со
своими друзьями на берегу реки тоже.
     Она постоянно возвращалась в мыслях к событиям последней ярмарки  и все
так же удивлялась редкому искусству Гауни.  Только это отодвигалось в памяти
все дальше, как будто с тех пор прошло уже лет сто.
     Гайни  и  Гауни  не  могли не  заметить,  что  Сибилла  подолгу  где-то
пропадала, но им одинаково хорошо игралось и с ней и без нее.
     Но вот однажды, когда она опять  была с  ними на берегу реки, мальчишки
подступили к ней все с той же просьбой: "Научи нас летать!"
     Сибилла  долго  молчала.  Ей   потребовалось  усилие  для  того,  чтобы
оторваться от своих мыслей и вернуться к действительности, ведь она как  раз
в этот момент выясняла для себя, что прекраснее: быстрое скольжение волн или
медленное шевеление свисающих ветвей плакучей ивы, под  которой она  сидела.
Наконец она сказала: "Хорошо. Тем более, что я давно вам это обещала".
     "Как ты это делаешь?" приставал Гауни.
     "Я думаю, что могу лететь только тогда, когда это необходимо. Когда дом
сторожат собаки, которые  хотят меня покусать. Если бы  я не боялась  их,  я
вряд ли бы это могла. Но в то же время я должна очень сильно захотеть домой,
то есть, вверх. Вот так".
     Она снова легла в траву. Мерцание  солнца в  маленьких  гребешках  волн
продолжалось перед ее закрытыми  глазами, хотя,  пожалуй, чуть бледнее,  чем
наяву. Зато она могла представить себе  эти ясные блики разноцветными,  если
бы захотела.
     "Ты должна  нас научить!" Приказной тон Гауни испугал  ее  и оторвал от
мыслей. Но Гайни смягчил просьбу: "Неплохо было бы, Сибилла, если бы  мы все
вместе умели летать". А потом начал клянчить: "Научи нас, научи!"
     Тогда  Сибилла встала. "Идем",  сказала она, "я  вам  покажу  один  раз
медленно, как  это  делается. а вы повторите все в точности".  Она подошла к
дверям   дома.  Лохматые   сторожа,  разумеется,   ее   заметили,  угрожающе
оскалились, зарычали  и,  как всегда, загнали на  вершину  старой ивы. Здесь
Сибилла просто раскинула руки и совсем просто перелетела на свой балкон.
     "Еще раз", потребовал Гауни, "похоже, для этого действительно не  нужно
ничего уметь. Теперь я побегу за тобой и повторю все точно. Бежим!"
     Они опять обежали дом, собаки погнались за ними.  Сибилла вскарабкалась
по стволу ивы  до  верхушки и  полетела.  Гауни бежал на  ней следом, только
вскарабкался он не на иву, а на свою лестницу.
     Они  сделали десять  попыток, и десять  раз повторялось одно  и то  же.
Ничего не выходило, хотя со стороны все выглядело очень просто.
     От дальнейших попыток Гауни  отказался. Он подтолкнул вперед Гайни. Тот
сказал: "Это совсем просто. Я все хорошо рассмотрел".
     Сибилла опять проделала все с самого начала. И не десять раз,  а только
один единственный  раз. Гайни все сделал правильно: он  взобрался на вершину
ивы, хотя собаки и  не  думали его преследовать. На вершине он точно так же,
как  Сибилла, раскинул руки - это действительно было проще простого. Только,
к сожалению, ему не удалось подняться в воздух,  и он камнем полетел вниз. И
бухнулся на землю. Очень просто.
     И  сразу же заорал  как резаный.  Еще бы:  его левая рука была сломана,
правая лодыжка  вывихнута,  и  возможно  это было еще не все. К тому же  его
одежда была теперь разорвана  окончательно. Вот так он и лежал, израненный и
почти неодетый в траве среди маргариток. И громко рыдал.
     Сибилла смотрела на него с третьего этажа.
     Гауни смотрел со второго этажа.
     Десять псов подошли поближе и тоже молча наблюдали за ним.
     Пришла  Пипа  Рупа. Она взяла Гайни  на  руки  и отнесла  домой, что-то
озабоченно бормоча себе под нос.
     Через три часа вопли Гайни стихли. Наверное он умер.
     Только  он  не умер,  а  заснул.  Старая Пипа  Рупа  наложила ему шины,
перевязала, сделала примочки из  лечебных трав и заставила выпить снадобье с
чаем. Она  произнесла  над ним  заклинания  и  укутала  в  поношенную одежду
старшего брата. После этого боль отпустила и Гайни уснул.
     В это  время  Гауни  и  Сибилла встретились за  домом  на  берегу.  Они
побеседовали шепотом. Но недолго, потому что не совсем понимали, о чем можно
шептаться в отсутствие третьего приятеля. Тем  более,  когда еще неизвестно,
жив ли он.

     Вечером отец Гайни спросил:
     "Что случилось?"
     "Я хотел научиться летать", отозвался с кровати Гайни.
     "Этого не умеет ни один человек",  сказал отец и сплюнул на пол, "брось
эти глупости и всегда следуй нашим обычаям".
     "А Сибилла умеет", сказал Гайни.
     "Это ее тайна,  а  у нас свои  тайны",  шепнула ему на ухо  Пипа  Рупа,
"однажды  ты это поймешь.  А сейчас  запомни: кто  нарушит  свою тайну,  тот
пропал.

     В тот же вечер отец Гауни спросил:
     "Что случилось?"
     "Мы хотели научиться у Сибиллы летать", ответил Гауни.
     "Этого  не  умеет  ни  один  человек",  сказал  отец  Гауни,   господин
Фанглингер, и в  отличие от отца Гайни на пол плевать  не  стал,  потому что
обладал хорошими манерами.
     "А Сибилла умеет", настаивал Гауни.
     "Тогда  убеди ее научить тебя. Представь: мы, с нашей-то профессией, да
еще  умели  бы  летать...Быстрое  ограбление квартир и  банков,  немедленное
исчезновение с места преступления..."
     "Гайни грохнулся с ивы", продолжал Гауни.
     "А ты?"
     "А я забирался по нашей лестнице".
     "Может быть, у Сибиллы есть крылья..." предположил отец.
     "Или какой-нибудь аппарат..." подумав, сказала мама.
     "Обыщи ее", распорядился отец.
     "Нет  уж",  сказал сын."Сами обыскивайте, если хотите  знать,  как  она
летает".
     "Да?" сказали заинтересованные родители. "Ну так  не сомневайся, мы это
сделаем".
     После этого они спокойно уснули.

     В тот же вечер мама Сибиллы спросила:
     "Что случилось?"
     "Гайни свалился с ивы", сказала Сибилла.
     "Ты учила его летать?"
     Сибилла кивнула.
     "А Гауни?"
     "Он забирался только по своей лестнице".
     "Так вот",  задумчиво  сказала  мама, "для  того, чтобы  летать,  нужно
больше, чем просто умение".
     "А что нужно еще?" спросила Сибилла.
     Но мама  не  ответила.  Она  знала:  кто однажды  об этом задумается  и
заговорит, тот, вполне вероятно, и  сам больше этого не сможет. Ее давно уже
беспокоила мысль, что другие могут узнать об этом  от Сибиллы. И  что тогда?
Тогда конец  их спокойствию. А ведь каждому  из  них: и  ей, и звездочету, и
Сибилле нужна именно такая жизнь. Им необходимы как воздух тишина и полет.
     "Тебе не стоит больше водиться с этими мальчиками", сказала она дочери.
     "Это мои друзья!" запальчиво возразила Сибилла. Она даже топнула ногой.
Но  быстро   успокоилась,   попросила  прощения   и   сказала:"Оставь  меня,
пожалуйста, в покое, мама".
     "Решай сама", сказала мама.
     Сибилла ушла  в  свою комнату, чтобы поразмыслить  над происшедшим. Чем
больше она думала, тем яснее становилось ей,  что завести  друзей  - это еще
далеко  не все.  Нужно еще  позаботиться  о том, чтобы  их  сохранить. Иметь
друзей - это было лучшее из всего, что она знала до сих пор.
     Однако,  друг  другу  -  рознь.  Можно  ли  сравнить Гайни  и  Гауни  с
Фридолином? Фридолина сравнить не с кем. Фридолин - это Фридолин.
     Но  Гайни и Гауни тоже ее  друзья. И  Сибилла была готова сохранить эту
дружбу, пусть даже ценой больших усилий.


        ГЛАВА 7. О БЛЕДНО-ФИОЛЕТОВЫХ СТЕКЛЯННЫХ ШАРИКАХ, КОТОРЫЕ ПРИПЛЫЛИ ПО РЕКЕ


     Прошли долгие недели  с  тех пор,  как  гном  Эльморк, покрытый толстой
коркой из постепенно твердеющей грязи,  задумал  свою месть. Но и о мести не
будешь мечтать  вечно.  Настает  день -  и самого страшного злодея настигает
тоска.
     Эльморк плакал.
     Он  сидел под своим панцирем, словно  черепаха, не  высовываясь на свет
божий, не  в силах ни есть ни спать. Его даже не  интересовало, как поживают
вулканы и на месте ли избушка. Все его мысли были о Фридолине - единственном
человеке, которого  он знал и  любил. Он плакал о  Фридолине,  о  тех летних
вечерах,  когда  они  сидели возле избушки под ласковые звуки шарманки.  Его
слезы  выкатывались  из  фиолетовых  глаз,  медленно  и  тяжко  сползали  по
сморщенным,  обвисшим щекам,  сбегали  по  двойному подбородку,  пробивались
сквозь  толщу  грязи и  промывали себе  выход  у подножия смешного  футляра,
внутри  которого  он  сидел. Они  сбегали  с горы к источнику и устремлялись
вместе  с чистой водой в долину. Так они добирались  до города, что  лежал у
подножия горы.
     С  этими слезами, выплаканными  Эльморком, происходило нечто  странное.
Они не растворялись в родниковой воде. Более того: каждая отдельная слезинка
раскачивалась на  волнах,  как  сверкающий шар, в центре  которого  виднелся
лучистый,  живой  и в то же время неживой,  непроницаемый и  в то  же  время
прозрачный светло-фиолетовый... глаз.  И когда лучи  солнца  падали на воду,
взору  являлось  столь необычайное  зрелище,  что  жители  Маленького города
толпами устремлялись к воде, чтобы увидеть чудо.
     Гауни был первым, кто отважился выловить  из воды  один из бесчисленных
плавающих шаров. Более того, он отнес его домой. Поскольку ничего особенного
не произошло: он не ослеп и не умер внезапной смертью, и молния не ударила в
его жилище, люди бросились делать то же самое. Вскоре  уже считалось хорошим
тоном иметь дома хотя бы одно из этих странных стеклянных украшений.
     И не обошлось без того, что однажды Сибилла тоже  достала из реки такой
стеклянный шарик и принесла его Фридолину.
     Фридолин принял его  как  чудо. Задумчиво  держал  он  его  на открытой
ладони,  взвешивая,  поворачивая  и   рассматривая  очень   долго.  Чудесное
сверкание проникло сквозь его слепоту,  и  перед ним ожило все то, что  было
связано  с фиолетовыми глазами: Эльморк,  избушка, знакомый  лес и множество
маленьких  вулканов. Мертвые  птицы, которым он давал  новую  жизнь в  своих
скульптурах, родник, постепенно перерастающий в реку,  воду  из которой пьют
жители Маленького города. Старая шарманка с  декоративным узором из  фигурок
Эльморка, которая уже давно пылилась в углу.
     Поскольку Фридолин  все так и  молчал  и совсем  не обращал внимания на
Сибиллу, она обиженно покуковала ему на ухо и убежала.



        ГЛАВА 8. О ТОМ, КАК СИБИЛЛА УЧИЛАСЬ ПРЕВРАЩАТЬ ОБЫЧНЫЙ РЫНОК В СЛАДКУЮ ЯРМАРКУ


     Через несколько дней после своего  неудачного полета Гайни снова пришел
на берег. У него больше ничего не болело.
     Старая  Пипа  Рупа  была,  как  видно,  исключительно  хорошим лекарем.
Возможно,  она умела и  колдовать, что совсем  не  является редкостью у  тех
старых  женщин,  которые  все  еще  носят  косы и  вплетают  в  них  золотые
украшения.
     С тех  пор как Сибилла  обиделась  на Фридолина,  она снова стала часто
появляться с  друзьями  на берегу. Она всячески стремилась показать  им, как
хорошо она к  ним относится. И только испытывала некоторые угрызения совести
из-за того, что не рассказала им о Фридолине и так и не научила их летать.
     "Пойдем, Гайни", предложила она, "может быть, попробуешь еще раз?"
     "Нет уж", ответил Гайни,"я и так все кости переломал. И кроме того, моя
бабушка сказала: это не для нас".
     Сибилла  ничего  не поняла,  но  почувствовала  в  его словах  какую-то
правду. Тогда она обратилась к Гауни: "Может быть, ты?"
     Гауни никогда  еще ничего так сильно не хотел, как научиться летать. Но
теперь,  после того  как  сам  видел "полет" Гайни, решил  не  рисковать. Он
немного помолчал и отрицательно замотал головой. Минут через пять он сказал:
"Скучно". И тут внезапная мысль заставила его  радостно подпрыгнуть: "Гайни,
иди сюда! Я покажу тебе, как наколдовать сладкую ярмарку! Повторяй за мной!"
Он  продемонстрировал несколько  движений  пальцами. Однако выяснилось.  что
суставы Гайни после падения сильно одеревенели.
     "Повторяй!" предложил Гауни Сибилле.
     У Сибиллы эти движения получались не просто хорошо, а  много лучше, чем
у  самого Гауни. Мальчишки  понимающе переглянулись. "Хорошо", кивнул Гауни,
"хоть сегодня и нет ярмарки, но обыкновенный рынок тоже подойдет. Идем".
     И трое детей вприпрыжку побежали на ярмарочную площадь.
     Гайни бежал  без  особого  интереса: знал, что сегодня  он  может  быть
только зрителем.
     Гауни спешил рядом, полный ожиданий.
     А Сибилла  даже  подпрыгивала от гордости.  Ее  охватило такое  сильное
возбуждение,  почти жар! Она хотела  во что бы то ни стало  доказать друзьям
свою ловкость.
     И  действительно, на ярмарочной  площади  она необычайно быстро усвоила
основные элементы "колдовства":
     - Откуда берутся деньги?
     Из карманов других людей.
     - Откуда берется шоколад?
     У кондитера с витрины.
     - Откуда берутся горячие сосиски?
     С тарелки  того, кто  их только что купил  и даже уже успел  приправить
горчицей.
     Сибилла было невероятно горда тем, что все так быстро выучила.
     Гауни тоже был горд: он великолепно преподал урок.
     Гайни нечем было гордиться, он только завидовал.
     Потом  они  еще немного  посидели  под  ивой  на берегу  реки.  Сибилла
чувствовала себя  очень усталой, и  ей безумно захотелось  к себе в комнату,
где не было ни денег, ни шоколада, ни сосисок с горчицей.
     "Мне пора  домой", сказала она мальчикам. Триумф ее был позади, пропала
и  гордость. Хотелось ей  только одного: домой. Она показалась этим зубастым
собакам,  легко  вскарабкалась  по  стволу  ивы  на  самую  верхушку, просто
раскинула руки и ...мешком свалилась вниз.
     Очень просто.
     Она лежала в траве, похожая на сорванный цветок.
     Гайни  и Гауни стояли  рядом и  смотрели на  нее. Десять псов сидели  в
нескольких метрах и тоже смотрели на нее, надеясь, что она встанет и еще раз
вызовет их поработать. (Это говорит о том,  что они, прекрасно выполняя свою
работу, видели в ней все-таки игру).
     Медленно выходила Сибилла из оцепенения. Потом она с трудом поднялась и
попыталась снова попасть домой тем  же способом. Она упала и  на этот раз. И
при этом очень больно ушиблась.
     "Поднимись  по лестнице", предложил ей Гайни, "ты разрешишь ей, Гауни?"
При этом он протянул ей глиняную птичку, укатившуюся в траву.
     И Сибилла  попросила  пересохшими  губами:  "Только  один  раз,  Гауни.
Пожалуйста".
     Он разрешил.
     С большим трудом поднялась она по лестнице со второго этажа на третий и
попала на свою кухню.
     Мама стояла  у  плиты. Она  видела,  как медленно  Сибилла  подходила к
кухонной двери,  и  ничего не  сказала. А что она  могла  сказать?  Она ведь
прекрасно  знала,  что  означает  появление  Сибиллы  не с балкона, а  через
кухонную дверь.
     Отец  Сибиллы тоже не сказал ничего.  Но это наверное от того, что он в
этот час спал. Иначе у него, может быть, и нашлось бы, что сказать.
     Сибилла тоже молчала.
     Она заковыляла к своим куклам, которых мама вылепила для нее из глины и
одела  в  платья  из  цветочных  листьев.  Куклы  уже  улеглись  спать  и не
засмеялись, когда Сибилла остановилась возле них.
     Тогда  Сибилла подошла к  трем звездам. Несколько лет назад отец достал
их из одной спиралевидной туманности и подарил ей. Звездочки сидели на своем
шесте, нахохлившись, как встрепанные, пыльные куры.
     Последнее утешение - глиняная птичка в руке. Хорошо, что Гайни нашел ее
в траве. Хорошо что она  не разбилась. И Сибилла задремала,  прижимая к себе
птичку  сухой,  горячей рукой.  Солнце  освещало комнату,  на  окне  жужжали
несколько мух. И сон теплым покрывалом опустился на мучительно ноющие ушибы.
     Дважды  Сибилла  упала с  дерева. Во второй  раз она сильно  разбилась.
Никто из взрослых этого не видел. И все же...
     В поздний послеобеденный час в гости пришел  Гайни:  "Моя бабушка хочет
тебя полечить",  шепнул он  ей  на ухо. "Она видела, как ты вдруг разучилась
летать.  А  почему  ты  разучилась?" В  его голосе  звучали  и сострадание и
любопытство. То, что Сибилла больше не могла летать, лишило ее того высокого
пьедестала, на  котором она находилась в глазах обоих  мальчиков. Теперь она
ничем от них не отличалась. Однако в голосе Гайни было сострадание, когда он
спросил: "Отчего ты все-таки упала?"
     "Я не знаю", ответила Сибилла.
     "Моя  бабушка  говорит,  это идет изнутри", зашептал  он, чтобы  его не
услышала мама Сибиллы. "Изнутри, говорит".
     Сибилла  натянула  покрывало  до  самой  шеи:  "Я  не понимаю, что  это
значит". Но на самом деле она это очень хорошо понимала.  Она знала: то, что
поднимает ее в воздух - не внешнее свойство. Это порыв, который рождается из
настоящего. Из настоящего  страха, настоящей жажды,  настоящего желания.  Но
только  это желание должно относиться  к тому, что по-настоящему  твое: твоя
комната, твой дом. И уж никак не к сосискам с чужой тарелки.
     Гайни  настаивал на своем: "Идем  к моей  бабушке, она снимет  тебе все
боли!"
     Сибилла с трудом поднялась  со своей  постели. И они осторожно пошли по
ступенькам  вниз.  По  дороге  Гайни  спугнул  штук  тридцать  кур,  которые
расположились  было до  утра  на  лестничных  перилах, а  теперь  возмущенно
разбегались в стороны, хлопая крыльями.
     Дети  продолжали спускаться дальше,  держась за  перила.  Возле  нижних
ступенек лежали десять  кусачих собак.  Они  даже  не  пошевелились,  увидев
Сибиллу: она же не собиралась входить в дом, она в нем уже находилась.
     Кухня у  Гайни была  совершенно черной:  стены,  потолки, даже  некогда
белые двери  - все. Причиной тому был, без сомнения, открытый огонь, который
теплился посреди кухни, прямо на выжженном полу.
     Сибилла будто  попала в  музей. Здесь  все было не так, как  у  обычных
людей! Пипа Рупа - с длинными косами и вплетенными в них золотыми монетами -
величественно возвышалась над огнем. Тут же сидели многочисленные  полуголые
дети, и повсюду  визжали свиньи, для  которых отец  до  сих пор не  построил
сарай. И едкий дым вокруг.
     Сибилла открыла от удивления рот, но не проронила ни слова,  потому что
она была  вежливой  и  воспитанной  девочкой. Глаза она  тоже раскрыла очень
широко. И это выражение  лица настолько ей подходило, что  старая  Пипа Рупа
улыбнулась, а это  бывало  чрезвычайно редко.  При этом еле слышно зазвенели
золотые монеты в ее косах. И этот едва  уловимый  перезвон показался Сибилле
таким волшебным  и чудесным, что она сразу перестала и бояться и удивляться.
И тоже улыбнулась.
     "Звон золота  красив", сказала  Пипа  Рупа с бесконечным  спокойствием.
Голос у нее был низкий, как у мужчины.
     "Но важнее находиться под счастливыми звездами".
     Сибилла приняла слова старой женщины близко к сердцу. Они показались ей
очень  важными,  хоть  и звучали непонятно.  Затем Пипа Рупа протянула к ней
свои смуглые руки. Она раздела Сибиллу и положила ее на кучу старой одежды -
своеобразную постель для родителей Гайни и чуть ли не для всей семьи.
     Не теряя ни минуты,  Пипа Рупа начала тихо  поглаживать именно те места
на нежном детском теле, которые больше  всего  болели. И при каждом движении
раздавался, будто издалека, перезвон золотых украшений в косах Пипы Рупы.
     Поглаживая Сибиллу, старуха бормотала себе под нос чужеземные слова, из
которых  Сибилла ни единого не понимала.  А потом раздалось шипение... Такое
шипение слышится, если бросить  кусок раскаленного  угля в  ведро с холодной
водой.  Это  шептала  Пипа  Рупа:  "...Теперь  ты   стоишь  под  счастливыми
звездами..."
     "У меня  есть  три  звезды", сказала  Сибилла, "мой  отец  извлек их из
большого  скопления  звезд,  где  их отсутствие  не  так  заметно.  Когда  я
наиграюсь, он вернет их обратно. В тот день, когда он достал мне эти звезды,
я захотела сразу и луну!"
     Пипа  Рупа ответила: "Это не  дело. То,  что  принадлежит  всем, нельзя
отдавать кому-то одному. А луна принадлежит всем".
     "То  же самое мне ответил тогда отец. Но, по крайней  мере, у меня есть
три звезды".
     "Они у тебя есть, но они уже не твои. И ты это знаешь".
     Да, Сибилла знала,  что  звезды  не принадлежат ей с  тех пор,  как она
разучилась летать.  И  все это после злополучной сладкой ярмарки, после этих
сосисок.
     "Имеет  человек что-то  или  он этого не  имеет  -  причина внутри. Все
всегда  идет изнутри ",  сказала  Пипа Рупа  и принялась  растирать  девочке
худенькую спинку, где под тонкой кожей, как почти у всех детей, проглядывали
ребра.



        ГЛАВА 9. О  ПОСЕЩЕНИИ   СИБИЛЛОЙ   СЕМЕЙСТВА   ФАНГЛИНГЕРОВ,  ОКАЗАВШЕМСЯ  ОЧЕНЬ НЕПРИЯТНЫМ


     Было  уже  темно, когда  Сибилла отправилась  к себе  наверх.  Ей редко
представлялась возможность возвращаться домой по  лестнице, и она не  знала,
что  здесь есть  выключатель.  Лунный  свет едва проникал  сквозь лестничные
окошки. Должно быть,  ночь была темной, а  может  быть,  луна слишком поздно
взошла.  Этого Сибилла не знала. До  сих пор она видела  голубоватый  лунный
свет только тогда, когда луна уже сияла на небе. Но ей не приходило в голову
спросить, в  какое  время  луна - полная, ущербная или  вообще один узенький
серп вместо нее - является на небо.
     Подниматься по лестнице было нетрудно. Все суставы  прекрасно двигались
и  не  болели. Она поискала  рукой  кровоточащие  ссадины на  коленках.  Они
исчезли. Пипа  Рупа  буквально сняла  их  с  больных  мест  своими  смуглыми
морщинистыми руками.
     Тем временем Сибилла поднялась на второй этаж  и оказалась перед дверью
Гауни. Она прислушалась.  Звуки сползались к ней со всех сторон. Вот наверху
выдвинули  ящик  комода,  вот раздались  легкие хлопки  -  это  мама стелила
постели.  Вслед  за этим  послышались  мужские шаги. Это был  отец,  который
встал, достал  из красивых футляров  свои приборы,  собрал их.  закрутив все
винтики, и выкатил на балкон.
     Какая темная ночь. А на небе нет ни облачка. Отец сможет сегодня хорошо
поработать и будет назавтра очень доволен.
     Снизу  на лестницу потянуло  дымом.  Сибилла  принюхалась. Ей  пришлось
хорошенько  сосредоточиться,  чтобы  уловить  среди многих  запахов  терпкий
аромат трубки,  которую курила Пипа Рупа. И  от этого стало приятно. Вот уже
целых два часа Сибилла не боялась старой цыганки,  наоборот: она восхищалась
ею. Десять  собак  вели  себя тихо. Изредка хрюкали во  сне свиньи.  Да  еще
прибавилось беспокойное клохтанье курицы-несушки.
     Сибилла  еще немного сосредоточилась... и  вот  она могла уже различить
перезвон золотых монет в косах Пипы Рупы.
     В этой  тьме, которая будто  выжидала чего-то, мысли и  чувства Сибиллы
удивительно  обострились.  Совсем  не  так,  как днем, когда все впечатления
набрасываются  на  тебя  разом:  звуки, движения,  ветер,  тепло  или холод,
запахи.  Здесь, в темноте  лестничных  проемов, Сибилла не видела ничего.  И
теперь открылся ее внутренний взор.
     Она  увидела черное  жилище  Гайни.  Вот  кухня, огонь, спящие  малыши.
Постель из тряпья, Пипа Рупа. А в конце коридора сейф, который Гайни обходил
на почтительном расстоянии.
     Потом  Сибилла уже  не  видела ничего,  кроме этого сейфа  - странного,
смешного железного  шкафа.  Вокруг него  постепенно  сгущалась  коричневатая
дымка, превращаясь в облако. И вот сейф оказался  в  середине этого  облака.
Внезапно его  дверца  распахнулась,  и взгляду открылся длинный ход, который
уводил все дальше,  к полыхающему красному огню. В конце тропы горел костер.
Перед  ним возникли  танцующие  призраки. Нет,  черные  тени. Нет, это  были
освещенные пламенем фигуры.
     До Сибиллы  доносились глухие  удары барабана, с  ними  сливались крики
танцующих,  и  все  это   вместе  переросло  вдруг  в  неслыханную  мелодию.
Фиолетовый отблеск горел на лицах, воздушные корни призрачно свешивались над
фигурами,  слившимися в едином  вихре пляски.  От этой круговерти отделилась
женская фигура и направилась навстречу Сибилле. Широкие одежды раскачивались
при каждом шаге. Чем дальше фигура уходила от костра, тем выше казалась, тем
яснее становились ее  очертания. И Сибилла  все  отчетливее узнавала ее. Это
была  Пипа Рупа. Она  вела  за руку Гайни.  Их  окружала выпуклая стеклянная
стена - стена  шара,  в  котором они  находились.  И Пипа Рупа произнесла из
этого шара: "Звезды будут добры к тебе, Сибилла".
     Медленно затухал  красно-желтый  огонь  в  конце  тропы.  "Пипа  Рупа!"
позвала Сибилла.
     Та не ответила.
     "Выйди из шара, Пипа Рупа!"
     "Нельзя". Услышала ли это Сибилла? Или она это подумала?
     "Нам нельзя выходить из шара. Каждый должен оставаться самим собой: мы,
ты и  твои  родители. Гауни выбился. Не он сам,  а его родители, уже  давно.
Посмотри, что теперь с ними стало".
     "У них тоже был шар?"
     "Был.  Неважно  теперь,  какой  это  был  шар. Они  должны  были  в нем
оставаться. Но они выбились. Кто выбивается из своего шара, тот пропал".
     Видение  еще  раз вспыхнуло, покачнулось, уплывая, и исчезло  в черноте
лестничной клетки.  И снова  стало  совершенно  темно.  И  тут вдруг  что-то
случилось: будто что-то упало на Сибиллу.
     Узкая  полоска света, острая,  как  лезвие только что наточенного ножа,
скользнула на лестничную  площадку из-за  неплотно закрытой  двери. Это была
дверь в квартиру  Гауни,  возле которой Сибилла остановилась. Она  испуганно
повернулась на каблуках и взглянула на щель, из которой падал свет. Странный
свет. Он  ее  чуть насквозь не разрезал! Он  режет! Почему свет режет? Потом
она  успокоилась и  даже  удивилась: чего бояться? Просто дверь  в  квартиру
Гауни приоткрыта. Вот  виден освещенный коридор,  а  вот  молодая и красивая
мама Гауни стоит в дверях и подзывает ее к себе пальцем с золотым колечком.
     "Добрый вечер, фрау Фанглингер", поздоровалась Сибилла.
     При этом  она  подумала, что  золотые браслеты на руках фрау Фанглингер
должны издавать точно такой же легкий  звук, что и монеты в косах Пипы Рупы.
А великолепный бриллиант на ее  пальце испускает такие же сверкающие лучики,
что и  звезды  в  комнате Сибиллы,  когда им весело. И пахло  от мамы  Гауни
прекраснейшими цветами, совсем как в оранжерее, а из квартиры исходил аромат
табака, напоминающий о вечно дымящейся трубке Пипы Рупы.
     "Входи, Сибилла", любезно сказала мама Гауни, прервав ее размышления. И
раскрыла дверь так широко, будто Сибилла была раз в пять толще, чем на самом
деле.
     Но Сибилла  будто  прилипла к порогу. Она опять подумала: здесь  тот же
золотой перезвон, что  внизу,  у Пипы Рупы, и украшения  сверкают совсем как
игрушечные звезды. Здесь пахнет цветами, как у нас наверху, и куревом, как у
Пипы  Рупы.  Так что же мешает мне войти?  Почему мама  Гауни стоит  в самой
середине, в мертвой середине между низом и верхом?
     "Заходи, пожалуйста", еще раз предложила мама Гауни.
     Сибилла  решила,   что  следует  принять  приглашение  и   войти.  Фрау
Фанглингер  так любезна. И притом здесь живет Гауни - друг,  которого она не
собирается  терять,  который  научил ее  превращать обычный рынок  в сладкую
ярмарку. А она так и не научила его летать, хоть и пообещала.
     "Добрый вечер", повторила Сибилла и послушно переступила порог.
     "Снимай обувь!" Это было первое,  что она  услышала.  И крикнул это  ей
Гауни, ее друг. При этом он не шутил и не сердился,  он просто крикнул.  Как
будто это обычное дело: так всегда гостей  встречают. Он играл  во  что-то в
своем углу и не собирался оттуда выходить. Только  растянул  губы в улыбке и
добавил: "У нас так принято".
     Сибилла сняла сандалии и оказалась босиком на голом паркете. Она стояла
в  своем  желтом  накрахмаленном  платьице,  опустив  руки,  и  пышная  юбка
расходилась  вправо и  влево двумя  острыми углами. Мысли молчали.  Им лучше
было помолчать, потому что  здесь  говорило все. Здесь  все просто  кричало:
вещи, мебель, картины, портьеры, тяжелые ковры на стенах и под ногами.
     Хрустальная люстра под потолком кричала: Взгляни на меня! Не  смотри по
сторонам! Cмотри, как я сверкаю, какой изливаю свет: он играет всеми цветами
радуги! В твоих локонах  вспыхивает бледно-зеленый отблеск,  щеки загораются
румянцем, а каким ярким становится твое жалкое платьице!
     Я здесь!  старалось  прекричать  ее зеркало.  Не позволяй другим увлечь
тебя.  У  меня  рама из  золота! Я  огромное: от пола до потолка, в три раза
больше, чем  ты. Видишь, ты  помещаешься здесь с головы до пят, а как хорошо
ты выглядишь! Особенно в сиянии этой люстры.
     Нет! кричали картины. Это все ничто. Смотри на нас: мы - благороднейшее
искусство всех  времен!  Мы  созданы сотни  лет  назад художниками холодного
севера  и  жаркого юга. Наша родина -  Италия  и Фландрия. Подойди, побудь с
нами.
     А  мы   летаем!  ликовали  шторы  из   воздушной  ткани.  Ветер  играет
намиПодойди поближе!
     Брось ты эти  занавески, солидно  сказали  кресла. Мы тебя  приглашаем.
Садись, погрузись  в мягкий зеленый бархат,  помечтай, поспи  или подсчитай,
сколько ты сегодня приобрела вещей.
     В одном из этих кресел отдыхал отец Гауни. Он курил трубку и,  несмотря
на то, что рядом с ним стоял красивый  светильник кованого железа, не  читал
ни книги ни газеты.
     Сибилла стояла босиком  на мягком персидском  ковре. Ее ступни  приятно
утопали  в  длинных   волокнах.  Ковер   был  расписан  странными  ползучими
растениями,  геометрическими   фигурами,  птицами,  беспорядочными  линиями.
Сибилла  не  могла на них  наглядеться.  Но  что это?  Ползучие усы растений
медленно превращались у нее на глазах в водные потоки, геометрические фигуры
- в озера. Под ногами стало холодно и сыро.
     Сибилла  в  замешательстве шагнула в  сторону,  но оказалась на жесткой
неровной почве. Теперь ей в ступни вонзились мелкие камешки и осока.
     Госпожа  Фанглингер пригласила ее к столу  и начала мило расспрашивать.
Сибилла  была  рада  сесть на стул: теперь  она могла  поднять ноги и  таким
образом незаметно спастись от противной сырости, и никто этого не заметит.
     Когда перед  ней  оказалось  блюдо со сластями, Сибилла  решила еще раз
потрогать  ковер  под  столом.  Она  вытянула  ступню  и  кончиками  пальцев
потрогала высокий ворс. Теперь ощущение было таким, будто она просто ступила
в  лужу.  Она ошеломленно  вскочила и,  отбежав к стене,  встала  на  полосу
паркета.  Она смотрела огромными глазами, как ползучие  растения  сплетались
вместе, образуя реки. Местами потоки выходили из берегов, сливались с лужами
и  болотами.  Вокруг  болот  повсюду рос старый желтый камыш. Большая  река,
медленно расширяясь, протекала мимо Сибиллы.  Гауни и его родители оказались
по  другую сторону  реки. Сначала они  просто  стояли, потом с самодовольным
видом подошли к невысокому холму и уселись там на большой чемодан, разбухший
от  драгоценностей.  Вода  прибывала  и  устремлялась  к  Сибилле.  Вот  она
перекинулась через линию  берега и  угрожающе подступила к ее ногам. Сибилла
готова была кричатьОна вскинула  руки, ища помощи.  Если бы  здесь был мост!
Птицы,  сидевшие  на  берегу,  были  смыты потоком  и из последних  сил били
крыльями по воде. Где же мост, сходни...?
     Но через эту реку не было моста.
     Медленно исчезала эта картина. Река съежилась. пересохла, над ней снова
протянулись, переплетаясь, усики ползучих растений. Птицы спокойно расселись
на ковре строго в тех  местах, где их выткали. Все было сухо. Теперь Сибилла
снова ощутила необычайно приятный запах.
     "Извините, пожалуйста", сказала Сибилла и уселась, слегка побледневшая,
на свое место.
     "Ты,  наверное,  хочешь  рассмотреть  весь ковер?" господин  Фанглингер
улыбнулся."Это  чрезвычайно  дорогая,   редкостная   и  старая  вещь.  Но  в
прекрасном состоянии.  Это иранский ковер ручной  работы. Птицы в  цветочном
орнаменте.  Здесь  имеется  множество  символов,   которые   в  наше   время
встречаются  крайне  редко. Все эксперты сходят с ума от  этого ковра, музеи
готовы его купить. Но мы не отдаем".
     "Да", сказала Сибилла, "то есть, нет".
     При этом она подумала: Интересно, кто мог видеть  этот ковер  здесь,  в
квартире, куда можно попасть только  по приставной  лестнице? Наверное, одна
я.
     "Итак, ты и есть маленькая Сибилла", улыбнулся господин Фанглингер.
     "Сибилла. Но не такая уж маленькая".
     "Извини",  миролюбиво  сказал  господин Фанглингер",  ты,  конечно, уже
большая девочка".
     Сибилла кивнула, поскольку была с этим согласна.
     Но сосредоточиться на разговоре было очень трудно, потому что ее взгляд
постоянно скользил по  стенам.  Она рассматривала дорогую мебель и сожалела,
что у них  дома нет таких ценностей. Но потом ей вспомнились  многочисленные
букеты, которые стояли  у них на каждом столе, в  каждом  углу.  И сожаление
исчезло. Она еще  раз внимательно  огляделась: нет, ни одного  букета. Если,
конечно,  не  считать  нескольких  искусственных  цветов из вощеного  шелка,
которые красовались в резной деревянной вазе.
     "Как  твои дела?" поинтересовалась мама Гауни и подвинула к ней поближе
тарелку со сластями.
     Такое внезапное внимание  к  ее  персоне удивило  Сибиллу.  Нет, больше
того:  возмутило! Вот живут они в  этом  доме  уже год,  если  не  больше, и
почему-то  именно  сегодня родителям Гауни пришло  на  ум  позаботиться о ее
самочувствии. "Как мои дела?" спросила Сибилла. "Хорошо".
     "Я имею в виду, не нужен ли  тебе врач", продолжала госпожа Фанглингер.
"Мы знаем прекрасного врача".
     "А почему вы думаете, что мне нужен врач?" Сибилла еле  сдерживала свое
возмущение. Она была готова даже нагрубить! Но старалась остаться вежливой и
спокойной. Очевидно, она совершенно забыла о том, что сегодня дважды упала с
ивы. Так что вопрос о враче имел под собой основания.
     "Я полагаю, потому", включился в разговор господин Фанглингер,  "что ты
сегодня... хм-хм... мне кажется, упала или что-то вроде того".
     Тут Сибилла совершенно забыла о своем хорошем воспитании.
     "Или что-то  вроде  того!"  возмутилась  она.  "Я  упала с  ивы, просто
напросто!   И  Гайни  тоже,  несколько  дней  назад.  О  нем  вы  тоже   так
волновались?"
     "Об этом мы  не знали",  прозвучало  в  ответ. "Разве Гайни тоже  умеет
летать? Это что-то новое".
     "Откуда вы  знаете про меня? " закричала Сибилла совсем уже неприлично.
И ей опять показалось, будто она стоит босыми ногами на берегу широкой реки,
в грязи, а на другом берегу стоит Гауни и его родители. И нет через эту реку
моста.
     Когда это видение с такой ясностью возникло вновь, с лица Сибиллы сошло
всякое выражение, и уши почти перестали слышать.
     Словно   сквозь   туман   смотрела   она   на   господина  Фанглингера,
пробивавшегося сквозь эту картину со своим вопросом: "Но Сибилла, как же нам
не знать о том,  что  ты летаешь? Мы же каждый день видим, как ты пролетаешь
над нашими окнами. Это  у тебя великолепно получается, деточка. А скажи,  не
хотела бы ты научить этому твоего друга Гауни?"
     "Он не может этому научиться".
     Разговор  становился   все   тяжелее.  Сидя   напротив  Гауни,  Сибилла
чувствовала себя виноватой, потому что так и не научила его  летать. И в  то
же время смутно ощущала, что река,  разделившая их,  каким-то  образом  тоже
связана с его неспособностью подняться в воздух.
     Госпожа Фанглингер предложила:
     "Если  ты  считаешь, что Гауни  этого не  может, научи  тогда  нас.  Мы
хорошие  спортсмены  и  очень  способные  ученики". И  добавила,  видя явное
несогласие Сибиллы:
     "Сколько мы будем тебе должны, если ты нас научишь?"
     Сибилла растерялась. Разве  ее  умение летать можно продать  за деньги?
Или отдать? Она просто умеет это и все! Ей это дано, так же как ее пепельные
волосы или пальцы ног, которые сейчас упираются в ковер.
     "Я не могу", смущенно сказала она.
     "Ты не хочешь!" взорвался  господин Фанглингер.  Он вскочил  с кресла и
угрожающе двинулся к Сибилле:
     "Тогда мы сейчас сами  все выясним!" Он  подступал все  ближе.  Сибилла
испуганно вскочила со стула,  подбежала  к  стене  и  прижалась к ней, будто
хотела спрятать крылья, которых у нее не было.
     Может  быть, эта стена за спиной ей поможет?  Это  же та  самая  стена,
которая растет  от земли, из темного жилища  Пипы Рупы,  проходит  здесь,  а
дальше поднимается на третий этаж, и возле нее стоит кровать Сибиллы. Это та
самая стена! Сибилла  чувствовала ее прохладу лопатками, ладонью одной руки,
костяшками  другой,  сжимающей  глиняную птичку. Она  часто  дышала.  "Нет",
торопливо сказала она, "я  не хочу. То есть, сначала я  хотела научить этому
Гауни, но больше не хочу. Все!"
     "Тогда мы тебя заставим это сделать!" улыбнулась красивая мама Гауни.
     "Гауни!" закричала Сибилла."Ты же мой друг! Что твои родители хотят  со
мной сделать? Или ты мне не друг?"
     Гауни ответил: "Откуда я знаю,  друг я тебе или нет. Я только знаю, что
мы теперь  наконец выясним, как ты летаешь.  Покажи лучше по-хорошему: может
быть, у тебя  есть какой-нибудь механизм вроде крыльев или что-нибудь в этом
роде. Мы у тебя его не отберем".
     "Нет",  сказала Сибилла.  Река  снова была здесь. Она  становилась  все
шире. И над ней  поднимался влажный, зловонный  пар,  от  которого  путались
мысли. Обеими руками  обхватила она свою птичку, будто от  нее могло  прийти
спасение. Река разливалась все шире, вода уже обступила босые  ноги Сибиллы.
Господин Фанглингер приближался медленными  шагами. Он нисколько не  промок,
когда шел сквозь  реку.  Еще  бы: ему это  ничего не стоило, это же была его
собственная река, она расступалась там, где он шел, и вновь смыкалась позади
него.
     Тут же подоспела и госпожа Фанглингер. Она подхватила Сибиллу и бросила
на  элегантную  кушетку.  Никогда  раньше Сибилле не приходилось  лежать  на
темно-зеленом бархате.  Против  воли она отметила разницу между  благородным
материалом  и той кучей  тряпья, что была  у  Пипы Рупы. Госпожа  Фанглингер
подергала тут и там желтенькие воланчики  Сибиллы, нашла застежку на спине и
быстро  спустила  платье с  плеч. И  поскольку  Сибилла  возмущенно колотила
ногами, господин Фанглингер крепко прижал их к кушетке.
     Гауни  держался в стороне. Он не помогал ни родителям ни Сибилле. То ли
он не мог решить, на чью сторону встать, то ли  не  хотел никого обидеть.  А
может быть он просто не выяснил вовремя, каким образом ему принять участие в
этом жутковатом обыске?
     Госпожа  Фанглингер  водила  своей красивой  ухоженной рукой  по  спине
девочки.  Сибилла молчала. Она крепко держалась за свою птичку и  вспоминала
руку старой Пипы Рупы, которая тоже водила  по ее спине два часа тому назад.
Рука эта была жесткой и шершавой и  пахла дымом. И  еще одну руку вспоминала
сейчас Сибилла - руку Фридолина. Иногда во время прогулок по городу эта рука
опускалась  на  ее плечо,  как  тяжелая  птица, которой  захотелось сообщить
что-то важное. А мамина рука была  как цветок или как снежинка. Рука госпожи
Фанглингер была мягкой и приятно пахла,  но она  ложилась на  худенькое тело
Сибиллы  такой  тяжестью,  какой  легла бы, наверное,  тюремная решетка.  Ее
прикосновение обжигало. Сибилла закричала: "Оставьте  меня  в покоеДело не в
крыльях,  все идет изнутри!" И внезапно  до  нее дошел смысл этих слов.  "Вы
совсем  ничего  не понимаете. Я  хочу  домой!  Пустите  меня!"  Она  наконец
вырвалась. И почувствовала, что может перепрыгнуть через  широкий поток, как
через ничтожный  ручей.  Она посвистела на  ухо озадаченному  Гауни и  вдруг
совершенно ясно поняла, что не имеет с жильцами второго этажа ничего общего.
     Один прыжок - и она уже  была  на балконе. Взобралась на перила, просто
раскинула руки...  и просто, очень просто,  легкая  и  счастливая, улетела в
ночь.
     Сначала  она пролетела мимо  окон Пипы Рупы. Потом покружила в  вышине,
почти у  самой  луны, которая уже  взошла и воцарилась посреди неба  светлым
ликом утешения.  А  потом полетела вдоль  реки,  в  которой  все еще плавали
фиолетовые шарики, загадочно мерцая в лунном свете...


        ГЛАВА 10. О ПЕРВОЙ ВСТРЕЧЕ СИБИЛЛЫ И ЭЛЬМОРКА


     Сибилла  неслась над водой, зачарованная лиловыми  огоньками, плывущими
ей навстречу.
     Кое где клубился белый туман, скрывая  реку, а дальше, в широких речных