ь
покрылся   пылью.  Его  ничуть  не  удивляло,  что  кое-кто  из  проезжающих
приветствовал  его и перекидывался с  ним  словечком: его помнили с  прошлой
ярмарки. Не удивлялся он и тому, что  никто  не предлагал его  подвезти. Ему
нравилось спокойно шагать  рядом с людьми  в  радостном ожидании  прекрасной
ярмарки.
     О дороге он не беспокоился.  Видел он, конечно, совсем плохо, зато знал
здесь  каждый  корень,  каждый выступ  скалы.  Все  изгибы дороги  были  ему
известны.  Если  ему хотелось  поесть, он  ложился в тени кустарника,  чтобы
немного подкрепиться.
     День уже близился к концу, когда он подошел к Маленькому городу.
     Медленно шел  он берегом  реки.  Насколько он знал, это  был кратчайший
путь  к ярмарочной  площади и  к тому  же  самый простой для такого как он -
почти слепого путника. Проходя мимо нового дома на берегу реки, он удивился,
что  на  месте, которое запомнилось ему совсем пустым, так  быстро выстроили
большой дом.  Дом  этот выглядел в  его  глазах широким, высоким  и  светлым
пятном. Он  не видел, что за толстым стволом старой ивы испуганно спрятались
трое детей. Он спокойно шел своей дорогой, играя на шарманке.
     Гайни,  Гауни и Сибилла  как завороженные  слушали  необычайные  звуки,
льющиеся  из  невиданного инструмента и не  отрывали  глаз от незнакомца.  С
удивлением  разглядывали  они тусклые  зеленоватые волосы,  свисавшие из-под
широких  полей шляпы,  темно-бурую накидку, рулон с картинками,  которыми он
иллюстрировал свое пение, набитую дорожную сумку.
     Возможно, лучше было не попадаться старику на глаза. И все-таки они шли
за ним как привязанные, прячась за  деревьями,  заборами  и  домами, пока он
наконец  не  присел на один из  камней,  которыми  была  обнесена ярмарочная
площадь Маленького города. Сначала он немного перекусил, а затем снова начал
наигрывать на своей шарманке нежнейшие мелодии.
     Но здесь,  на площади, внимание ребят быстро переключилось на множество
разных  вещей. Они  с интересом  наблюдали  за оживленными  приготовлениями,
которые  развернулись  на  фоне  тысячелетнего города,  как  на  сцене,  где
декорациями  служили остроконечные фасады  домов.  Безмятежного  спокойствия
города  как  не  бывало! Со всех  концов  площади раздавались  оглушительные
звуки: стучали молотки, взвизгивали пилы. Повсюду ремесленники устанавливали
свои  торговые  палатки,  обтягивали  их  парусиной в  красно-белую полоску,
расставляли  столы,  на  которых они  завтра поутру  выложат свой  товар  на
продажу.
     Кошки с шипением бросились наутек, когда люди взобрались на крыши домов
и принялись натягивать толстый канат между башней с  часами и дымовой трубой
противоположного дома. Внизу  бегал  туда  и обратно взволнованный человек в
шутовском колпаке и клетчатом  трико,  привлекая к себе не  меньше внимания,
чем те, что трудились на  крышах. Из разговоров и выкриков собравшейся толпы
дети  выяснили,  что  это  всемирно  известный  танцор-канатоходец,  который
намерен завтра продемонстрировать свое искусство на ярмарке.
     Посреди площади  обосновался  человек с деревянной ногой  и пытался еще
сегодня завести свою машину и изготовить немного сахарной ваты, так сказать,
на пробу.
     Везде были  развешаны разноцветные вымпелы и флажки. Смельчаки-акробаты
натянули их даже над аркой старых ворот -  от одной дымовой трубы до другой.
Под зеленым  сводом  аллеи  небольшая труппа  актеров  приводила  в  порядок
скрипучую  повозку, запряженную ослом, на которой они приехали сюда.  Завтра
она должна  послужить  им  сценой для  театра  марионеток.  Один из  актеров
пытался  привлечь внимание присутствующих пронзительными звуками  старинного
музыкального  инструмента наподобие  флейты.  Таким  образом  он рассчитывал
обеспечить себе и своим товарищам публику назавтра.
     Гайни потянул носом  воздух,  принюхался  как следует  и наконец что-то
уловил: "Идемте!" Крикнул он. "Тут поблизости пахнет чем-то вкусным! Пошли!"
Запах действительно привел его к большой палатке, установленной  на площади.
В настоящий момент  она была  еще  пуста,  товары должны  были  разложить на
следующий день. Но  воздух уже  был наполнен сладким запахом корицы и аниса,
гвоздики и меда. Здесь обосновались пряничники.
     "Завтра будет ярмарка," - ахнула Сибилла.
     "Завтра рано утром мы сюда придем", - решил Гайни.
     "И  завтра я покажу вам  фокус,  -  пообещал Гауни, - такой, какого  не
сможет за  мной повторить даже чародей!"  Больше  он не проронил об  этом ни
слова. И ничто не могло бы заставить его сказать больше.
     Сибилла воспринимала эту красочную суету по-своему. Ей  представлялось,
что она сидит в глубокой шахте, стены которой состоят из звуков. И все звуки
одновременно  стремятся  проникнуть  ей в  уши. Поэтому она закрыла глаза  и
попыталась настроиться на один определенный тон.  И ей действительно кое-что
удалось. Сначала она  услышала  пронзительные трели актера-кукловода.  Потом
нашла  тихое  жужжание  машины, сбивающей  сахарную  вату.  Но то,  что  она
стремилась найти,  звучало  слишком  тихо.  Отдельные голоса  вырывались  из
общего гула, и Сибилла пробовала их узнать. Отчетливо слышны были крики тех,
что  все  еще не  могли  укрепить свой  канат.  Это и  вправду  было трудно:
обмотать один конец вокруг башни, а  другой вокруг трубы, сильно натянуть  и
надежно закрепить.
     В общий шум,  крики  и свист то  и  дело  вторгался рев дрессированного
медведя.
     Сибилле вдруг так захотелось услышать шарманщика!  Она  закрыла глаза и
отвлеклась от всех этих звуков, будто стерла их тряпкой со школьной доски. И
тогда ей навстречу двинулись легкие звуки маленькой шарманки.
     "Слышите его?" спросила она друзей.
     "Кого? Здесь много чего можно услышать!"
     "Шарманщика!"
     Напрасно Гайни и  Гауни  напрягали  свои уши:  они  слышали что угодно,
только не шарманку. И чтобы не оказаться в глупом положении,  они посмеялись
над  Сибиллой.  Разве  не  смешно,  что   она  интересуется  старым  скучным
шарманщиком,  а  не  чем-нибудь  стоящим:  скажем,  канатоходцем,  постоянно
рискующим жизнью?


        ГЛАВА 3. О МАЛЕНЬКОМ ГОРОДЕ И О НЕПРИЯТНОСТЯХ ГАУНИ


     Проведя беспокойную ночь, друзья проснулись рано утром и сразу побежали
на  ярмарку.  По  дороге  их без конца  перегоняли  повозки:  люди  все  еще
съезжались на ярмарку. Пыль на дороге стояла столбом.
     И вот, взмокшие и основательно наглотавшиеся пыли дети, кашляя, ступили
на  ярмарочную площадь. Вот  это  было зрелище! Палатки ломились от товаров.
Возле  стоек с  сосисками уже  толпился народ.  Из палатки пряничника  пахло
просто  потрясающе, а  рыбные ряды  стоило  обойти стороной,  да  еще  и нос
заткнуть.
     Собаки, полные надежд,  совсем сбились с ног. Возле палатки с гипсовыми
кошками  и собаками,  раскрашенными  в красно-белую  полоску  или  крапинку,
толпились дети.
     Румяные служанки  упрашивали  своих  солдат  подарить колечко с красным
стеклышком,  или же подыскивали  подходящие  украшения  - шпильку, блестящую
брошку, цепочку на шею - в расчете на собственные скудные сбережения.
     Человек с деревянной ногой непрерывно извлекал из своей жужжащей машины
пушистые пучки белой и розовой  сахарной ваты.  Рядом расположилась цыганка,
предсказыывающая  судьбу  с  помощью  своего  встрепанного   бледно-зеленого
попугая. Попугай вытаскивал из ящика  записки, на которых  значились людские
судьбы - печальные или веселые, странные или обычные.
     Один  молодой человек продавал блестящие  мячики,  которые болтались на
тонкой  резинке.  Их  можно  было  кидать  вверх  и вниз.  А  еще  они могли
шлепнуться  о  спину  прохожего и сразу  лопнуть  -  ведь они  были обтянуты
тончайшей гофрированной бумагой. У прохожего такая дерзость вызывала испуг и
возмущение,  окружающие  веселились,  а  мячики  рассыпали  по мостовой свое
содержимое - простые опилки.
     Друзья не  заметили,  как  исчез  Гауни. Но когда  он столь же внезапно
откуда-то вынырнул и  что-то втиснул  им в ладони,  они очень удивились. Тем
более,  что  это  оказались палочки,  опутанные  на концах мягким, душистым,
розовым  комом  сахарной  ваты.  Нужно   знать,  что  это  такое,  чтобы  по
достоинству оценить это угощение! Едва попав на язык, она тут же исчезает. И
откуси ты  хоть огромнейший кусок, и хоть совсем утопи лицо в сладкой массе,
все  равно ты сможешь лишь догадаться о ее вкусе, потому что она растворится
на языке,  прежде чем ты сможешь ее распробовать.  И все  же это невероятное
наслаждение: окунуть лицо в мягкую,  душистую паутину и вдохнуть этот запах,
почувствовать,  как  тончайшая  сладкая  сеточка прилипает к коже. Да просто
знать, что вата куплена на ярмарке!
     Сибилла с замирающим сердцем зарылась по самые уши в божественную вату,
и тут ей в голову пришла мысль: "Послушай, Гауни, у тебя с  собой так  много
денег, что ты можешь купить сразу три ваты?"
     "Это мое дело, - важно объяснил Гауни, - разве я не обещал вам показать
сегодня фокус?"
     Гайни  с  трудом оторвался  от розового пучка  и посмеялся: "Тоже  мне,
фокус: купить вату!"
     "Именно, что не купить, и  все  же иметь - вот  в  чем фокус!" С  этими
словами  Гауни  подбросил  в  воздух начисто  обсосанную  палочку  и  пинком
отправил ее в придорожную канаву.
     Тут Сибилла почувствовала, что у нее пошла кругом голова. "Это же..."
     Начала она: "Не купить, и все же взять. Это же..." Она хотела  сказать:
Это же значит  украсть. Но она не  решилась произнести такое вслух и поэтому
сказала: "Может быть, это значит получить? Получить в подарок."
     Она глубоко вздохнула - такое облегчение принесла ей эта мысль.
     "Нет,  Сибилла, - сказал Гауни, - Это значит не получить  и не украсть.
Это фокус. Мой фокус." Он произнес это очень членораздельно. "Сегодня я, как
обещано,  покажу вам превращение обычной осенней  ярмарки в сладкую ярмарку.
Пошли!" С этими словами он сорвался с места.
     Любопытство заставило Сибиллу и Гайни последовать за ним.
     "Что,  он действительно может колдовать?"  Спрашивала,  запыхавшись  на
бегу, Сибилла.
     Гайни отвечал, сопя: "Я-то откуда знаю? Может, и вправду может."
     "Но ведь этого никто не умеет." Размышляла Сибилла.
     "Но ты же можешь летать." Возразил Гайни.
     Эти слова сразу  убедили Сибиллу в  том, что  Гауни тоже  вполне  может
делать что-нибудь подобное - например, колдовать.
     Поравнявшись  с  гончарной  лавкой,  Сибилла  вдруг  остановилась.  Она
замерла и долго стояла, забыв о  фокусах Гауни, не думая о том, что Гайни ее
ждет. Она вспомнила горшечника, которого видела однажды за работой. Он стоял
возле  своего  круга  и  с силой вращал  его босыми  ногами.  Его руки  едва
касались  глиняного кома, вытягивая его,  расширяя и постепенно придавая ему
форму кувшина. Странно,  но  это  так глубоко тронуло Сибиллу, что  она  все
помнила до сих пор.
     Она  купила   маленькую   обливную  глиняную   птичку   -   коричневую,
разрисованную пестрыми цветочками кукушку.  Отверстие на груди можно было то
зажимать указательным пальцем, то открывать.  И тогда, если подуть в птичку,
раздавался тихий свист. Для Сибиллы птичка совсем не была мертвой вещью. Она
была такой  же живой,  как все горшки и кувшины,  выросшие из глиняного кома
под руками гончара.
     "Скорее!"  Закричал  Гауни,  вторгаясь  в  ее  раздумья.  "Хватит  тебе
возиться с этоим дурацким свистком! Немедленно сделай двадцать шагов назад!"
     Сибилла  отвлеклась от своей кукушки и тут же с удивлением  обнаружила,
что держит в своей руке теплую, густо посыпанную сахарной пудрой пышку.
     "Это фокус". Пояснил Гауни. "Не успели вы отойти на двадцать шагов, как
я уже вам кое-что достал!"
     Затем изумленная Сибилла получила от него красное яблоко, потом горячие
сосиски.  Но это было еще не  все.  Гауни  затолкал  их  в  довольно грязный
промежуток между  двумя  палатками,  где, под развевающимися  флажками,  они
втроем  дружно  съели  целый  стакан  меду  с помощью указательных  пальцев.
Сибилла отметила, что после  этого палец Гайни стал значительно светлее.  Ее
собственный палец порозовел, а у Гауни остался, каким был.
     Все, что вскоре после этого случилось, Сибилла увидела не сразу. Где-то
возле палаток началась суматоха, крикнули полицейского. Гауни рядом не было.
Но  все это Сибилла  заметила только в тот  момент, когда Гайни  шепнул  ей:
"По-моему, Гауни попался!"
     Гайни  потянул  Сибиллу за  собой. Они оказались  в толпе  зевак  и тут
увидели Гауни в руках усатого блюстителя порядка.
     "Что случилось?" Грозно спросил полицейский.
     "Он украл!"  Кричал толстый  мужчина. "Смотрите,  у него в руке пряник!
Вот!"
     "Это правда?"  Поинтересовался  полицейский. И Гауни  заревел.  "Да,  -
рыдал он, - но я  так хочу  есть,  а здесь  так  вкусно пахнет, а  уменя нет
денег, а один единственный пряник, только один, вот этот, похожий на сердце,
здесь их так много..."
     Толстые люди и в  те  времена  бывали весьма скупыми, а  пряничник  был
толстяком. Но... то ли он не хотел войти в нашу  историю таким бессердечным,
то ли дело в том, что человек, который целый день выпекает пряники, да еще в
виде сердец,  и еще лошадок и медовых куколок и который с давних пор вдыхает
запах меда...  что  такой  человек  просто  не в  состоянии  сделать  ничего
другого, как подарить голодному мальчику впридачу к украденному сердцу еще и
лошадку, покрытую толстым-толстым слоем глазури.
     Короче говоря, пряничник именно так и сделал.
     Шумно  вздохнув, полицейский  сказал с явным облегчением: "Ты не должен
больше никогда так  поступать." И слегка пихнул Гауни ногой, после чего  тот
отлетел от палатки пряничника метров на десять.
     Сибилла  крепко  сжимала в  ладони глиняную  птичку,  такую  гладкую  и
круглую.  Это служило ей утешением  после  всего случившегося,  во  что  она
просто  отказывалась  верить. Она  сказала  себе,  что  все  это  было  лишь
недоразумением и постаралась  опять стереть это  из памяти, как со  школьной
доски.
     "А ты действительно умеешь колдовать?" Спросила она Гауни.
     "Конечно  умею,  - засмеялся он,  -  но  теперь у  меня  пропало всякое
желание, раз они это не так понимают. Пошли в балаган!"
     Трое детей покинули торговые ряды и побежали узким подземным переходом,
проложенным под одним старинным домом, прямиком на маленькую площадь. Далеко
позади осталось светлое пятно входа. Все, что ветер подхватывал на площади -
солому,  фантики,  выброшенные  бумажки,  бечевки, куринные  перья  и всякую
всячину - он сгонял сюда, в переход.
     Выбравшись наверх, Гайни, Гауни и Сибилла отправились искать тир. Найти
его было проще  простого:  оттуда  неслась пронзительная музыка,  непрерывно
раздавалось  щелканье выстрелов.  Везде были  развешаны разноцветные флажки.
Канатоходец уже бегал над головами по своему раскачивающемуся канату. Иногда
казалось,  что он теряет равновесие, и  тогда раздавались крики  зрителей, а
женщины  закрывали при этом руками рот. Глаза они  не закрывали,  потому как
несмотря на страх, перехватывающий дыхание, они  все же не желали пропустить
момент, когда он,  не  дай  Бог, рухнет  вниз. Ему дивились  все: ведь он не
натягивал  под канатом защитной сетки, только стелил на мостовой тонкий слой
мелко  нарезанной  соломы.  Возможно,  отсюда   и  произошло  его  прозвище:
Соломорезка.
     Сибилла стояла возле тира, среди столпившихся  зрителей и смотрела, как
люди стреляют в  жестяных  зверей, чтобы  выиграть гипсовых. И в эти  минуты
сквозь общий шум и гул до  ее слуха донеслись отрывочные звуки шарманки. Она
ловко  проползла под ногами  у взрослых,  поскольку никто  не  собирался  ее
пропустить,  и,   прислушиваясь,  пошла.  Сибилла  искала  этот  непрерывный
печальный звук, пока не оказалась рядом с певцом Фридолином.
     Фридолин стоял возле старого  каштана  и прислушивался к людским шагам.
По ним  он угадывал, куда  идут люди -  к  нему, чтобы послушать песни,  или
мимо.
     Сибилла  поднесла к губам  птичку и подула в  нее. Когда раздался тихий
свист, она смутно  почувствовала, что это тот самый звук, который исходит из
шарманки, тот же тон. Как будто глиняная птичка и шарманка - одно целое. Она
не имела понятия о том, что и та и другая появились из одной и той же массы,
только сделаны по-разному. Но это было не так уж важно.
     Она опять подула: "Ку-ку! Ку-ку!"
     Фридолин прислушался и повернул голову в ту сторону, откуда  раздавался
звук. Люди,  ожидавшие от него  пения, сердито  забубнили: они  считали, что
глиняная птичка попросту мешает пению.
     Фридолин  улыбался  и отвечал Сибилле и ее птичке, извлекая из шарманки
такие же звуки.
     Внезапно Сибилла перестала бояться Фридолина. Она уже забыла, как вчера
от него пряталась. В этот момент она поняла кое-что важное. Она еще не знала
имени  этого певца, она вообще ничего о нем не знала. Но она  уже знала:  он
настоящий. Он  такой же настоящий, как та  невидимая жизнь, что наполняет ее
душу.

        ГЛАВА 4. О ПЕСНЕ  ФРИДОЛИНА  И О  БЕЗОБРАЗНОМ  ПОВЕДЕНИИ ГАУНИ,  КОТОРОЕ СНАЧАЛА СИЛЬНО ОГОРЧИЛО ФРИДОЛИНА, А ПОТОМ НЕОЖИДАННО СОСЛУЖИЛО ЕМУ ПОЛЬЗУ


     Нельзя сказать,  что  песни, которые Фридолин исполнял на ярмарке, были
ему  самому  по душе. Нет, ему ближе был другой вид искусства, совсем на них
не  похожий.  Но  каждый год  он  пел  на ярмарке песни,  которые  нравились
служанкам,  прачкам  и  кухаркам, брали за сердце  всех тех,  кого  бедность
погнала из дома. Оторванные от родных мест, от всего,  что было им знакомо и
дорого,  эти  девушки  шли в  город, чтобы  заработать  себе на  жизнь.  Они
ночевали  в задних  комнатах,  не имеющих  окон,  обслуживали  чужих  людей,
которых  полагалось  называть господами. И никогда не  оставляла их тоска по
родной  деревне,  где  им  нельзя было остаться жить: ведь родительский  дом
доставался в наследство лишь  кому-то одному, а братьев и сестер было много.
С грустью  вспоминали они вечера  у деревенского колодца, старинные песни  и
обряды, которые были теперь для них потеряны навсегда.
     Фридолин понимал, что  заставляло  этих девушек каждый год приходить на
ярмарку и слушать его песни. Он пел им о других девушках,  о других судьбах.
Вы не одиноки, всегда жили на свете  бедные девушки. Я расскажу вам  об этом
на вашем  языке,  напою  мотив,  который  покажется вам знакомым.  Плачьте о
несчастье незнакомой девушки, чтобы никто  не мог  сказать, что вы плачете о
собственной судьбе.
     Негромко  наигрывая  мелодии, он привлекал к себе  публику.  Вокруг уже
толпились  горничные, кухарки, солдаты, прачки  и разная прислуга из богатых
домов. И дети. Очень много детей.
     Звуки шарманки окутывали Сибиллу и влекли за собой, как  теплые  волны.
Но внезапно  что-то  заставило  ее  очнуться.  Это  был  неподвижный  взгляд
Фридолина, застывший над  толпой. Ко  всему он был безучастен. И даже  когда
рядом глухо  застучал  барабан,  и  мимо собравшихся  прошествовал танцующий
медведь  со своим хозяином, Фридолин все так  и смотрел вдаль.  Так  смотрят
слепые.
     "Мне кажется, он слепой", прошептала Сибилла, и у нее сжалось сердце.
     "Ну и  что  же", безразлично откликнулся  Гауни."Остальные тоже слепые.
Только он,  кажется, еще и немой". И сразу же закричал: "Эй,  старик! Хватит
там пиликать!" Столпившиеся повернули головы в его сторону, многие закивали.
"Пой же наконец!" раздалось из толпы.
     Шумная процессия с медведем уходила все дальше. Уже не слышно было, как
громыхает при каждом движении цепь, свисающая с толстого  кольца в медвежьем
носу. Стихли удары барабана и перезвон бубнов.
     Звуки шарманки набирали силу, становились ясней. И  вот раздался  голос
Фридолина: "Я спою  вам сегодня новую  балладу. Ее еще никто не слышал.  Это
печальная история о разбойнике и его невесте".
     Под  одобрительные  возгласы он начал  свою песнь.  При  этом он указал
рукой на первую из своих картинок,  заранее прикрепленных  к стволу  старого
каштана. Его громкий, чистый голос вызывал в Сибилле удивление и сострадание
одновременно. Только бы он не  был слепым, все время думала она. Но вот  все
исчезло перед ее глазами, и только звучал голос Фридолина. Он пел о том, что
однажды в глубокой долине, где бежит быстрый горный  ручей, сидела на  камне
девушка, пригожая лицом - кровь с молоком. И была она мила разбойнику.
     Одной рукой  Фридолин крутил ручку шарманки, а другой осторожно  вел по
стволу  каштана, отсчитывая  картинки. На первой  из них были  изображены  в
темных  тонах долина, бурлящий  ручей и  девушка.  Лицо ее выражало тоску  и
печаль.
     Сибилла  слушала  слова  песни,   смотрела  на  картинки,  нарисованные
Фридолином. Она видела  в своей жизни картины намного лучше. Однако  было во
всем этом что-то трогательное. Но что именно? Был ли это голос Фридолина или
это была шарманка?  Или  же  напряженное  ожидание собравшимися  продолжения
песни?  А может  быть, это  просто сам Фридолин  производил на Сибиллу столь
сильное впечатление?
     Ее первоначальное сострадание к слепому певцу переросло в удивление.  А
по мере того как Фридолин пел, ее охватывало чувство, которое она испытывала
всякий раз  перед тем,  как  взлететь: она  становилась совсем  легкой, весь
страх пропадал, она парила, она  летела. Нет, на сей раз она не летела.  Или
же все-таки... она не знала точно. Одно было ясно:  она не стояла больше под
каштаном.  Она присела  на берегу ручья  рядом  с  печальной  девушкой,  она
слышала  ее вздохи.  Слышала,  как шумит ручей и  видела на  берегу цветы  -
большие желтые кувшинки,  и некоторые  из них росли так  близко  к воде, что
волны накатывали на них и шевелили их. Пахло лесом, было тепло.
     Голос Фридолина пробивался в ее сознание словно сквозь некую завесу. Но
это  был  уже  не  Фридолин.  Глубокий  мужской голос,  который  казался  ей
совершенно незнакомым, звучал где-то близко.
     Внезапно  затрещали  ветки, и из  зарослей  с  шумом выбрался  к  ручью
незнакомец.  Глаза  его  сверкали.  Оборванный,  вооруженный  до  зубов,  он
двигался быстро и уверенно. Твердым шагом он направился к девушке.
     Сибилла испугалась. Кто  этот  человек? Чего он хочет от девушки?  Ей и
без  того  плохо.  А она сама?  Может  быть, он  и  ее уже заметил?  Сибилла
попыталась потихоньку спрятаться за куст. Оборванец смотрел прямо  на нее...
Тогда она замерла без движения. Казалось, он  ее не видит, а  смотрит сквозь
нее как сквозь стекло.
     И  он  запел. Наверное, это  пел не  он, а почти  слепой  Фридолин,  но
Сибилла уже не могла этого  различить. Это  были очень  печальные слова. Ему
пора было возвращаться в разбойничьи пещеры, и пришла пора расстаться.
     Красивая девушка  бросилась к  разбойнику  и  громко  зарыдала. Сибилла
чувствовала, что ее глаза тоже  наполняются слезами. Она слышала вокруг себя
всхлипывания  и вздохи. Неужели другие тоже, как  и она, побывали  в долине,
где разыгралась баллада Фридолина?
     Словно из глубоких вод вынырнул взгляд Сибиллы и вернулся на ярмарочную
площадь. Она стояла рядом со служанками и прачками, с толстыми кухарками, от
которых пахло луком.  Все  были  очень  расстроены  и  сочувствовали  бедной
девушке.
     "...Случилось так, что нам пора расстаться", повторил Фридолин.  Теперь
это был без сомнения его голос.
     Вдруг сквозь установившуюся тишину резким диссонансом прозвучал мужской
голос. Сибилла увидела пожилого господина, который с умным видом склонился к
своей  даме  и презрительно  произнес: "Такие  песни  в  здешних краях имеют
название  <моритат>. Это песни  для простолюдинов. Идем, дорогая.  Это
оскорбляет уши".
     И с этими словами  он  и  его  дама прошествовали мимо Фридолина. Пышно
присборенные юбки дамы шуршали при каждом шаге и касались мостовой.
     Голос  Фридолина,  как  прохладная   рука,  успокоил  Сибиллу,  погасил
вспыхнувшую в душе досаду, и Сибилла снова оказалась в  глубокой долине, где
обвешанный  оружием оборванец надевал на палец своей любимой  кольцо. И если
кто-нибудь  спросит  теперь,  откуда  это  кольцо,  она  скажет:  его  носил
разбойник, который загубил много людей, и больше всего на свете любил меня.
     Тут раздался смех.
     Какой-то мальчишка взобрался, хихикая, на ствол каштана и снял картинки
с  гвоздя. Покривлялся немного, изображая Фридолина, потом  сполз по  стволу
вниз и скрылся из виду вместе с целым рулоном картинок.
     Ничего не подозревая,  Фридолин  показывал  на  голый ствол,  туда, где
должны  были  висеть, и до сего момента  еще висели его  картинки.  Служанки
больше  не плакали.  Им понравилась  такая  перемена  событий.  Смеяться ли,
плакать ли - не все ли равно? Главное, отвлечься от беспросветных будней!
     Фридолин заметил, что собравшиеся его больше не слушают. Он слышал, как
посмеивались служанки,  как разбегались в стороны  дети. Он не понимал,  что
случилось. Тогда он решил подождать, пока внимание слушателей снова вернется
к нему, и спокойно крутил свою шарманку.
     Перед глазами Сибиллы все еще проплывала картина: горная долина, и двое
людей прощаются друг с другом.
     Наконец до нее дошло, что она видит  перед собой широкую черную полосу,
сверху  донизу  перечеркнувшую  все  до  единой  картинки.  И  только  через
несколько  секунд  она разглядела  в  черной  полосе  толстый ствол  старого
каштана.  Фридолин беспомощно  указывал  на него  и пытался спеть  следующие
строфы, но его заглушал громкий смех. Его правая рука крутила ручку шарманки
так  устало,  что  вместо  мягкой мелодии оттуда  вырывались только жалобные
свистки  и завывание. Короче,  примерно то, что  раздается с крыш  в  марте,
когда кошки справляют свои свадьбы.
     "Почему  вы  смеетесь..." голос  Фридолина звучал неуверенно. Случайным
движением  он извлек  из  своего инструмента  продолжительный  вой,  который
привел собравшихся в буйный восторг.
     Растерянно искал  он свои  картинки, водя  рукой по стволу  каштана. Он
хотел снять их и уйти. Казалось, это единственное, что ему оставалось делать
в данный  момент. Униженно  уйти. Он  ощупывал  ствол, пока не дотянулся  до
гвоздя. Тут он понял,  что  кто-то унес его  картинки, и  что он  все  время
показывал на черную кору дерева.
     Смеясь, расходилась довольная толпа,  одинаково  готовая к  слезам  и к
смеху. Никто  уже  не  обращал внимания на  старого человека,  который молча
присел возле каштана. Спутанные седые волосы упали на лоб  над его незрячими
глазами. В шляпе, лежащей рядом, светлели две медных монеты.
     Фридолин сидел,  погруженный в себя, пытаясь постичь то, что произошло.
Он не видел  смысла в похищении своих картинок. Возможно,  он отнесся  бы  к
этому  вполне  доброжелательно,  объясни  ему  кто-нибудь,  что  это  сделал
мальчишка, просто так, из озорства. Может быть, он напомнил  бы ему Эльморка
и его легче было бы понять и простить?
     Он все  сидел, прислонившись к стволу, устремив  застывший взгляд прямо
перед собой.  Он поглаживал свою старую шарманку,  как больного зверька. Как
будто это не его посрамили, а ее.
     Перед Фридолином стояла маленькая девочка и смотрела на него.
     Это была  Сибилла.  Она  не ушла вместе с другими. Гайни  исчез.  Гауни
носился  с какими-то  мальчишками. Он лупил  их по головам рулоном картинок,
который незадолго до этого снял с каштана.
     Интересно, он  для  этого его  и украл?  Совсем нет. Потасовка с чужими
мальчишками началась уже после.
     Тогда зачем же?
     Гауни ни на минуту не задумывался над этим. Может быть, он только хотел
посмотреть, что  из  этого  получится? Но  он  не  мог видеть, что случилось
дальше,  потому  что  убежал  вместе  с  картинками.  Может  быть, он  украл
картинки, чтобы обратить на себя всеобщее внимание?
     Может быть, и для этого.
     И  что он имел в  результате? Ничего. Гауни взглянул на картинки. После
использования в качестве оружия  они были измяты и поломаны. Он швырнул их в
ближайшую придорожную канаву. Инцидент был исчерпан.
     Сибилла поднесла к губам глиняную птичку и подула: "Ку-ку!"
     Фридолин поднял голову.  Он сказал:"Ты не  ушла с  другими?" И  было не
совсем ясно, к кому он обращался: к Сибилле или к глиняной птичке. Наверное,
это было не так уж важно.
     "Меня зовут Сибилла", сказала она.
     "Красивое   имя",  спокойно  ответил  Фридолин  и   кивнул:"Меня  зовут
Фридолин".
     "Это тоже красивое  имя". В подтверждение сказанного Сибилла посвистела
в свою птичку.
     Фридолин внимательно слушал, потом осторожно повернул ручку шарманки. И
тогда  раздались  два  тихих звука, точно  таких же,  как птичкино  "ку-ку".
Сибилла опять посвистела, и Фридолин ответил ей на шарманке.
     Оба  инструмента  - один из  глины,  другой  - из металла, добытого  из
вулканической грязи, имели одинаково мягкое звучание.
     Сибилла сказала:"Тебе нужно нарисовать новые картинки, Фридолин".
     Фридолин молчал.
     Тогда Сибилла сбегала домой и принесла свой блокнот для рисования, ящик
с красками, кисти.
     "Нарисуй  другие картинки, Фридолин", попросила она, "И все опять будет
хорошо".  Она  уселась рядом  с  ним на  мостовую, вложила ему в руку кисть,
поставила рядом  чашку  с  водой  и раскрыла блокнот. Она  была  настойчива,
требовательна.
     "Вряд ли я еще могу  рисовать", Фридолин  провел  рукой по лбу, "видишь
ли, Сибилла, мои глаза стали в последнее время совсем плохи".
     "Попробуй", попросила Сибилла,"ты совсем ничего не видишь?"
     "Кое-что я еще вижу".
     "Тогда  рисуй то, что ты видишь. Я тоже всегда рисую то, что вижу.  Что
вижу перед собой или внутри себя".
     Белая бумага  блестела на ярком солнце,  слепила  Фридолину  глаза.  Он
чувствовал  в своей руке кисть,  вдыхал запах краски. Каждая краска была для
него  не просто краской, она становилась уже  частью картины,  рождающейся в
воображении.  Красная  выглядела  как голубая,  зеленая  становилась  в  его
больных глазах туманно-серой. Коричневая сливалась у него с черной. И только
белизна бумаги была неизменной. Она ждала красок. Он взял краску наугад.
     Одним  непрерывным движением, в котором было что-то  торжественное,  он
медленно провел кистью через весь белый лист.
     Рядом пролегла  линия  другого  цвета,  потом  еще  одна.  Капли краски
срывались с кисти, разбивались, разбрызгивая вокруг себя тоненькие лучики на
незакрашенные места.
     Фридолин думал обо всем, что жило  в его душе. Он  вовсе не намеревался
повторить  утерянные картинки.  Для этого его  глаза уже  не годились, да  и
краски с бумагой тоже. Он думал о прекрасном, чтобы рисовать прекрасное.
     И  под  его кистью возникали  сложные разноцветные линии. Они пробегали
рядом друг  с  другом,  пересекались, а  из растекшихся  капель разрастались
большие,  на удивление пестрые пятна. Это были необыкновенные картины, каких
Сибилла еще никогда  не видела,  хотя была  знакома  со многими  знаменитыми
собраниями живописи. Она видела их в книгах отца и в музее.
     Мимо проходили люди, проезжали с топотом и  скрежетом повозки. Продавцы
сверкающих  безделушек,  прикрепив  к  туловищу  свои  переносные  прилавки,
расхаживали туда и обратно и громко предлагали свой товар. Никто не  обращал
ни малейшего внимания  на старика  Фридолина и  маленькую девочку, присевшую
рядом  с ним  на мостовой. Ни  один  человек не  остановился  рядом с  ними.
Наверное, потому, что картины Фридолина  не были ни смешными ни жалостными и
не сопровождались крикливой музыкой.
     Фридолин  заполнял  лист за  листом.  Он  все увереннее водил кистью по
бумаге.  Все  причудливее  ложились краски, и  возникали  самые  неожиданные
формы.
     Сибилла  наблюдала за  ним.  Время  от времени она дула  в свою птичку.
Готовые листы она прижимала камнями к мостовой вокруг каштана, чтобы дать им
просохнуть. Когда  на них  падали  лучи солнца,  странные  линии  вспыхивали
волшебным светом.
     Медленно  протекал день,  проходили люди. Приезжим нужно  было спешить,
чтобы еще до темноты добраться  до  своих деревень. Накормить  скот, навести
порядок  в  хозяйстве.  Служанки  должны  были  приготовить  обед,  чтобы не
прогневить  хозяев. Детям  пора было  спать. Продавцы  начали разбирать свои
будки.
     Фридолин рисовал.
     Вокруг  стало тихо  и  почти безлюдно. Лишь изредка кто-нибудь проходил
мимо.
     Вдруг кто-то воскликнул: "Не  может быть!  Это  невероятно!  Высочайшее
искусство,  и  где?  Здесь,  на  этой  несчастной ярмарке!  Кто  вы,  добрый
человек?"
     Фридолин не отвечал.
     "Кто  этот  человек?"  Теперь  господин в высоком  цилиндре обратился к
Сибилле.  Но поскольку Фридолин  не назвал своего имени, Сибилла тоже ничего
не ответила.
     Разметав  полы  пиджака,  господин  устремился  прочь.  И  очень  скоро
вернулся, на этот раз в экипаже и не один. Он приехал в сопровождении важных
господ с моноклями и в высоких цилиндрах. Это были  эксперты по искусству из
местной Академии художеств.
     Изумленные,  они  почтительно  поднимали  с  мостовой  одну  картину за
другой. И рассуждали при  этом на некоем особом языке, так что Сибилла  мало
чего из сказанного поняла. Она только увидела, что  господам удалось усадить
Фридолина в экипаж.
     "В Академию художеств!" крикнули они кучеру.
     Сибилла  осталась  одна  под  каштаном.  Она смотрела,  как  постепенно
оседает  облако пыли,  взметнувшееся из-под  колес  элегантной коляски.  Она
собрала свои  краски, отыскала кисти. Чашечка с водой опрокинулась и пролила
свою бурую, насыщенную краской воду на мостовую.
     Рядом лежала  старая  шарманка. Сибилла осторожно подняла ее, осмотрела
со всех сторон. Свисточки были  ей знакомы. Но только теперь она разглядела,
что  кожух,  изъеденный червями,  был  сплошь разрисован какими-то  кривыми,
уродливыми человечками, похожими даже больше на лягушку. Ей стало не по себе
от этого  зрелища. Но все-таки она повесила шарманку на плечо и  побежала  с
ней  в Академию художеств: нужно  же  было отдать ее Фридолину. Наверняка он
там места  себе не  находит  без  своей  шарманки! Хотя,  конечно,  без этих
украшений она была бы намного лучше.
     Медленно проходил этот день. Ярмарочная  площадь, на  которой в течение
нескольких  часов разыгрывалось яркое, шумное  действо, была теперь  пуста и
замусорена. Припозднившийся ремесленник разбирал свою палатку. Вот появились
уборщики улиц. Собаки  шныряли в  поисках каких-нибудь объедков. Целые  стаи
воробьев по всей площади клевали себе вдоволь.
     С церковной крыши слетели  голуби и  тоже принялись помогать  уборщикам
чистить площадь.  Но  стоило  кому-нибудь из тех  подойти  со  своей  метлой
поближе, как голуби  взмывали  вверх,  плавно взмахивая  крыльями,  и  снова
усаживались на церковную крышу.
     В Академии художеств  Фридолина усадили  на  почетное место.  Перед ним
стоял  поднос с чаем  и изысканными угощениями. Фридолин медленно отхлебывал
чай из чашки, а эксперты пытались уяснить себе его воззрения на искусство. И
чем туманне звучали его ответы, тем довольнее становились эксперты.
     Один  только  раз  открылась  дверь   -  это  была  высокая  коричневая
двустворчатая дверь с  темно-зелеными бархатными портьерами, присобранными с
обеих  сторон золотым шнуром  с тяжелыми  кистями - и в  зал  бесшумно вошел
служитель. Он положил на стол перед Фридолином старую шарманку и удалился.
     Фридолин погладил  свою  шарманку,  кивнул  и прислушался  к  звукам на
улице. Но сквозь высокие, плотно закрытые окна  тихий  свист глиняной птички
не проникал.
     А в это время  Фридолину был  задан  вопрос: не  согласится ли господин
Фридолин  принять  кафедру в Академии художеств?  В  ближайшее время как раз
начинается очередной образовательный курс.
     И Фридолин не отверг это предложение.
     Вскоре у  него  появилось  много  юных учеников, которые желали постичь
тайны его  мастерства. И ни один из них не заметил, что учитель наставлял их
не столько в  живописи, сколько в умении думать. Он учил их видеть не только
сами вещи,  но искать почерк того, кто их  создал. Он учил их видеть то, что
вещи несли в себе, и в то же время видеть связь разных вещей между собой.
     Скоро Фридолин был у всех на устах.
     Его картины стали знаменитыми, его высказывания крылатыми. Каждый желал
приобрести у  него  картину.  Картины  покупали,  продавали,  выставляли  на
аукцион и перепродавали по баснословным ценам.
     В музее Маленького города  на берегу реки он  получил почетное  место в
картинной галерее.
     Он рисовал  все  легче, все  больше. И никогда  не рисовал бездумно. Он
рисовал не вещи, а мысли.
     А перед входом в  его дом  стояли длинные очереди в ожидании картин.  И
люди  уходили  оттуда,  удовлетворенные  несколькими  штрихами  из-под  руки
мастера, беспорядочно  и торопливо брошенными им на холст только ради  того,
чтобы выйти из этого затруднительного положения.
     Среди бесчисленного количества  пустых тюбиков пылилась старая шарманка
с изображениями гнома Эльморка.


        ГЛАВА 5. О ТОМ, КАК ЭЛЬМОРК РЕШИЛ МСТИТЬ


     Через неделю старый скрюченный гном  понял, что Фридолин  не  вернется.
Первым делом  он  повыдергивал  из всех  щелей избушки мох.  Он  дергал  его
сначала обиженно, потом злобно и наконец совершенно неистово. И делал он это
для того, чтобы в своем абсолютном одиночестве слышать, по крайней мере, шум
ветра.
     Между нами говоря, он  мог бы послушать пение птиц в  лесу, раз  уж ему
так  мешала тишина. И вообще, если  хорошенько подумать, в лесу можно  много
чего услышать.  Там  шумит  и гудит сквозь ели  ветер, и родник с  журчаньем
пробивается  из-под  земли, устремляясь  вниз  по долине.  Иногда олень  или
косуля  пробираются  сквозь  кустарник,  ломая  ветки.  И  хрюкающие  кабаны
копаются в земле. В лесу никогда не бывает совсем тихо.
     Но к этим звукам уши Эльморка были глухи.
     Через некоторое время он начал вспоминать  вкусную еду, которую готовил
Фридолин.  И  поскольку теперь  не было никого,  кто мог бы ему готовить, он
часами  топтался  на  своих  кривых ножках  без  всякой  пользы. А ведь  ему
достаточно было заглянуть в кладовую, которую  заботливый Фридолин  набил до
отказа.
     Когда  он  понял,  что бесконечное топтание на  месте  не  поможет,  он
помчался к вулканам. Он  носился от  одного  кратера к другому и месил в них
грязь, пока она  не переваливала  через края. Но  и  это  было  точно так же
бесполезно, потому что не могло вернуть Фридолина.
     Наконец гном присел возле своего любимого вулкана и задремал.  Время от
времени  из кратера  выстреливали фонтанчики холодной грязи и обливали  его,
постепенно приклеивая к земле.  И в конце концов он  превратился в  комичное
изваяние, похожее на  изрядно  оплывший,  заляпанный беспорядочными  каплями
воска огарок.
     Он  застыл так  надолго. Он забыл о  голоде, забыл о вулканах. Он думал
только об  одном: как отомстить городу у подножия горы - городу, похитившему
его единственного товарища.
     Вероятно,  все  случилось, так:  Фридолин,  как  всегда, отправился  на
осеннюю  ярмарку, где его по непонятным причинам  задержали. Но как?  Силой?
Или он согласился добровольно?
     Дверь избушки осталась распахнутой настежь, ветер кидал ее из стороны в
сторону. Теплый вулкан, служивший до сих  пор очагом, остыл, потому что гном
Эльморк больше не подкладывал горючих трав и красного камня.
     Лисы и волки пробирались  в  кладовку и уничтожали  все, что  там было:
вяленые туши косуль, копченые кабаньи  окорока. солонину из горных коз. Мыши
опустошали каменную  чашу, до краев наполненную  вкуснейшей желудевей мукой,
которую с  таким  терпением  и трудом  заготовил Фридолин.  Сурки  и  хомяки
растаскивали сушеные суповые коренья для своих дитенышей.
     Все  это  гнома  Эльморка уже  не  волновало.  Ведь  он  был  особенным
существом и мог годами обходиться без еды, хоть и обожал стряпню Фридолина.
     Все  его  помыслы  сосредоточились  на мести.  Город,  захвативший  его
товарища Фридолина, должен исчезнуть!
     И он придумал. Он  расшевелит, растревожит вулканы, и грязь двинется из
недр земли. Она будет бить ключом. Кратеры переполнятся, и холодная грязь не
останавливаясь  ринется  дальше.  И  поползет  она  к  источнику,  об   этом
позаботится гном Эльморк!
     Вместо  кристально  чистой  воды  в  реку  повалит липкая, вязкая масса
ядовитой грязи. Потом она медленно выползет за берега... И  все дома, жители
города, а с ними и сам неверный друг скроются под этой лавиной и задохнутся.
     Месяц просидел  он, скорчившись возле своего лучшего вулкана,  покрытый
затвердевшей темно-серой грязью. Он не  шевелился.  Он наслаждался картинами
уничтожения, разыгравшимися в его воображении.


        ГЛАВА 6. ОБ ОДНОМ "ПОЛЕТЕ"


     Трое друзей -  Сибилла,  Гайни и Гауни  - о таком повороте вещей  и  не
подозревали. Им, так же как  и всем другим  жителям Маленького  города, было
неизвестно,  что на вершине самой  высокой из  всех  гор,  окружавших город,
кипят  и  клокочут грязевые  вулканы.  Никто  не  подозревал о существовании
Эльморка, так же как и о том, что Фридолин,  о котором уже говорили повсюду,
имел некоторое отношение к этому лягушкообразному существу.
     Как-то  раз Сибилла  пробралась в мастерскую Фридолина  и  известила  о
своем  приходе  робким  "ку-ку".  С  тех  пор она  стала ежедневной  гостьей
полуслепого  художника. Часами  сидела  она возле  него  и смотрела, ка