Р.М.Тершак. Эльмолин

---------------------------------------------------------------
   © Ricarda Maria Terschak. Elmolin. - Leipzig: St.Benno-Verlag GmbH, 1990.
   © Перевела Галина Шувалова   http://diagon.al.ru/
   © Speaking In Tongues/Лавка Языков   http://spintongues.msk.ru/Tershak.HTM
---------------------------------------------------------------



     Люди - это такие невиданные птицы
     С крыльями, растущими внутрь,
     Они летают, парят и бьются
     В чистейшем воздухе: в мыслях.

     Никита Станеску



         * ЧАСТЬ 1 * 

        ГЛАВА 1. О ГНОМЕ И ПЕВЦЕ

     В те далекие времена, когда люди  еще не все знали, и к тому же даже не
знали,  что  они  не все знают,  когда они не  вскарабкались еще  на  каждую
вершину,  не   измерили  глубины  всех  морей...  вот   тогда  стояла  среди
старого-старого елового  леса одинокая горная круча,  не обозначенная  ни на
одной карте тех времен, и никто не имел о ней ни малейшего понятия.
     Это  была вершина  грязевого вулкана.  Из  узких трубок,  из  низких  и
широких  сковородок,  из  всех круглых  кратеров  высотой  примерно  со стол
рвалась  из недр  земли, клокоча  и шипя, холодная серая грязь. С бульканьем
вздувала  пузыри,  высоко выстреливала брызги, потом постепенно затихала, но
снова начинала глухо рокотать, непрерывно возмущаемая ядовитыми  газами. При
каждом выбросе грязь оседала на краях маленьких вулканчиков, застывала серой
глиной  и незаметно поднимала стенки кратеров, но вместе  с тем  заливала  и
почву, на которой они стояли. И получалось так, что вулканчики хотя и росли,
но  выше не становились, потому что они  постоянно двигались вверх вместе со
своей горной вершиной. Они напоминали неровный лес огарков, с которых серыми
каплями стекает воск.
     А на краю леса, в двух  шагах  от бурлящих вулканов, стояла, совершенно
утопая  в бурьяне, старая  замшелая  избушка.  Щели между  грубо  отесанными
бревнами  были законопачены  мягким мхом,  чтобы защитить  жилье  от ветра и
непогоды. День и ночь тянулся прозрачный голубой дымок сквозь кровлю, крытую
дранкой наподобие старых крестьянских домов и пастушьих хижин.
     В   избушке   непрерывно  дымился   вулкан,  который   при   регулярном
подбрасывании трав и красного камня  становился пылающим  очагом. И хотя  от
леса до самого  порога избушки бежала удобная тропинка  из  плоских  камней,
лавируя между зеленым дерном и топкой грязью, еще ни один путешественник, ни
один  дровосек, ни один охотник  никогда в  жизни, даже случайно,  не забрел
сюда, на самую вершину грязевого вулкана.
     В избушке обитали с незапамятных времен  два жильца. Ни один из них уже
не  мог припомнить, когда и как они нашли друг друга. Да они  никогда  и  не
думали об этом, им хватало того, что они вместе.  И во всем мире не было  ни
одной живой души,  которая бы об  этом задумалась.  Не было по  той  простой
причине, что  ни о грязевом вулкане, ни об избушке, ни о ее обитателях никто
ничего не знал.
     Один  из  них время  от  времени спускался к подножию  горы в Маленький
город, чтобы там на ярмарке спеть что-нибудь людям под звуки своей шарманки.
Его охотно слушали, бросали монеты в его шапку, шли дальше и забывали о нем.
Откуда он пришел и куда шел - об этом никто не спрашивал. Его любили и знали
как певца Фридолина, и этого было достаточно.
     Второй  обитатель  избушки  был  созданием необыкновенным. Маленький, с
круглым  брюшком, с  широкими  плечами  и  мощными  кулаками,  он  шнырял  с
проворством  степного  тушканчика в  избушку  и обратно,  перепрыгивая через
плоские  камни,  скользил  по седой грязи, падал, с  пыхтеньем  поднимался и
несся дальше, пока не застывал на своих кривых ножках  перед каким-нибудь из
вулканов,  заглядывая внутрь,  как  школьник  в мамину кастрюлю. Он бегал от
одного  вулканчика к  другому и, что-то бубня,  заталкивал в кратеры длинную
палку-мешалку. Это был гном Эльморк, повелитель холодной грязи.
     Когда-то  он  родился  в недрах Земли, скорее  всего, из  лавы и камня.
Тролли и кобольды, эльфы и духи огня присматривали за его первыми нетвердыми
шагами сквозь подземные  лазы и  щели, водные потоки и  толщи угля. Но  едва
лишь его  кривые  ножки увереннее  затопали по подземным просторам, едва  он
научился отличать  своими большими фиолетовыми  глазами  корни  деревьев  от
закоченевших змей и червей, как  тут же возомнил  себя королем и повелителем
всего  подземного  мира. Он  много и  противно разглагольствовал, а главное,
требовал от  всех беспрекословного  подчинения. Только  он мало  годился для
такой роли.
     Так было  до тех пор, пока однажды темным днем его глупость и тщеславие
не опостылели наконец тамошним жителям. Они собрали все дурное  и  скверное,
что он  когда-либо  произнес,  смешали  с грязью... и чванливый гном вылетел
вместе со всем этим прочь из подземного мира, как камешек из рогатки. Видели
бы люди, как тогда с ним разделались!
     Вот так образовались в древние времена грязевые вулканы, а гном Эльморк
явился на белый свет.
     Эльморка  мало  огорчило  то,  что его выдворили наружу.  Он смотрел по
сторонам большими бледно-фиолетовыми  глазами, деловито расхаживал по горной
вершине,   смеясь,   останавливался  среди   своих  маленьких   вулканчиков,
заталкивал в их жерла палку-мешалку и орудовал  ею, с восторгом ловя брызги,
плевки и потоки грязи.
     И если  заблудившаяся  птица, отравленная испарениями газов, с жалобным
криком  утопала в  холодном месиве, его это нисколько  не трогало.  Ему было
наплевать, что  вся  трава, пытавшаяся  пустить  ростки вокруг  вулканчиков,
покрывалась бурой массой.
     Он жил одним  стремлением :  постоянно будоражить  вулканическую грязь.
Зачем он это делал, он не знал. Только смутно ощущал,  что однажды  это  ему
пригодится.



        ГЛАВА 2. О МАЛЬЧИКЕ ПО ИМЕНИ ГАЙНИ


     А у подножия грязевого вулкана, в широкой долине расположился Маленький
город.  В нем  никогда  не  происходило  ничего  особенного,  то есть ничего
такого,  что заслуживало  бы  нашего  внимания. Жители  спокойно  занимались
своими  делами.  И  никто  не  знал, что  река, протянувшаяся вдоль  города,
начинается с маленького источника, пробившего себе путь как раз  возле самой
избушки  Фридолина и Эльморка. Да никто и  не задавался подобными вопросами.
Люди  просто  наслаждались  необыкновенно   прохладной  и   чистой  водой  и
радовались обилию рыбы в реке.
     В  этом городе было, конечно, очень много детей. Как, впрочем, и везде.
Троим  из  них  отведена  в нашей  истории особая  роль. Это  два мальчика и
девочка.  Одного  из  мальчиков звали  Гайни. Он  принадлежал к  народу,  не
знающему разницы между природой и "другим"  миром. Для  этих  людей лес  был
домом,  великолепие  звезд  в  летней  ночи  - роскошным  залом.  А  дождик,
моросящий  с   затянутого  тучами  неба,  они  воспринимали  как  подходящую
возможность очередной  раз  помыться без особых  хлопот,  с  надеждой ожидая
ясных дней.
     Тысячелетиями  возникают  на Земле  народы. Они  меняются,  развиваются
счастливо  или трагично, ведут войны, строят дома,  занимаются искусством, а
потом  медленно исчезают.  Народ, к которому принадлежал Гайни,  был другим.
Время текло сквозь него, не в силах его изменить. Тысячелетиями он оставался
таким  же,  каким  был  с самого  начала.  Что  эти люди  задумывали,  то  и
случалось. Чего  желали, то и получали. О чем мечтали, то и происходило. Для
них не было  близкого и  далекого. Они всегда были  в центре пространства  и
времени. Что  они  видели,  то могли передать,  но не  словами, а  песней  и
танцем.  Все  живое было  им  близко, как собственная  кожа. Любую боль  они
ощущали как свою собственную. Никогда они не жаловались на голод и холод. Их
святыней был огонь. Во сне они прижимались к земле.  Вода означала  для  них
жизнь.
     Но они никогда не говорили о жизни. Даже долгими вечерами, сидя  вокруг
своих дымящихся костров.
     Жили  они  группами.  Спокойно  переносили  все  тяготы.  Если же вдруг
случались времена изобилия,  они буйно наслаждались им. И тогда текли потоки
вина,  сало  капало  со сковородок,  далеко слышны  были  песни и шум  дикой
пляски.
     Они  презирали  законы, которые навязывал им "другой" мир. У  них  была
тайна,  о  которой сами они лишь  догадывались.  И ничему  на свете  они  не
придавали такого  значения,  как  молчанию  -  сокрытию этой  тайны,  внутри
которой они и жили, как в большом прозрачном шаре.
     Прошло не так уж много времени с тех пор, как семья Гайни со всем своим
скарбом кочевала с  места на  место. Привычные к дождю  и палящему солнцу, к
голоду  и  изобилию,  всем  довольные,  беспечно   тянулись   они  в   своих
разноцветных кибитках  через всю страну, благодарные  каждому доброму уголку
на  берегу  какой-нибудь   речушки,  послужившей  им   местом  отдыха  после
утомительного пути. В черном  шатре, истрепанном ветрами  и  долгими годами,
было достаточно места. И прежде всего  потому, что старшие сыновья спали под
открытым небом. В палатке располагались на ночлег женщины и  младшие дети. И
пока их не сморит сон, наблюдали оттуда  за отцом, который еще долго сидел у
костра с  другими мужчинами, помешивая угли. А иногда на фоне неба вырастала
черным контуром фигура  бабушки.  И когда, ближе к  ночи,  в узком  просвете
палатки  изменялось  расположение  звезд,   с   неба  спускался  месяц  и  с
доверчивостью  кошки  усаживался  бабушке на плечо, а  она  тихим голосом не
переставая  нашептывала небу  старинные  слова  своего языка.  Так  казалось
иногда засыпавшему Гайни и его многочисленным братьям и сестрам.
     Одежда бабушки не отличалась от одежды других женщин племени. Но было в
бабушке что-то  особенное,  как  будто таинственный дух  далекого  прошлого,
бесконечных путей и трудов. А в глазах  ее читалось знание тайны и силы. Она
была не просто  одной из старых женщин рода, она была похожа одновременно на
всех женщин всех народов, которые жили и живут на Земле.
     Ее  руки,  коричневые  и  жесткие,  были  покрыты  трещинами, как  кора
древнего  дерева. Прикосновение их было шершавым.  А какой целительной силой
они владели, об этом могли рассказать  те,  кому  старая Пипа  Рупа принесла
облегчение, наложив руки на больные места.
     А потом случилось  нечто  невообразимое:  несмотря  на  то, что вольная
жизнь,  воздух,  ночное  небо, ежедневная езда  и шум все  новых и новых рек
неотъемлемо принадлежали этим людям, были их предназначением...семья однажды
вдруг поддалась на уговоры  речистых отцов города  оставить  кочевую жизнь и
снять красивую и просторную квартиру в новом доме на берегу реки в Маленьком
городе.



        ГЛАВА 3. О ГОСПОДИНЕ И ГОСПОЖЕ ФАНГЛИНГЕР И ИХ СЫНЕ


     Прямо  над  квартирой Гайни, расположившейся у самой земли,  на  втором
этаже этого дома, жил вместе со своими родителями Гауни  - второй мальчик, о
котором необходимо рассказать в этой истории.  Гауни выглядел как все другие
мальчики  Маленького города,  и  лет ему было  ровно столько же,  сколько  и
Гайни. До того как он  и его родители переехали в новый дом  на берегу реки,
они жили в маленьком одноквартирном домике, который с  течением времени стал
им маловат.
     Родители Гауни  пользовались  во  всех многоразличных воровских  кругах
прекрасной   репутацией:  они  были   единодушно   признаны  королями   всех
карманниковНе  было  на  свете таких  карманов,  которые  они  не  могли  бы
обчистить  в один момент. Не было  и таких  карманных  часов, которые  после
легкого прикосновения не продолжили бы свое тиканье в их карманах. Там,  где
они появлялись, исчезали бумажники у законных владельцев, пропадали  золотые
кольца с пальцев дам. В гостиницах и в  конке -  предшественнице трамвая,  в
театре и  на  улицах - оживленных или безлюдных  - да где  угодно находилась
возможность применить профессию!
     История  знакомства  г-на  Фанглингера  с  г-жой  Фанглингер, хоть и не
относится  непосредственно к нашему повествованию, однако заслуживает  того,
чтобы ее привести здесь, так сказать, в скобках.
     Господин Лангфингер (ах, извините! Этого говорить было нельзя. Господин
карманник  обладал  прекрасными  манерами, но ему не повезло  с фамилией:  в
переводе с немецкого это  означает попросту "вор".  А  в этих краях говорили
по-немецки.  Не  мог  же  он  жить с такой  неблагозвучной  фамилиейПришлось
переставить пару букв).
     Итак, господин  Фанглингер жил холостяком и, чтобы не умереть со скуки,
произносил время от времени длинные монологи. Бывало, он громко поучал себя:
"Дорогой мой, поскольку ты холостяк,  и  у  тебя  нет  никого,  кто  мог  бы
содержать в порядке твою  одежду,  ты должен  сам следить  за всем. И прежде
всего, разумеется, за самым главным  - за карманами. Первое:  карманы должны
хорошо  застегиваться  (сам  знаешь  почему).  Достигается  это  посредством
крючков, молний и правильно размещенного (двойного) ряда кнопок.
     Второе: карманы ни в коем случае  не должны быть рваными, иначе слишком
просто лишиться всего того, что раздобыто с таким непревзойденным искусством
(и с таким риском для жизни). И вот сегодня, приведя свои карманы в порядок,
ты снова выбираешь  самый выгодный - длинный и людный  - маршрут  конки.  На
этом  пути  постоянно  прибавляются новые  пассажиры  - и  все  с  карманами
(надеюсь,  еще  не обчищенными).  И  при  этом за целых  два часа езды  тебе
придется купить только  один билет!"  Г-н  Фанглингер  был к тому  же еще  и
экономным. А это очень хорошая черта характера.
     И вот как-то раз он  стоял с приветливым лицом  в вагоне конки. Вот  он
охотно  помог пожилой даме занять  место.  Вот поддержал господина инвалида,
когда тот садился в  конку,  и заботливо  проводил  его до сиденья. Какое-то
время он даже подержал на руках младенца, оказав любезность  молодой матери.
Он  попросил  дородного  господина, по  всей  видимости, мясника,  разменять
деньги.  Сплошь удобные случаи!  После  этого все,  кто с  ним соприкасался,
ехали,  ничего  не подозревая, дальше с пустыми карманами  и  кошельками, но
счастливые соседством с таким милым, безотказным господином.
     Итак, г-н Фанглингер стоял со скучающим видом и рассеянно поглядывал  в
газету,  которую изучал пассажир у окна. Г-н Фанглингер  был сейчас не очень
внимателен,  поскольку  подсчитывал  в  уме  свою  нынешнюю  добычу.  В  его
многочисленных  карманах  были  определенным образом размещены: трое мужских
часов  с  золотыми  цепочками,  массивный  золотой   перстень,  пять   тугих
кошельков, кольца и что-то еще, прихваченное прямо в упакованном виде (вдруг
там что-то ценное?) Он уже начал прикидывать, не  лучше  ли  заблаговременно
покинуть конку и затеряться  в толпе, когда...  что?  Что это было? Нет. Это
невозможно. Это просто неслыхано! Г-н Фанглингер неподвижно застыл на месте,
мысли же  его  при  этом форменным образом кувыркались!  Наконец ему удалось
сосредоточиться на движениях  маленькой нежной ручки, которая с  бесконечной
осторожностью опустошала один  за  другим его карманы. Двойной  ряд  кнопок?
Особые  меры  предосторожности?  Все  напрасно.  Рука  побывала там.  Кнопки
расстегнуты, карманы  пусты. Г-н  Фанглингер  переживал настоящую бурю самых
противоречивых чувств: от гнева до внезапно пробудившегося профессионального
интереса. Все, что  с  ним в настоящий момент происходило (что  он и  сам не
смог бы сделать лучше),  было  делом рук серьезного конкурента. Кто  же это?
Быстрый взгляд вниз...  Там стояла,  приветливо улыбаясь, девочка-подросток,
хорошенькая, аккуратно одетая. В тот момент, когда последняя вещица покидала
карман  пальто г-на  Фанглингера, лицо  девочки выражало разве что некоторую
скуку, но  ни малейшей  сосредоточенности. Г-н  Фанглингер  мгновенно  и  до
мельчайших  деталей   разработал  план   дальнейших   действий.  Итак,   ему
представилась  редкая  возможность  понаблюдать за  конкурентом  "в  работе"
(может  быть, кое-что позаимствовать?) Г-н Фанглингер вынужден был признать,
что девушка едва ли уступает ему, лучшему из  всех карманников(!) в ловкости
рук, и  это сильно его беспокоило. Еще несколько лет - и она превзойдет его.
Это, по-видимому, бесспорно. Не  полезнее ли объединиться с юной дамой,  чем
разоблачить ее сейчас со скандалом, а в результате приобрести себе врага?
     И  вот г-н  Фанглингер, улыбаясь,  проделал все  то, что  за  это время
придумал.
     Молниеносным  движением  он  схватил нежную  ручку,  когда  та  как раз
намеревалась обшарить последний из его карманов. Железным кольцом сомкнулись
многоопытные пальцы карманника на узком запястье очаровательной конкурентки.
Мгновенный взгляд  в  ее сторону - и он  убедился:  это был  настоящий  шок!
Улыбка исчезла с девичьего лица,  щеки стали пунцовыми.  Невероятно быстрым,
змееобразным движением пленница попыталась вырваться. Но хватка была крепка,
как тиски. Заранее изобразив на лице любезную улыбку, он спокойно повернулся
к девушке.
     Та   кричала,  но  только  лишь  глазами:  "Пустите  меня,  пожалуйста,
пожалуйста! Я никогда-никогда больше не стану этого  делать!" Г-н Фанглингер
отвечал  ей  - тоже лишь глазами  :  "Ты такая красивая  и ловкая. Ты должна
пойти  со  мной".  Потом  он  сказал  так  непринужденно,  будто  ничего  не
произошло:"Пойдем, нам пора выходить. Вот уже наша остановка".
     По дороге он взял  свою пленницу за руку  и повел  рядом  с  собой  так
галантно, что каждый встречный наверняка считал их просто неразлучной парой.
Невозможно было догадаться о том, что рука девушки жестко, как в наручниках,
зажата в его руке:  столь благообразны  были  их лица. Ведь оба имели веские
причины скрывать от прохожих свои истинные отношения.
     Оказавшись в своей квартире, он наконец отпустил ее. Она  терла пальцы,
запястье.  Г-н  Фанглингер не произносил ни  слова, давая ей время прийти  в
себя. В  его взгляде не было ни малейшей злости.  И только немного погодя он
выразительно постучал указательным пальцем по столу.
     Девушка  была умной и не нуждалась в долгих объяснениях. Один за другим
выложила она  на темно-зеленую бархатную скатерть предметы,  извлеченные  из
карманов г-на  Фанглингера. "Скатерть  уже довольно потертая и изношенная",-
сказала  она, решив  применить  отвлекающий маневр. "Вам  нужно купить  себе
новую". Г-н Фанглингер  кивнул, вздохнул  и сказал как бы между  прочим:"Еще
тяжелые золотые часы, пожалуйста".  Когда часы  тоже заблестели на  потертой
скатерти среди других возвращенных вещей, он продолжил:"А теперь еще толстую
золотую цепь от них". Тогда незнакомка разразилась рыданиями.
     Г-н Фанглингер участливо поинтересовался:  "Почему  же ты плачешь? Имея
такой талант, как у тебя,  не о чем  плакать".  "Талант талантом,  а  что  я
сегодня буду есть?" Тут г-н Фанглингер проявил сострадание:"Хочешь яичницу?"
Тихо и робко прозвучал ответ:"Да,  пожалуйста". "Ты можешь  съесть яичницу",
пояснил он,  "но только  если сама ее  приготовишь". "И  одну для Вас?"  Г-н
Фанглингер  утвердительно кивнул.  Затем  он уселся  на  свой  мягкий  стул,
который  тоже оказался сильно потертым  - странно, раньше это не бросалось в
глаза  -  и, предвкушая яичницу, углубился в изучение  новостей (газета сама
прихватилась из чужого портфеля вместе с кошельком).
     Точно  не установлено,  какие  разговоры  велись  за обедом.  Возможно,
беседа  касалась  профессиональных вопросов -  скажем,  они  делились личным
опытом. Известно только, что девушка  оставалась  там  весь вечер, и что г-н
Фанглингер  сказал после ужина:"Знаешь что?  Я прошу твоей руки..." при этом
он сильно поперхнулся, "хм-хм... Но не в моих карманах,  а я прошу тебя, как
это красиво говорится, выйти за меня замуж." "Ну, хорошо", ответила девушка.
Из  чего господин Фанглингер заключил,  что она получила не очень-то хорошее
воспитание.
     Вот  так познакомились родители Гауни. С тех  пор они  работали напару,
постоянно совершенствуя свое мастерство  и разрабатывая все более изощренные
технические приемы.  Наконец они  достигли таких высот, что, как упоминалось
выше, получили в  профессиональных  кругах высший титул королей карманников.
Неудивительно, что однажды  на свет появился маленький  Гауни. Конечно,  это
обстоятельство поначалу мешало слаженной деятельности родителей, но недолго.
Скоро  ребенок  стал  достаточно  большим,  чтобы  понемногу  приобщиться  к
профессии.
     Когда они нашли себе квартиру в новом трехэтажном доме на берегу  реки,
прежний маленький домик стал им совсем уже тесен.
     Они   были  счастливы  получить   столь   комфортабельное   жилище,   и
незамедлительно переехали сюда, в помещения второго этажа.




        ГЛАВА 4. О ДЕВОЧКЕ, ПЕРЕЕХАВШЕЙ ИЗ ОРАНЖЕРЕИ


     Родители Сибиллы, девочки,  которая играет в нашей истории важную роль,
поселились на третьем, верхнем этаже жилого дома на берегу реки.
     Сибилла  была  совершенно  обычным   ребенком,  хотя  временами  она  и
производила  противоположное впечатление.  Возможно,  фантазия  у  нее  была
богаче, чем у других  детей. Но могло быть и так, что она просто смотрела на
мир, на людей  и на вещи  широко открытыми глазами.  Во всяком случае, более
широко открытыми, чем большинство людей. В остальном она вела себя точно так
же, как все другие  дети.  Правда,  следовало  бы еще отметить, что  Сибилла
умела  думать. А  если  это учесть, то получится, что она  действительно  от
многих отличалась.
     Возможно,  эта  редкая способность была  связана с тем обстоятельством,
что  родители Сибиллы  имели особые  профессии, соединяющие, если  можно так
выразиться,  небо  и землю. Мама была садовницей. Смешивая песок,  кирпичную
пыль и  цемент,  мамины руки готовили  такую замечательную  почву, в которой
нежные растения прекрасно себя чувствовали и  расцветали. Она следила за  их
ростом,  оберегала их от  сорняков и  вредителей, собирала урожай:  корешки,
плоды или цветы - в  зависимости от вида. Она любила стоять босыми ногами на
утрамбованной тропинке оранжереи и обрабатывать землю заботливыми руками. От
этого двойного касания  к ней  шла сила. Когда она говорила, голос ее звучал
мягко. Когда шла  по улице,  она  напоминала глиняный  сосуд, полный пышной,
буйной зелени, выбивающейся за края.
     Отец  Сибиллы был  человеком молчаливым.  Ночи  напролет сидел он возле
своего  блестящего  медного телескопа и  наблюдал  за  звездами.  Его  мысли
кружили  среди небесных светил, как будто  у них  там тоже была своя орбита.
Его глаза несли в себе свет и небывалые краски звездных туманов.  Он был уже
очень стар.
     В те  времена  впервые заговорили  о том,  что, возможно,  когда-нибудь
удастся найти  жизнь  в космосе. Именно этими поисками он и был занят. И при
этом он не переставал  удивляться чуду  зарождения  жизни в оранжерее  своей
жены - что также являлось причиной, по которой родители Сибиллы  долгие годы
жили в этой оранжерее, не особенно стремясь переехать в обыкновенное жилище.
     И сколь  безгранична была его  радость, когда  однажды  ночью  его жена
родила на  свет Сибиллу. Они тогда долго разговаривали друг с другом,  и  он
поведал ей  о своем  умозаключении: а именно, о  том,  что непрерывный  рост
растений, появление на свет их ребенка и надежды на жизнь в космосе - отнюдь
не три разные вещи, но суть одно и то же.
     В  оранжерее, под восходом  и заходом солнца и  звезд протекали  первые
годы Сибиллы. Тонкое  стекло,  отделявшее  жилище  от  внешнего  мира,  едва
оберегало ее от холода, снега  или  бури, зато предоставляло свободный обзор
на  все  четыре   стороны   света.  Распускающиеся  листья,   новая  зелень,
барабанящий  град  принадлежали  миру Сибиллы. А еще порхающий  воробей  или
хмурое,  неделями   непроглядное  небо.  Дождь  был  для  Сибиллы  настоящим
событием: ведь он наполнял звоном тишину оранжереи.
     В  новом доме на берегу  реки  Сибилла нашла много удобств,  которых не
знала  раньше. Она ежедневно пользовалась  теплым  душем, ходьба  из  одного
помещения в другое была для нее игрой. Толстые каменные стены нового дома не
пропускали  сквозняков, с которыми  ветер  постоянно  проникал  сквозь  щели
оранжереи,  но и солнце не могло здесь беспрепятственно светить повсюду. Оно
могло проникать в помещение лишь несколько часов в день и  притом лишь через
окна.
     А бегая  по мягким шерстяным  коврам, которыми был покрыт весь пол, она
вспоминала  влажную  почву  оранжереи,  где  при каждом шаге  ступни ощущали
песчинки и камешки.
     И поскольку новые стены были до такой степени непрозрачны, что во  всех
углах лежали серые тени, родители Сибиллы покрасили их  в чистый белый цвет,
купили абсолютно белую мебель,  белые ковры, белые занавески, и мама  каждый
день ставила во все углы, на все столы разноцветные букеты из оранжереи.
     Отец мог  теперь продолжить свои исследования на балконе,  наблюдая ход
светил.

        ГЛАВА 5. О ТРУДНОСТЯХ ЖИЗНИ И ИХ УСТРАНЕНИИ


     И все пошло бы  своим  чередом  в новом  доме на берегу реки,  не  имей
семейство  Гайни  десять  кусачих  собак.  Эти  собаки целый  день  носились
туда-сюда  и не  пускали в  дом  никого, включая жильцов  второго и третьего
этажей.
     Они охраняли вход. Что делается позади дома, их не интересовало.
     Фанглингеров  (привычных  и не  к  такому)  это  мало  потревожило. Они
запросто раздобыли себе длинную  лестницу,  приставили  ее с берега к своему
балкону и  весело  забирались  домой.  Для второго  этажа  это,  наверное, и
вправду  было  не так  уж  трудно.  К  тому же  умение  пользоваться  шаткой
лестницей могло оказаться не лишним и в профессиональном смысле.
     Гораздо острее проблема  встала для Сибиллы и  ее родителей. Приставить
лестницу высотой в три этажа было бы  слишком опасно,  не  говоря уже о том,
как соорудить такую громадину.
     Поначалу  были  некоторые  неприятности с  родителями  Гайни,  а  потом
Сибилла нашла решение: когда  собаки замечали  ее и кидались  следом, и ей в
тот же  момент  ужасно хотелось  оказаться  в своем белоснежном  жилище, она
проворно  взбиралась  на  самую  вершину старой  ивы,  склонившейся  к дому,
раскидывала руки и просто перелетала на свой балкон.
     Если чего-то одного  не хватало - необходимости или желания - ей это не
удавалось. Получалось только так.
     Родители скоро научились этому от нее. И все три семьи  зажили в добром
согласии друг с другом.


         * ЧАСТЬ 2 * 

        ГЛАВА 1. О ПЕРВОЙ ВСТРЕЧЕ ТРЕХ ДЕТЕЙ


     Впервые все трое - Гайни, Гауни и Сибилла - встретились на берегу реки.
Каждый  был занят  тем,  что ему  больше  нравилось.  Гайни  стоял у  воды с
самодельной удочкой. Ему попадались самые разные рыбины. Такое обилие рыбных
пород в  обычной  реке -  большая редкость.  Гайни не  произносил  ни слова,
только внимательно  следил за поплавком, сделанным из бутылочной пробки. При
этом  он  то и дело косился  в сторону двух других  детей, живущих, по  всей
видимости, в его доме.
     Гауни  расхаживал по  берегу  в  поисках  каких-нибудь  стоящих  вещей,
которые  вполне  могли быть кем-то потеряны. Ведь  специальное  образование,
которое  он  получал  у  собственных  родителей, имело,  так  сказать,  свой
теоретический  аспект:  научиться  не  только  разбираться  в  ценных  вещах
(желательно, бесплатных), но и приобретать их все больше и больше. Иногда он
приостанавливал свои поиски, садился на траву и выполнял комплекс упражнений
для пальцев, а затем производил  расслабляющие движения поочередно для  всех
суставов рук.
     Сибилла  сидела  на прибрежной  траве,  обхватив колени руками.  Мягкие
ветви плакучей ивы  касались ее головы при каждом дуновении ветерка. Светлые
волосы рассыпались по плечам густыми  волнами, и казалось, что она сидит под
маленькой двускатной  крышей. Она смотрела на  мальчиков. От Гайни она сразу
отвернулась: ей не понравилось,  что он ловит рыбу. Она не могла смириться с
тем, что бедные  существа  попадаются на лакомый кусочек,  и  сразу вслед за
этим  их безжалостно  извлекают из родной стихии.  Но Сибилла  ни  слова  не
сказала об этом  и постаралась скрыть свое недовольство. Еще ей не нравилась
убогая  одежда Гайни.  И  вообще она  с  трудом воспринимала все,  что  было
связано с Гайни и его семьей.
     Потом она посмотрела на другого мальчика. Он  производил на нее гораздо
более  приятное впечатление.  Она удивлялась терпению,  с  каким он выполнял
свои необычные упражнения и гадала: на каком музыкальном иструменте он может
играть? А иначе зачем тратить столько времени и стараний на эти упражнения?
     Наверное это произошло  совершенно случайно,  но Гайни и Гауни  повезло
одновременно. Гайни выдернул из воды пляшущую рыбку, а Гауни вытащил из кучи
мусора  маленький  блестящий ножик. Пока  Гайни  снимал с крючка рыбу, Гауни
очищал свою находку от земли и пыли. Мальчики одновременно подошли к Сибилле
- один  слева,  другой справа, остановились как по команде по обе  стороны и
предложили ей, что имели: Гайни свою рыбу, а Гауни - ножик.
     "Она  серебряная",  - сказал  Гайни  и протянул ей  рыбу под самый нос.
"Хочешь?"
     "Хочешь?"  -   cпросил  Гауни,   протянув   ей  ножик,   и  добавил:"Он
серебряный".
     Сибилла переводила взгляд с одного на другого.
     "Спасибо", - сказала она Гайни, - "да, я хотела бы рыбу". Она осторожно
взяла  из рук мальчика бьющееся  тельце, подбежала  к берегу и бросила  рыбу
обратно в воду. Сверкнув серебряной дугой, рыба исчезла в волнах.
     Сначала Гайни  был не  в состоянии вообще  что-либо  сказать. Потом  он
процедил сквозь зубы: "Что это  на тебя нашло? Бросить  в воду рыбу, которую
другой ловил, старался..."
     "Разве ты не слышал?" Спросила Сибилла.
     "А что такого я мог слышать?"
     "Ты разве не слышал, как она кричала: отпусти меня?"
     Гайни  решил,  что  ответить тут нечего. Он побежал назад  к  реке.  По
дороге трижды  сплюнул  через плечо,  чтобы  глупость Сибиллы не перешла  на
него. Потом он шагнул на камень, торчащий из воды. Вокруг него все буквально
кишело  рыбой. Гайни  прислушался.  Нет. Все  были  немые, кроме  той одной,
которая говорила с  Сибиллой. Глупости! Он тряхнул головой,  и черные  кудри
сверкнули на солнце.
     Тем  временем  Гауни  спрятал  свой маленький серебряный  ножик. И  как
только он мог такое придумать: подарить его чужой девочке. Да пусть она хоть
тысячу раз  живет в  этом  доме! Лучше,  пожалуй, не  рассказывать  об  этом
родителям. Он подбежал к Гайни и остановился рядом: "Ты тоже здесь живешь? "
Он показал подбородком в сторону нового дома на берегу реки.
     "На первом этаже", - ответил Гайни.
     "А я на втором. Как тебя зовут?"
     Они сообщили друг другу свои имена, после чего Гауни спросил:"Зачем вам
столько собак?"  Гайни посмотрел на него непонимающим  взглядом. "Просто они
наши,  -  сказал  он наконец. "Почему  ты не  спрашиваешь про  наших кур или
свиней? Их у нас еще больше, чем собак".
     "Только потому, что собаки не пускают  нас в дом. Что они  имеют против
нас?"
     "Ничего,- сказал Гайни, - но вы все-таки как-то попадаете домой. Скажи,
как?"
     "У нас есть лестница", - сообщил Гауни.
     "Тогда все  в порядке".  Тема  была  исчерпана.  По крайней  мере,  что
касается мальчиков.
     Теперь  Гауни  спросил нового  друга:"А  они?  Как они попадают  к себе
домой?" Он кивнул в сторону Сибиллы. "Это же они живут на третьем этаже?"
     "Я  думаю, они летают",  - сказал на это  Гайни. "Давай спросим у  нее!
Пошли".
     Приятели присели под ивой рядом с Сибиллой - один слева, другой справа.
Сначала они молчали. Сибилла, привыкшая к одиночеству, тоже не знала, что бы
такое сказать. Что полагается делать, когда двое детей вдруг садятся рядом с
третьим?  Она украдкой посматривала из-под своей пышной "крышы" то на Гайни,
быстро  отводя  взгляд, то на Гауни. От  Гауни  приятно пахло, и весь он был
чист  до кончиков ногтей. Другое дело Гайни. Одежда его была сплошь в дырах,
и запах от него исходил плоховатый. Наверное, он давно уже не мылся.
     Гайни все-таки первым открыл рот и спросил:"Как тебя зовут?"
     "Меня зовут Сибилла".
     Лед тронулся. "Ты тоже здесь живешь?" Спросил Гауни. Сибилла кивнула.
     "Это Гауни", - представил Гайни нового друга.
     Сибилла все время думала,  что ей делать  с ножиком, если  этот мальчик
снова станет его предлагать? Он же ей совсем не нужен.
     Но Гауни  не предложил ей ножик, хотя и вынул его  из кармана поигрывая
на солнце сверкающим лезвием. Наконец он сказал:"Это Гайни, Сибилла".
     Теперь  Сибилла  знала, кто сидит рядом с ней на траве. Но если они еще
немного помолчат, это будет глупо. Она встала и сказала: "Мне пора домой".
     Она   не   увидела,   что   мальчики   при   этих   словах   обменялись
многозначительными взглядами.
     Гауни живо поинтересовался:  "Тебе пора домой? Тебе же туда не попасть!
Собаки не пустят тебя в дом".
     "Попаду", - сказала в ответ Сибилла.
     "Как ты это сделаешь?"
     Сибилла молчала.
     "Она полетит", - ответил за нее Гайни.
     Сибилла оказалась  в затруднительном положении.  Чего хотят  от нее эти
чужие мальчики? " Что вам нужно от меня?" Спросила она.
     Гайни понял, что Сибилла испугалась.  Он сказал:"Не  бойся, Сибилла. Мы
ничего тебе не сделаем. Мы хотим с тобой дружить".
     Сибилла посмотрела на Гайни долгим взглядом.  При этом  ей  вспомнилось
множество цветов в  оранжерее и бесчисленные звезды в  отцовском  телескопе.
Она  думала  о  том,  как замечательно было в оранжерее, как прекрасно  было
наблюдать оттуда космос. Но там она была всегда одна, а в космосе вообще нет
никого - одни  только небесные тела.  А здесь, в новом  доме, живут люди.  И
двое из них хотят быть ее друзьями. Можно ли им довериться?
     Вдруг ей все стало  ясно:  цветы  и звезды  - это хорошо,  но дружба  с
людьми значит куда больше. Подружившись с человеком, можно стать счастливой.
А она выбросила первый же подарок Гайни - серебряную рыбку.
     "Извини, Гайни, -  сказала она,  - я  имею в  виду рыбу".  "Ничего",  -
ответил Гайни.
     Тогда Сибилла решила пойти друзьям навстречу.
     "Вы тут говорили, что я летаю".
     "И что, это так и есть?"
     "Конечно".
     "Научи нас", - попросил Гауни. В этот момент он действительно совсем не
думал  о  том,  насколько умение летать может  пригодиться  его родителям  в
воровском деле. Он хотел  только одного: научиться порхать в воздухе подобно
мотыльку.
     "Научи нас, Сибилла", -  попросил он еще раз,  совсем без задней мысли,
без малейшего расчета.
     Сибилле  пришлось   довольно  долго   поразмыслить,   прежде  чем   она
произнесла:  "Я не знаю,  как это происходит...То  есть,  как  именно я  это
делаю. Просто я это умею".
     "Подумай хорошенько, Сибилла, подумай!" Гауни становился настойчивее.
     Сибилла  молчала.  Неужели  ей  придется  вот так  сразу  потерять этих
мальчиков, самых  первых  своих друзей, и  только  потому, что она не  может
объяснить им, как она летает?
     "Что ты делаешь сначала?" Теперь спрашивал Гайни.
     "Сначала..."
     Сибилла говорила как  во сне. Никогда раньше она не  пыталась осознать,
каким  же  образом ей удавалось  подняться  в воздух,  оторвавшись  от  ивы.
"Сначала  я  пугаюсь твоих собак,  Гайни.  Они не пускают меня  в дом, ты же
знаешь".
     "А дальше?"
     Сибилла  закрыла глаза и  попыталась  представить  себе  все,  что  она
чувствует перед тем  как подняться  в воздух. "Да, -  сказала она наконец, -
потом я ощущаю очень сильное стремление вверх. Но обязательно  должно быть и
то и другое вместе:  и страх перед собаками,  и  стремление вверх. Иначе  не
получится".
     "Ты должна нас этому научить". Голос Гауни звучал теперь иначе. Он стал
жестким.
     "Ты должна".
     Это прозвучало как  удар. Сибилла почувствовала опасность,  от  которой
следовало защищаться.  "Я спрошу у родителей разрешения", - пообещала она. В
этот момент она  уже не была уверена, что  на  самом деле хочет  иметь таких
друзей.


        ГЛАВА 2. КАК ФРИДОЛИН ШЕЛ В МАЛЕНЬКИЙ ГОРОД НА ЯРМАРКУ


     Стояла одна из  последних летних  ночей  года. Фридолин сидел на скамье
возле избушки. С вершины горы глухо доносилось клокотание грязевых вулканов.
Изредка в лесу вскрикивала ночная птица, трещали ветки под ногами  какого-то
дикого  зверя.  В душе  Фридолина царил  мир. Он вспоминал,  как  однажды, в
незапамятные  времена, влекомый чудесными звуками, он парил и  уносился  все
дальше  в необыкновенном, блаженном состоянии... и  оказался здесь, рядом  с
Эльморком.
     Фридолин  сознавал разницу,  которая  разделяла и одновременно сближала
его  с гномом.  Эльморк ненавидел, он сам  любил. Эльморк желал смерти всему
живому, он же пытался возродить погибшее.  Эльморк копался в грязи, а он пел
и лепил из вулканической грязи  чудесные  творения. У Эльморка были огромные
зрячие  бледно-фиолетовые глаза, он  же  был  почти  слепым  из-за  холодных
ядовитых газов, непрерывно сочившихся из вулканов. Единственное, что  он еще
ясно видел, были  эти прекрасные глаза гнома, мерцавшие как светлая сирень в
густых сумерках. В тех сумерках, что спустились на глаза Фридолина.
     Тем временем  появился  вечно  спешащий  Эльморк,  скатившись со  своих
вулканов. "Фридолин!" Закричал он  еще издалека. "Я голоден! Нет, - поправил
он себя, - я не бываю голоден, у меня просто хороший аппетитИ я знаю, что ты
сегодня опять приготовил что-то хорошенькое. Сейчас же вынеси мне это сюда!"
     Фридолин принес гному все, что тому хотелось. Эльморк ел с чавканьем  и
фырканьем  и  разбрызгивал еду во все стороны.  Он все  время перескакивал с
места на место. Фридолин вытирал скамейку пучком травы.
     "Фридолин! - кричал  Эльморк.  - Теперь я хочу пить! Принеси воды!  Это
было  очень вкусно.  Еда была прекрасна!  У  тебя есть еще  горючие  травы и
красный  камень?  Нет? Тогда тебе  следует их достать, мой дорогой.  Ты стал
слишком ленивым!"
     Фридолин  слушал Эльморка,  склонившись над  источником, как над  живым
существом. В  его сердце не было места гневу. "Пожалуйста, Эльморк, - сказал
он, - вот твой напиток".
     "Вылепил  ли ты сегодня что-нибудь новенькое?"  Осведомился  гном. "Все
вокруг  избушки,  да  и  внутри  тоже,  сплошь  заставлено  твоими  смешными
фигурками. Кстати, я сегодня почистил кратеры и вытащил оттуда массу мертвых
птиц для  тебя. Опять туда свалилась чуть ли  не целая  стая и захлебнулась,
хи-хи! Как хорошо!"
     И теперь  Фридолин оставался спокойным.  Он знал,  что может  по-своему
помочь этим птицам возродиться. В  этих  окоченевших,  скорченных судорогой,
изломанных  телах  он  нащупывал  чуткими  руками  прежнюю  форму,  угадывал
движения  несчастной  птицы  и  лепил  из глины такую  же,  с  раскинутыми в
свободном полете крыльями. Так он дарил ей новую жизнь и свободу.
     Эльморк  сопел, вытирал рукой  рот и  приказывал:"А  теперь  шарманкаТы
сочинил  новую мелодию?  Нашел  ли  ты в вулканической грязи  металл,  чтобы
отлить из него новые трубки для  шарманки? А как там с новыми песнями?  Звук
твоей шарманки, Фридолин, ни с чем нельзя сравнить!"
     При этом Эльморк  имел  в виду, конечно,  те звуки, которые  он  знал в
своей жизни: шум  дождя, свист ветра, клокотанье вулканов, гул  леса, голоса
зверей, плеск воды в источнике. И в том, что звук шарманки не походил на эти
звуки, он был прав.
     Но  что он  мог  знать  о музыкальных  инструментах,  которые имелись у
людей?  Мог ли он иметь понятие о рыданиях  скрипки,  угрозах  тромбона,  об
ударах фортепиано, о мощном, грандиозном  звучании органа? Только все равно,
даже если бы он об этом и знал, ни один из этих инструментов невозможно было
сравнить  с  бесконечной  мягкостью  звучания маленьких  трубочек  шарманки.
Однако существовало на свете нечто, имеющее подобный звук. Это были глиняные
птички,  те,  что  издавали тихий, кроткий  плач.  Их  привозили  на продажу
гончары.
     "Играй, Фридолин! Играй!"
     Фридолин  подчинялся. Он  подчинялся охотно,  потому что знал:  Эльморк
больше  всего на свете  любит  мелодии  шарманки, теплые летние ночи  и  его
самого. Он играл  долго.  Так  долго,  что  Эльморк задремал  и скатился  со
скамейки. Фридолин поднял его, на руках отнес в избушку  и  уложил спать. Он
не  хотел  расстраивать  гнома  и  поэтому не сказал ему,  что  на  рассвете
отправляется в путь.  Он  снова собрался  на ярмарку,  которая каждый год по
осени собиралась в Маленьком городе.
     Бесшумно перекинул  он через плечо рулон с картинками,  сопровождавшими
его песни, взял шарманку, немного еды и начал свой долгий спуск к городу.
     Солнце  еще  не взошло,  когда  Фридолин,  миновав  еловый  лес,  вышел
долинами  к просторным  пастбищам.  Путь его лежал через  поля и деревни. На
лугах лениво разлеглись коровы, на реке гоготали гуси, крякали  утки. И хотя
было еще  раннее утро, в деревнях  и  на  проселочной дороге кипела жизнь.Со
всех  сторон стекались к дороге люди. Празднично одетые, они направлялись  в
город на своих повозках, болтая  и распевая песни. Иные из них сонно клевали
носом. Простые телеги  и знатные кареты спешили друг за другом,  оставляя за
собой столбы  пыли. Все хотели  вовремя  попасть на  ярмарку.  Ярмарка - это
такое  событие! Трудно себе  представить, чтобы  кто-нибудь в те времена про
нее позабыл.
     Фридолин шел по обочине. Его  не  расстраивало то, что  он устал и вес