из  Филадельфии.  Мы решим, нужен ли  аффидевит,  и,
надеюсь, он детально опишет мне случай миссис Демпси.
     Перспектива мчаться с места в карьер в Филадельфию и изображать из себя
психиатра  привела меня  в ужас,  но это,  судя  по всему,  был единственный
выход.
     - Хорошо, -  согласился я, - я  позвоню ему,  как только  освобожусь, и
попрошу перезвонить вам.
     - Вот и славно,  - сказал доктор Уэллек. И помолчал немного. - Надеюсь,
вы понимаете, мистер  Демпси, я ничего не могу обещать.  Вайкомико и хренова
туча других таких же городишек  горой стоят за  матушку-природу. В основном,
конечно, виноваты здешние врачи, все  это  старичье: тут, наверное,  лет сто
уже  не делали абортов, по крайней мере  легальных. Если  забыть  на время о
профессиональной этике,  они, между  нами, просто  шайка старых пердунов.  И
если  вся эта свора плюс кое-какие местные религиозные сообщества  пронюхают
что-нибудь насчет  такого вот  дельца, они  же  с  того бедолаги, который, в
смысле, сделает аборт, с живого шкуру сдерут. Мы не всегда имеем возможность
быть настолько либеральными, насколько некоторым из нас того хочется.
     - Я прекрасно вас понимаю, доктор, но речь действительно идет о жизни и
смерти.
     - Ну что ж. Посмотрим, что я смогу для вас сделать.
     Манера,  в  которой говорил  со мной  доктор  Уэллек, давала  некоторые
основания  надеяться,  что  его  не  сложно  будет  обвести  вокруг  пальца.
Во-первых,  он  чересчур  разговорчив:  трое  из  моих  собеседников  вообще
отказались  что бы то  ни было обсуждать по телефону, а  прочие -  по  части
болтливости - и рядом  с  доктором Уэллеком не  стояли. Дальше: из того, как
сложился  наш  разговор,  я заключил, что  в  конкурентной  борьбе  с  более
старшими местными врачами ему приходится  нелегко, может быть просто потому,
что он в городе недавно. А с профессионалом,  который в телефонном разговоре
с  совершеннейшим  незнакомцем  начинает  вдруг  проезжаться  на счет  своих
коллег, возможны, я так понимаю, самые неожиданные сделки.
     Но вот Филадельфия!  Одно  дело фальшивое письмо - в письме я могу быть
кем угодно,  -  однако  даже  сыграть  по  телефону  роль Генри  Демпси  мне
оказалось едва-едва  по силам: что уж говорить о  Гарри  Л. Зигристе?  Но  и
времени тоже не было: на часах уже десять, а Филадельфия в двух с  половиной
часах езды от  Вайкомико.  К  счастью, день был субботний  - занятий  нет, а
библиотека  в колледже  открыта. Я  тут же  заехал в библиотеку, взял первый
попавшийся  под руку учебник по патопсихологии и помчался в Филадельфию.  Не
успел  я  проехать и десяти  миль,  как мне пришло  в голову:  если придется
отправлять  аффидевит  из Филадельфии, его непременно нужно будет отпечатать
на машинке, а найти в чужом городе пишущую машинку дело почти невозможное. Я
развернулся  и, не обращая внимания на дорожные знаки,  рванул назад, к себе
на квартиру. Добрался я туда уже после одиннадцати.
     Всем, кого  это может касаться, писал я, отчаянно  лепя на ходу  фразы:
Сьюзен Бейтс  Демпси, двадцати восьми лет, жена Генри Дж.  Демпси  из города
Вайкомико,  Мэриленд, являлась моей пациенткой с 3 августа  1951  года по 17
июня 1953  года включительно; вскоре после означенного числа мистер и миссис
Демпси  выехали из  Филадельфии на  постоянное местожительство  в Вайкомико.
Миссис Демпси  стала моей  пациенткой  по  настоянию ее  мужа  и ее лечащего
врача,  доктора  Эдварда Р. Раиса,  Филадельфия, после  часто  повторявшихся
приступов тяжкой депрессии. Будучи в подавленном  состоянии, дважды угрожала
покончить жизнь самоубийством,  а один раз даже порезала себе кухонным ножом
запястья.  Обследование  выявило в  случае  миссис Демпси  явные тенденции к
маниакально-депрессивному психозу, тем более опасные, что в течение  периода
обострения  объектом враждебного отношения со стороны пациентки неоднократно
становились двое ее малолетних детей, хотя в обычное время она и  выказывает
себя как вполне компетентная и даже образцовая  мать. Миссис Демпси страдает
навязчивой  идеей,  выражающейся в страхе потерять привязанность супруга: во
время  депрессивной  стадии  уверена,  что  рождение  двух  сыновей  нанесло
непоправимый  ущерб   ее  женской  привлекательности,   что  проявляется   в
негативном  отношении к  детям. Тем не  менее,  поскольку речь идет именно о
враждебном  отношении,  а  не  об  открытой  агрессии  и  поскольку  периоды
депрессии   чередуются   с   периодами   интенсивной   и   даже    радостной
жизнедеятельности,   в  диагнозе  я  склоняюсь   скорее   к  неявной   форме
маниакально-депрессивного психоза, нежели к паранойе.
     За  время лечения  амплитуда  маниакально-депрессивного цикла  у миссис
Демпси выказала явственную  тенденцию к снижению, угрозы самоубийства, как и
угрозы  в  адрес  детей,   прекратились  вскоре   после  начала   регулярных
психотерапевтических  процедур. С  балансированное лечение  обещает в данном
случае  весьма  положительные  результаты,  и  в  случае  продолжения  оного
состояние больной, вероятнее  всего,  должно  стабилизироваться.  Когда чета
Демпси  покидала  Филадельфию,  я  рекомендовал  продолжить начатое печение,
однако в  личном  разговоре  с мистером Демпси объяснил, что срочности здесь
никакой нет.  Тем не  менее  я рекомендовал также  избегать беременности  до
полного излечения миссис Демпси, поскольку именно предшествующие предродовые
и постродовые периоды во многом и стали причиной ее теперешнего состояния.
     Я  считаю,  что в  данный период времени незапланированная беременность
может  иметь  результатом  критический рецидив заболевания: больная вполне в
состоянии  вернуться  к  навязчивой  идее самоубийства  как  к  альтернативе
вынашиванию  плода;  я  уверен также,  что она способна  привести  угрозы  в
исполнение,   даже    при    немедленном    возобновлении   психиатрического
вмешательства.  Я  со  всей категоричностью рекомендую,  в  целях сохранения
здоровья  как  детей  миссис  Демпси,  так  и  ее собственного,  прервать ее
беременность на возможно более ранней стадии.
     Я  подмахнул письмо: Гарри  Л. Зигрист, Д. М. ,  сунул его в  конверт и
скатился вниз, к  машине. По  дороге я  остановился  только один раз, съесть
ленч  и подзубрить насчет маниакально-депрессивного психоза; в самом  начале
четвертого  я  уже  стоял  в  телефонной  будке  в  аптеке  "Пенн-Велан"  на
Уолнат-стрит  в  Филадельфии и набирал  по междугородней вайкомикский  номер
доктора  Уэллека. Руки у  меня  тряслись;  я  был мокрый  как мышь.  Когда я
услышал  голос  секретарши   доктора  Уэллека  и  оператор  велел   опустить
шестьдесят  центов, я уронил четвертак на пол, и у  меня едва  хватило  духу
подобрать его и попросить к телефону доктора Уэллека.
     - Прошу прощения,  доктор Зигрист, - сказала  секретарша,  как только я
представился. - Доктор Уэллек сейчас в клинике.
     -  Экая досада! - доктор Зигрист был разочарован, и он был хамоват. - А
связаться с ним вы, понятное дело, не в состоянии.
     - Боюсь, что нет; сегодня после обеда он в хирургии.
     - Черт  знает что! - я испытал невероятное чувство  облегчения, я готов
был прыгать от радости, что мне не придется с ним говорить, но в то же время
мой план был под угрозой срыва.
     - Если хотите, я попрошу его перезвонить вам, как только он вернется из
клиники.
     - Ну уж нет, так дело не  пойдет, -  сварливым тоном сказал я. - У меня
сегодня  первый день отпуска,  и мы с  миссис Зигрист намерены  весь октябрь
провести на Бермудах.  Слава богу, мистер Демпси успел до меня дозвониться -
мы уже  запирали парадное!  Еще бы часок  - и ищи-свищи. Вы понимаете, дело,
конечно, отлагательств не терпит, но у  меня самолет через два часа, а где я
буду эти два часа,  одному богу у известно, доктор Уэллек,  он  ведь выпишет
эрготрат, не правда ли? Иначе все может очень плохо кончиться.
     - Ему нужно сперва переговорить с вами, доктор Зигрист.
     - Да  знаю, знаю.  Ладно,  слушайте, я велю своей секретарше отпечатать
аффидевит, пока я  здесь, - дело-то плевое, сами  понимаете. -  заверю его у
нотариуса, отправлю вам срочной почтой, и все такое. Чччерт, поговорить  бы,
конечно,  с  вашим  доктором  Уэллеком!  -  сказал  я раздраженно. -  Случай
настолько серьезный, что ждать можно чего угодно. Миссис Демпси, она, знаете
ли, может выглядеть абсолютно нормальной, а через минуту вышибет себе мозги,
если уже этого не сделала.  Я со  всей ответственностью заявляю,  что доктор
Уэллек обязан дать ей эрготрат, и чем скорее, тем лучше. Сегодня же вечером,
если будет  такая  возможность;  в  крайнем  случае,  завтра  утром.  Я  уже
договорился с мистером  Демпси,  что он передоверит свою жену заботам одного
из моих коллег, пока я не вернусь, но сперва придется разобраться с этим.
     - Я сразу  же обо всем сообщу доктору Уэллеку, - сказала секретарша, и,
судя по голосу, впечатление я на нее произвел.
     -  Будьте  так  любезны,  а  завтра  утром  он непременно  получит  мой
аффидевит.
     - Сэр, а не  могли бы вы дать мне ваш бермудский адрес, на случай, если
доктор Уэллек захочет с вами связаться?
     Вот черт!
     - Мы  с миссис Зигрист остановимся  в "Принс-Джордж-отеле", - сказал я,
искренне надеясь, что такой там есть.
     - Так, "Принс-Джордж". Спасибо, сэр.
     -  И  пожалуйста, передайте доктору  Уэллеку,  чтобы  он этот  эрготрат
затолкал  в миссис Демпси  как можно скорее. Я из-за  этакой  дури  пациента
терять не намерен. Человек, конечно, должен быть осмотрительным, но, честное
слово,  будь я  на его месте, она  бы уже сейчас отдыхала  после аборта. Ежу
понятно, что у нее маниакально-депрессивный психоз, и суицид там - из каждой
щели. Ну, до свидания.
     Я повесил трубку и чуть не упал в обморок. Так, с  этим  справились, но
впереди-то еще  того хуже. Нотариуса  я разыскал в помещении ломбарда, двумя
кварталами ниже  по  Уолнат-стрит  (которая,  боже  упаси,  тоже ведь  могла
оказаться  участком  настоящего доктора  Зигриста), и  сразу  же  переступил
порог, пока мои нервы окончательно не разыгрались. Такая уж у меня судьба, я
всегда выгляжу  чуть старше  собственного возраста, но  не  знаю,  кем нужно
быть,  чтобы  принять  меня  за   дипломированного  психиатра.  К   тому  же
разыгрывать  из  себя невесть  кого  лицом  к  лицу  с  человеком,  которого
обманываешь, куда  труднее, чем заниматься этим по телефону. И наконец, я не
был  уверен, что нотариусы не требуют какого-нибудь удостоверения  личности,
прежде  чем перейти  непосредственно  к  печатям и  клятвам. Я  принял самый
светский вид,  на какой только  был способен, и спросил  у клерка, где  тут,
собственно,  нотариачьная  контора:  он  тут же  перенаправил  меня  к столу
заместителя директора в другой конец комнаты.
     - Оч-приятно,  - улыбнулся мне замдиректора, коренастый лысый мужичонка
с жеваной сигаркой во рту и в очках с металлической оправой.
     -  Моя  фамилия Зигрист, -  добродушнейшим  образом начал  я,  -  Гарри
Зигрист. Где-то  у  меня тут должна быть бумажка,  которую надо бы заверить,
если я, конечно, не оставил ее в приемной, -  я  улыбнулся и начал  не спеша
перебирать карманы.  - Ага,  вот ты  где, пакость  такая мелкая,  - я выудил
письмо из внутреннего кармана пальто, развернул  и наскоро его просмотрел. -
Ммм-хмм. Теперь ваша очередь, сэр.
     Замдиректора так же бегло прочитал документ.
     - Вот блин, - сказал он. - Да она настоящая ведьма, а, док?
     - У нас еще и не такие попадаются, - ухмыльнулся я.
     - Ха! -  сказал нотариус. -  Видели бы вы, какие сюда дурики забредают.
Вы бы на них себе состояние сделали.
     Я все  ждал, когда  же он  попросит меня удостоверить личность Гарри Л.
Зигриста.
     - Вот  уж, право  слово, - сказал нотариус, задумчиво и отстраненно.  -
Черт-те что  там у них в головах творится. Н-да... - он начал рыться в ящике
стола. -Вам не трудно будет чуть-чуть приподнять правую руку, а, док?
     Я поднял, он тоже.
     -  Ну, короче говоря, клянетесь ли вы перед Богом и бла-бла-бла, и  все
такое? - спросил он, продолжая шарить другой рукой в столе.
     - Клянусь.
     - Оно, в общем, без разницы, клянетесь вы  или нет, если я не найду эту
чертову печать, - радостно сказал он. Перед глазами у меня поплыло - найти в
чужом  городе нотариуса настолько циничного и настолько  доверчивого и после
этакой удачи споткнуться о самый что ни на есть пустяк?
     - А, вот она  где,  - сказал он,  едва  не по  плечо  ушедши в стол. Он
шлепнул на мое письмо положенный  штемпель  и  расписался закорючкой.  Потом
подозвал двух  близсидящих клерков,  чтобы те расписались за свидетелей. - И
нечего всякую дрянь читать, глаза сломаете, - сказал он им. - Поставьте ваши
"Джон Каля-маля" где положено, и свободны.  - Они поставили.  - Ну,  доктор,
вот и все дела: с вас полтора бака.
     Я  вынул  бумажник,   расплатился,  стараясь,  чтобы  мое   собственное
удостоверение  личности не попалось ему  на глаза, и  вышел  вон с письмом в
руках; письмо я опустил в первый же почтовый ящик. Филадельфией я был сыт по
горло: времени четыре часа, и  нужно срочно ехать домой. В общем и в целом я
был восхищен свершенными мною деяниями, но четыре  вещи не давали мне покоя.
Во-первых, я не знал,  поверит ли доктор Уэллек в мой  на живую нитку сшитый
аффидевит,  в  котором,  насколько я  мог  судить,  любой  человек с  высшим
медицинским образованием, не дай бог со  степенью, сразу  же обязан углядеть
подделку; во всяком случае было весьма вероятно, что, зародись только у него
какие-никакие  сомнения, скоропалительный  отъезд  доктора  Зигриста тут  же
превратит сомнения  в скепсис, а  если подозрительности у него хватит на то,
чтобы  взять да и набрать  номер  приемной  настоящего  доктора Зигриста,  я
пропал. Во-вторых, я  умышленно не оставил  Уэллеку собственного номера, а в
вайкомикском  телефонном справочнике, естественно, никаких  Генри  Демпси не
было и  в помине;  невзирая  на тот факт,  что  существуют в мире  люди  без
телефонов, сама  невозможность  связаться со мной,  буде ему  еще  до  моего
повторного звонка  этого захочется,  также  может навести его на подозрения.
Третье неизвестное было  хуже всего: даже если все пойдет  как надо и Уэллек
согласится выписать эрготрат, может так оказаться, что в городе он отнюдь не
новичок  и  знает  Ренни.  И  наконец, пусть  и  здесь  все  сойдет  гладко,
существовала  еще  одна опасность: во всем,  что касается абортов,  я полный
профан, но нельзя ведь исключить возможность, что ему потребуется по той или
иной причине поместить  Ренни в клинику, раз уж операция у нас  легальная, и
даже  если  он  сам ее  ни разу  в жизни  в  глаза не видел,  кто-нибудь  из
персонала наверняка с ней знаком.
     Едва добравшись до квартиры, я тут же позвонил Уэллеку, прямо домой.
     - Ах, это вы, мистер  Демпси, - в  голосе был неприятный холодок, - а я
уже пытался до вас дозвониться.
     - Извините  меня,  доктор. Мы еще  не успели  обзавестись телефоном,  и
приходится использовать хозяйский. Я бы и раньше вам позвонил, но вот  решил
свозить жену на природу, ей, знаете ли, не мешает иногда отвлечься.
     - Тут доктор Зигрист звонил из Филадельфии.
     - Правда? Вот здорово! Я едва успел его перехватить, он уезжает куда-то
в отпуск. Он вам все объяснил?
     - Мне  с ним переговорить не удалось. Я  был  в хирургии. Он  говорил с
моим секретарем и обещал прислать  аффидевит.  Насколько  я понял,  он самым
настоятельным образом рекомендует аборт.
     - Фу-ты, - и я рассмеялся. - Вы представить себе не можете - как камень
с души.
     -  Да-да. Он что-то  такое говорил моему секретарю  насчет сегодняшнего
вечера, но, боюсь,  я не смогу дать вашей  жене эрготрат, пока не буду иметь
на руках аффидевит. Если он отправил  его срочной почтой сегодня днем, самое
позднее к понедельнику, к утру, он будет у меня.
     - Ну и прекрасно.
     - Дайте мне номер вашего домовладельца, и, как только придет аффидевит,
я тут же дам вам знать; доставите миссис Демпси ко мне в приемную.
     - Видите ли, мой домовладелец не слишком любит, когда мне звонят по его
телефону, да к тому же это и не его ума дело. Лучше, чтобы  он вообще ничего
не знал, такой, знаете, сплетник. Может, лучше я вам позвоню?
     -  Наверное, вы правы. Оно, конечно, ничего незаконного, но  лишний шум
ни к чему. Позвоните мне в понедельник часов около двенадцати, и, если будет
аффидевит, я назначу вам на после обеда.
     - Чудесно.
     -  Да,  и  еще. Есть такая  официальная  форма  на случай стерилизаций,
абортов  и так далее.  Вам с женой придется  обоим ее подписать и заверить у
нотариуса. Если хотите,  можно сделать это  в понедельник, в первой половине
дня. Формы возьмете у меня в приемной, у секретаря.
     - Хорошо. Договорились. Доброй ночи, доктор.
     Еще один документ,  еще один нотариус, еще одна проблема на мою задницу
- но к этому времени мне  было уже  все равно.  Усталый  и  торжествующий, я
отправился к Морганам,  чтоб доложить  о своих успехах.  Уже  на пороге меня
вдруг  пробрал  холодок: я целый день черт  знает где мотался - а вдруг  уже
слишком поздно? Дверь открыл Джо.
     - А, привет, Джейк. Неважно выглядишь.
     - С Ренни все в порядке?
     -  Она все еще с  нами, если ты  об этом. Давай заходи. Ренни  натирала
воском кухонный пол. Меня она едва заметила.
     -  Ну,  думаю,  дело   улажено,  -  сказал  я,  старательно   изображая
невозмутимость.  -  Если  ты  не  передумала  насчет  аборта,  Ренни, можешь
получить свой укол эрготрата в понедельник после обеда.
     Джо никак на эту новость не отреагировал, Ренни, с навощенной тряпкою в
руках, вышла в дверной проем и прислонилась к косяку.
     - Хорошо. Куда нужно ехать? В Балтимор?
     - Не-а. Прямо  здесь, в городе. Только не говори мне,  что ты знакома с
доктором Мортоном Уэллеком.
     - Доктор Уэллек. Нет, я его не знаю. А ты, Джо?
     -  Что-то  слышал.  Приехал года два назад. Хочешь  сказать,  что  этот
говнюк занимается абортами?
     - Ничего подобного, -  сказал  я  не без гордости. - У  него совершенно
открытая частная практика, и врач он, насколько я знаю, не  из худших. И все
будет сделано строго в рамках законности. Никакой партизанщины, все просто и
по правилам.
     - Ну, и как же ты все это умудрился устроить спросил Джо
     - Признаться,  я не говорил  ему почти ничего, кроме  правды. Я сказал,
что  у тебя уже двое детей и ты была бы не против - потом - завести  еще, но
сейчас настолько подавлена беременностью, что приходится опасаться,  как  бы
ты  чего  над  собой  не  сделала. Хотя, конечно,  легенда  слегка пообросла
подробностями.
     - Какими подробностями, Джейк? - озадаченно спросила Ренни.
     - Ну, в общем, пришлось помутить воду. Начнем с того, что ты теперь моя
жена  -  на время,  конечно. Миссис Генри  Дж.  Демпси,  из  филадельфийских
Демпси.
     -Что?
     День, полный приключений, бродил в моей крови, и я рассыпался соловьем,
расписав им во  всех  подробностях телефонные звонки, поездку в Филадельфию,
письмо,  перевоплощения  доктора  Зигриста   и,  на   сладкое,  замдиректора
ломбарда. Они внимали удивленно.
     - Итак,  все,  что  осталось теперь  сделать  мистеру и миссис Демпси -
подмахнуть в понедельник утром эту самую бумажку, заверить ее у нотариуса, и
дело в шляпе. Ни суеты, ни маеты, получишь свой укол и можешь смело обо всем
забыть.
     Джо с интересом воззрился на Ренни.
     - Бред какой-то, - тут же сказала она.
     - Правда, фантастика? -  осклабился я,  все  еще  надеясь, что мои  уши
лгут.
     - Это просто чудовищно!
     - Но ведь ты согласна, да?
     - Конечно нет. Без вариантов.
     - Без вариантов! Боже ты мой, Ренни, да я сегодня наизнанку вывернулся,
чтобы все это устроить, а ты говоришь:  без вариантов. Ничего не случится, я
тебе клянусь!
     - Не в этом дело, Джейк. Я просто не стану  больше  лгать. Даже если бы
не нужно было ничего подписывать и говорить, все равно это ложь. Тебе стоило
бы догадаться, что для меня такие вещи неприемлемы.
     И вся конструкция рухнула. Джо даже бровью не повел, но я почувствовал,
сколь велико единение их душ. В котором для меня места не было.
     - Ну и хрен с тобой, стреляйся тогда на здоровье! -  заорал  я. - Я для
нее носился весь день как проклятый, а она, видите ли, еще не решила, делать
ей аборт или нет. Тогда не хрена было вчера оперетту разыгрывать.
     Ренни улыбнулась.
     -  Джейк,  я и  в самом  деле застрелюсь,  как только  станет ясно, что
аборта ты устроить не в состоянии. Это было не  актерство. Мне не важно, кто
это сделает, и где, и как все  это  будет выглядеть,  но я не стану врать, и
принимать участие во вранье, и притворяться кем-то  другим тоже не стану.  Я
никого не знаю, Джо тоже. И если бы ты не  сказал, что у тебя кто-то есть на
примете, я не стала бы  так долго ждать. - Она провела рукой по животу, туда
и обратно. - Я не хочу этого ребенка, Джейк. Он может оказаться твоим.
     Она говорила совершенно искренне. Я в отчаянии  обернулся к Джо, но Джо
глядел уклончиво.  Я снова  ощутил меж ними вязкую  субстанцию единства. Мне
вдруг  пришло в голову: а что, если  напасть на них прямо сейчас, предъявить
им  обвинение  в романтизме,  поднять  на смех их идиотское чувство  чести -
видит бог, оно того заслуживает, - и преизрядная  часть моей души уже готова
была с радостью ринуться в бой, но больше я  в  такую тактику не  верил: они
уже  приняли решение, и решение  это от моих  наскоков, чего доброго, станет
только тверже.
     -  Ты  пока  этого  не  делай,  а,  Ренни, -  устало  сказал я. - Я еще
что-нибудь соображу.
     -  Что   еще  ты  можешь  сообразить,  Джейк?  Если  бы  у  тебя  и   в
самомделеняшняя, а? Ты считаешь, если достаточно долго будешь тянуть резину,
я передумаю? Ты ошибаешься, Джейк.
     - А  как насчет  мальчиков? О них ты подумала,  или им  тоже светит  по
дырке в голове?
     - Ты задаешь вопросы, на которые не имеешь права, - сказал Джо.
     -  Джейк, хватит в игрушки играть, -  сказала Ренни. - У тебя  на самом
деле что-то есть, или ты опять врешь?
     - Есть, -  твердо  сказал  я. - У  меня  есть  одна  знакомая, здесь, в
городе,  и у  нее были аборты, один или два. Не будь я на нервах, сразу бы о
ней и вспомнил. Завтра же ее разыщу и выясню, где она их делала.
     - Я тебе не верю, - сказала Ренни.
     - Чистая правда, клянусь.
     - Тогда - как ее зовут? И давай без фокусов.
     - Пегги Ранкин. Учительница, английский  в средней школе. Ренни тут  же
подошла к телефону и сверилась со справочником.
     - 8401, - сказала она. - Я ей сейчас позвоню и сама все узнаю.
     -  Ты  что, с ума сошла? Она не  замужем. И станет незнакомому человеку
рассказывать такие вещи по телефону?
     - Тогда звони  ты. Прямо сейчас. Вы с  ней, видно, неплохо знакомы, раз
ты в курсе.
     - Ты  требуешь  невозможного.  С  женщинами так  нельзя  - с остальными
женщинами, по крайней мере. Я встречусь  с ней завтра,  и к  вечеру  ты  все
будешь знать.
     - Мне кажется, ты опять финтишь, Джейк.
     - Протри глаза, чтоб  не казалось! Тебя что, так тянет к пистолету, что
ты не в состоянии подождать двадцать четыре часа?  - Я был в таком отчаянии,
что,  казалось,  вот сейчас меня разорвет на куски, но Джо  наблюдал нас все
так же бесстрастно. На письменном столе  у телефона лежали раскрытые книги -
блокноты и книги: он продолжал работать над диссертацией!
     Ренни задумалась на несколько секунд.
     -  Я подожду до  завтра, до  вечера, - сказала она  и  снова  принялась
натирать в кухне пол.
     Ренни попала в самую  точку, заподозрив  меня в  тактике  проволочек  и
саботажа, но  больше  на эту карту  ставить  смысла не  было. Я, конечно,  и
понятия  не имел,  делала ли Пегги  Ранкин хотя  бы раз в жизни аборт, более
того,  у  меня не было  ровным  счетом никаких оснований надеяться,  что она
захочет мне помочь, даже  если  сможет,  потому как с  того  самого раза,  в
начале  сентября, я ее и в глаза не видел. Она мне звонила - тон был  сперва
окрыленный,  потом оскорбленный и,  наконец, умоляющий -  за последнюю  пару
недель не раз  и  не  два, но я был тверд как кремень. На следующее утро,  в
воскресенье, я ей позвонил.
     - Это Джейк Хорнер, Пегги. Мне нужно увидеться с тобой по очень важному
делу.
     - А я тебя видеть не желаю, - сказала она в ответ.
     - Пегги, но  это и в  самом  деле  чрезвычайно  серьезно,  поверь  мне,
пожалуйста.
     - Ага. Ровно месяц прошел, правда, забавно?
     - Послушай, речь вовсе  не  о том.  Я  пытаюсь  помочь одному человеку,
которому эта помощь очень нужна.
     - Да, ты же у нас специалист по гуманитарной помощи.
     - Пегги, ради бога!  Я не стану притворяться, что думал о  тебе  днем и
ночью,  но  положение и впрямь  отчаянное. Я понимаю, что у  тебя нет причин
оказывать мне какие бы то ни было услуги.
     - И при этом ты говоришь, что на сей раз все будет честно?
     - Именно.
     - Ты меня не любишь.
     - Я никого не люблю.  Но я достаточно долго  прожил холостяком, и, даже
если забыть об этой операции, столько тебе задолжал, что хватит не на  год и
не на два.
     Пегги стряхнула мои руки с плеч и принялась качать головой,  ни дать ни
взять Ренни Морган.
     - Ну почему с тобой всегда так, а,  Джейк? Даже когда ты добрый, ты все
равно ставишь меня в дурацкое какое-то, унизительное положение.
     - Погоди, погоди,  успокойся. Давай я  сам  сделаю тебе предложение.  Я
решил,  что  хочу  на тебе жениться.  И  если  когда-либо  в жизни я говорил
искренне, так это сейчас.
     - Но ведь ты никогда раньше не был искренен со мной, разве нет?
     - Был, только что. Я бы сегодня на тебе женился, если бы  в воскресенье
можно было где-нибудь оформить  документы. Мы их оформим завтра, а  в  среду
поженимся.
     - Ты сказал, она будет ждать только до вечера.
     - Сказал. Тебе придется  всего лишь  сообщить ей, что ты знаешь нужного
человека.  Можешь  прямо  сейчас  ей  и  позвонить.  Я  думаю,  этого  будет
достаточно.  Скажи,  что  по личным причинам, или там еще по  каким,  ты  не
сможешь  назвать  его имени до среды. Если она  согласится ждать, я  буду на
седьмом небе от счастья.
     - А если не согласится, что тогда?
     Еще один ключевой вопрос, но тут за правильным ответом далеко ходить не
нужно.
     - Если она не согласится, что ж,  я  больше ничего  не  смогу  для  нее
сделать,  но  я  не  вижу,  как  это  может  повлиять  на  мои  перед  тобой
обязательства. Ты сделаешь все, о чем я просил, и я сделаю все, что обещал.
     Тут Пегги, изнуренная борьбою чувств, ударилась в слезы.
     - Я женюсь на  тебе и буду любить тебя так,  как  только  смогу  любить
женщину, - до самой смерти, - я произнес слова присяги.
     Она все плакала и  плакала, пока  я  не  начал беспокоиться. Нужно было
сделать что-то еще, и немедленно.  Скажем,  если ее обнять: это  решит  дело
или,  наоборот, окончательно все испортит?  Я отчетливей некуда понимал, что
сейчас любое сказанное  мною слово, любой жест - или не сказанное слово и не
сделанный вовремя жест - могут  убедить ее вдруг в полной моей искренности -
или неискренности. Пегги  Ранкин!  Черт подери это мое дурацкое воображение,
слишком   богатое,   чтобы  использовать  его  в  практических  целях,   для
предугадывания человеческих поступков:  независимо от того, сколь  глубоко и
долго  я  знал своих ближних, я мог представить и обосновать самые что ни на
есть  противоположные  их  реакции  на  одни  и  те  же  -  почти   любые  -
раздражители. Вот вроде как с этим поцелуем:  сочтет она его доказательством
того, что  я  безбожно  переигрываю,  или, наоборот,  симптомом  глубочайшей
искренности - того, что мне уже плевать, заподозрит она меня во лжи или нет?
А если я не двинусь с места, примет ли она мое бездействие как свидетельство
того,  что я отказываюсь дальше  тянуть  дурацкую  эту волынку  и  настолько
уверен  в  собственной победе,  что не желаю  даже  снизойти  до еще  одного
маленького жеста, - или же что в порыве глубочайшей искренности я боюсь даже
пальцем пошевелить:  а  вдруг  она таки примет мое  предложение  за  гнусную
уловку?
     Я  взял ее  лицо обеими руками и  притянул к  себе. На долю секунды она
замешкалась; потом ответила на долгий нежный поцелуй.
     - Слава богу, ты поверила мне, Пегги, - тихо сказал я. -Нет.
     - Что?
     - Я не поверила ни  единому твоему лживому слову,  с  той самой минуты,
как ты переступил порог. И почему я сразу не повесила трубку, когда услышала
твой голос? Сделай милость, убирайся вон.
     - Но, боже мой, Пегги! Ты просто обязана мне поверить!
     - Если ты не уберешься, я буду кричать. Я не шучу.
     - Ты  что,  не веришь,  что Ренни Морган собирается пустить себе пулю в
лоб? - закричал я.
     Она  и  в самом деле  завопила во весь голос, и мне пришлось зажать  ей
ладонью рот.  Она лягалась, молотила меня  кулаками и попыталась  укусить за
руку. Я толкнул  ее обратно в кресло и сел  - верхом -  ей  на колени, чтобы
нейтрализовать ноги, а свободной рукой  схватил за горло. Силенок ей было не
занимать, и я едва-едва удерживал ее на месте - с Ренни у меня и этого бы не
вышло.
     - Все гораздо серьезней,  чем  тебе  кажется! Я сказал,  что женюсь  на
тебе,  и  я не шутил, и готов  это  повторить,  хотя, честное  слово, сию же
секунду задушу тебя к чертовой матери, если ты откажешься мне помочь.
     Глаза у нее стали совершенно  круглыми, я  отнял руку и, едва она опять
принялась голосить, как следует сжал ей глотку - без дураков, вогнав большой
и указательный пальцы в ямки по обе стороны горла.
     - Перестань!  - просипела она. Я  тут же  убрал руки, испугавшись  -  а
вдруг у  нее и в самом деле что-нибудь там сломается. Она хватанула воздуха,
со скрежетом, на всхрипе.
     - Как зовут специалиста? - я не дал ей опомниться.
     - Да не было, не было специалиста, -  держась  за горло, сказала она. -
Не знаю я никаких специалистов! Я просто хотела...
     Я врезал ей от всей души и выбежал вон.
     Все,  полный  тупик:  был  я  с ней честен или  нет, врала она сама или
говорила правду,  не имело теперь никакого значения. Я поехал домой и уселся
в  кресло-качалку. Была уже  половина  двенадцатого. Соломинок,  за  которые
имело смысл цепляться, не осталось ни одной, силы у  меня кончились,  я  был
опустошен  и  выжат  как  тряпка. Я было  попытался  напрячь  воображение  и
выдумать  еще  какую-нибудь  лихую  комбинацию, но  в голову шла одна только
Ренни,  как  она молча направляется из  гостиной  в чулан,  и до сцены  этой
осталось  не то  десять, не  то  восемь часов.  Джо, вероятнее  всего, будет
сидеть за  письменным  столом, уткнувшись в тетрадку. Наверное, он  услышит,
как Ренни отложит в сторону - газету? - и пойдет  к чулану. А он так и будет
тупо  смотреть в тетрадку,  не видя ни слова,  или, может  статься, повернет
голову и  проследит, как она откроет дверь в  чулан.  Мальчики  спят  себе в
дальней комнате. Ренни, конечно же, не  станет возвращаться в гостиную. Там,
в чулане,  где от  Джо ее отделит приотворенная дверь,  она возьмет с  полки
кольт,  снимет  с  предохранителя,  приставит дуло к виску и  тут же спустит
курок, прежде чем  металлический холодок  ствола  чуть правей  и  выше глаза
успеет вызвать у нее рвотный рефлекс. Да, а сначала она, скорей всего, сядет
на пол.
     Дальше моя фантазия отказывалась  меня  пускать, потому что мне  еще ни
разу в жизни не приходилось  видеть убитого  человека- в луже  крови, и  все
такое. Часа, наверное,  два - где-то до половины второго  - эта сцена раз за
разом  прокручивалась у меня в  голове, до точки взрыва. Крутые  меры: я мог
отправиться туда и - что, ворваться в дом и схватить пистолет? И что я с ним
буду делать? Они  даже с места не встанут, просто будут сидеть и смотреть на
меня,  а  Ренни  вечером  выдумает что-нибудь другое. Скрутить Ренни руки и,
если получится,  удерживать  силой? Что, всю  жизнь?  Позвонить  в полицию и
сказать им, что  женщина  вот-вот  покончит  жизнь самоубийством? А  они что
смогут сделать? Ренни тихо-мирно сидит дома и читает газету, Джо трудился за
письменным столом. Сказать  ей, что я договорился  насчет аборта - с кем? На
когда? Сказать ей - что?
     Амплитуда кресла сошла понемногу на нет. Кроме образа Ренни с кольтом у
виска  и  образа  свинцовой  блямбы, затаившейся в  глубине железного своего
дупла, -  и  это был даже не образ, а  некая физическая напряженность, вроде
жужжания или  гула  за  ушами,  -  ничего другого  в голове не осталось. Мой
мочевой пузырь был переполнен: надо было бы сходить в ванную, но я не пошел.
Через какое-то время  в  ванную  идти  перехотелось. Я  попытался  запустить
Пепси-кола  в  точку бьет,  но  после первого куплета  забыл  начать второй.
Желание помочиться вернулось - и куда сильней, чем  прежде. Я  никак  не мог
решиться встать.
     Внизу кто-то  врубил радио, и я вскочил. Было три часа: мне казалось, я
не мог себя заставить встать и  отправиться в ванную полминуты, не больше, а
прошел час  с  четвертью!  Минутой позже я  скатился с лестницы и прыгнул  в
машину; я пронесся мимо дома Морганов на скорости шестьдесят миль в час - из
города, вон, в сторону Вайнленда  и дальше, на  Ферму.  В  холле миссис Доки
увязывала шпагатом какие-то коробки из гофрированного картона.
     - Где Доктор? Я должен видеть его прямо сейчас.
     Она мотнула головой в глубь дома. Я прошел  через  приемную -  там были
свернутые  рулонами  ковры, составленная  в  кучу мебель  и  снова  коробки,
коробки, коробки.
     -  Вы чем-то  расстроены, - едва меня  увидев,  проницательно  подметил
Доктор.  Одетый  в черный шерстяной костюм, он  читал воскресную  газету  на
задней веранде, которая  с наступлением холодов превращалась в некое подобие
солярия. К счастью, он был один:  пациенты в большинстве своем либо  грелись
на солнышке у переднего крыльца, либо сидели в приемной. - Присаживайтесь.
     - У меня сегодня днем опять было что-то вроде приступа, - сказал я.
     -  Обездвиженье?  -  Он  отложил  газету  и  посмотрел  на  меня  более
внимательно. - Значит, вы манкируете терапевтическими курсами.
     - Да нет, я бы вам сразу так и  сказал. Хотя  - последнее время  я  был
очень занят.
     Снаружи было прохладно,  пожалуй что даже и  холодно,  но  солнце сияло
вовсю, и над  заболоченной речушкой позади дома неподвижно  висела поймавшая
встречный ветер большая скопа. Я не знал, с чего начать.
     - Если это и в самом  деле  так, - недоверчиво сказал Доктор, - тогда я
отказываюсь понимать, с чего это вы вдруг потеряли способность двигаться.
     -  Я, кажется,  могу  вам  объяснить. Я  был  занят  тем,  что  пытался
разрешить две-три возникшие в последнее время проблемы.
     - Н-да. На сей раз, боюсь, мне придется ознакомиться с сутью этих ваших
проблем, поскольку они возникли уже после того, как мы  начали курс лечения.
Может, переместимся в Комнату Директив и Консультаций?
     - Я все могу вам рассказать прямо здесь. Это не займет много времени.
     -  Нет.  Мы  пойдем в Комнату  Директив и Консультаций.  Идите вперед -
заглянете по пути к миссис Доки,  чтобы она была в  курсе, где мы, - а я сию
минуту вас догоню.
     Я так и сделал; чуть погодя он  вошел в комнату и сел напротив меня. Он
переоделся в белую докторскую тужурку.
     - Ну, выкладывайте.
     Я поставил колени прямо, руки скрестил  на груди и рассказал ему о моем
скоротечном  романе  с  Ренни  и  тех  последствиях, к  которым  он  привел.
Получалось  это  у  меня  на  удивление  гладко  -  до  той  поры,   пока  я
придерживался фактов и непытался вникать в чьи бы то ни было мотивы. Труднее
всего было с глазами: Доктор, как обычно, наклонился вперед и, гоняя из угла
в угол  рта незажженную  сигару,  все  время  пялился мне прямо  в  лицо;  я
попытался сосредоточиться сперва на его левом глазе,  потом на правом, потом
на лбу, на переносице, на кончике сигары - и мне было жутко неудобно, оттого
что я не в состоянии удержать взгляд на одном и  том же месте  больше чем на
несколько секунд.  Я в  деталях  рассказал ему,  как  искал врача,  - даже о
свидании с Пегги Ранкин и то  не забыл. Выговорился, и  словно  гора с  плеч
упала.
     - О том, что Ренни передумает, нечего и мечтать, - наконец подытожил я.
- Если я не смогу  ей  сообщить ничего определенного,  она покончит с  собой
сегодня  же  вечером,  а  я  исчерпал  все возможности  сегодня  к  половине
двенадцатого утра.  После  этого,  собственно,  и наступил паралич, и длился
примерно час с четвертью,  покуда кто-то на первом этаже не включил радио на
полную громкость. Она застрелится через пять-шесть часов!
     -  Такие, стало  быть,  у нас представления о  тихом и спокойном образе
жизни, да?  - раздраженно рявкнул Доктор. - Я говорил вам, чтобы вы избегали
всяческих сложностей!  Я  говорил, я  особо  настаивал  на том, чтобы вы  не
связывались  с женщинами!  Вы что, думали, я тут с вами в бирюльки играю? Вы
развлекаться сюда ко мне ездили?
     - Я не знаю, сэр.
     - Знаете, еще  как знаете. Вы с самого начала считали меня  шарлатаном,
чудиком или еще того хуже. Мне это было ясно с первого нашего свидания, но я
позволял  вам держать  ваше мнение при  себе, покуда вы делали  все, что вам
скажут, потому  что в  вашем случае  подобный аттитюд  сам по  себе не лишен
терапевтического  смысла.  Но  как  только  вы  начали   пренебрегать  моими
рекомендациями, данный аттитюд стал более чем опасен, что мы,  собственно, в
настоящий момент и наблюдаем,
     - Так точно, сэр.
     - Вы хоть понимаете, что, делай вы все, как вам было сказано, вы бы тут
сейчас не сидели?  Если  бы  вы штудировали  свой  "Всемирный альманах",  не
думали  ни  о  чем,  кроме уроков  грамматики,  и свято  следовали  правилам
Левосторонности, Первоочередности и Алфавитной Последовательности - особенно
в том случае, если бы вы считали их  абсурдными и тем  не менее соблюдали, -
ничего бы с вами не случилось, и не было бы никаких проблем.
     - Доктор, если честно, я в последнее время больше думал о Морганах, чем
о себе.
     -  И  что из  этого вышло!  Я не  велел вам  заводить  друзей!  Вам  не
следовало думать ни о чем, кроме вашего ступора.
     Самое бы время сказать ему о  причине моего визита, но он все говорил и
говорил.
     -  Совершенно  очевидно, что перед нами иной, чем прежде, тип паралича.
Тогда на вокзале,  вас обездвижила невозможность сделать выбор. Этот  случай
меня заинтересовал, и я его лечил. Но теперь вы просто-напросто загнали себя
в тупик
     -  вульгарное, идиотское положение, даже никакая и не  дилемма, и, нате
вам, из-за этого идет насмарку вся проделанная работа.
     -  Доктор,  я  прошу  прощения  -  женщина  собирается покончить  жизнь
самоубийством.
     -  Если ее муж после этого пристрелит еще  и вас, вам это пойдет только
на  пользу. Мифотерапия...  Мифотерапия  избавила бы вас  ото всех возможных
видов вовлеченности,  если бы вы  только  дали себе труд  неукоснительно  ее
практиковать. Собственно  говоря, этим вы  и  занимались,  но только выбрали
себе - как последнии идиот - самую невыгодную роль.  Даже роль  негодяя и то
бы  подошла,  но  только настоящего, без страха и упрека! Но  вам  взбрело в
голову играть кающегося грешника, причем именно тогда, когда посыпать голову
пеплом  уже  не было никакого смысла, - а  лучшей роли, чтобы вогнать вас  в
полный паралич, я и представить себе  не  могу. Вот  уж воистину! - вскричал
он, разойдясь не на шутку. - Ваш  случай был самым любопытным за годы и годы
моей практики, а вы мне все изгадили!
     Он  полных две минуты молча жевал сигару и глядел на меня в упор  злыми
черными глазами. А я физически ощущал, как утекает время.
     - Не могли бы вы...
     - Молчать! - раздраженно рявкнул он. - Если она и в самом деле покончит
с собой, на вас это окажет  крайне антитерапевтическое воздействие. Пожалуй,
даже катастрофическое. Во-первых, вас может убить ее муж или,  чего доброго,
вы  сами  застрелитесь,  рецидивчик-то  у  вас  не  из  приятных.   Обе  эти
возможности я  мог бы  предотвратить, оставив  вас на  Ферме,  но  он  может
пустить по вашему следу полицию, как только обнаружит, что вы исчезли, а мне
тут только полиции не хватало. Как же вы  все испакостили!  Два  года работы
псу под хвост - из-за дурацкой какой-то интрижки!
     -  А вы  не  могли  бы сделать ей укол эрготрата,  а, Доктор'? - быстро
спросил   я.   Доктор  даже   вынул  на  секунду   сигару  изо   рта,  чтобы
поуничижительнее на меня
     глянуть.
     - Дорогой  вы мой, из каких таких соображений  я  стал бы держать здесь
эрготрат?  Вы  что, всерьез считаете, что эти леди и джентльмены совместными
усилиями способны кого-нибудь зачать?
     Я покраснел.
     - Ну... может, вы могли бы выписать рецепт?
     - Не пытайтесь выглядеть большим идиотом, чем вам это на роду написано.
С тем же успехом вы его можете выписать собственноручно.
     - Господи. Я не знаю, что делать.
     -  Хорнер, перестаньте валять  дурака. Вы приехали  сюда  просить  меня
сделать ей аборт, а не болтать об иммобилизации.
     - А  вы сделаете? -  умоляющим голосом  спросил я.  -  Я заплачу  любые
деньги.
     -  Вздор. А если я запрошу семь тысяч долларов?  Вы хотели сказать, что
готовы отдать долларов,  ну, скажем, в пределах пятисот. А поскольку, едва я
закончу  операцию, вы тут же забудете о необходимос