В некотором смысле я Джейкоб Хорнер
В некотором смысле я Джейкоб Хорнер. За преподавание я взялся по совету
Доктора; какое-то время я преподавал грамматику в Государственном
учительском колледже Вайкомико, штат Мэриленд.
Доктор довел меня до некой терапевтической точки в соответствии с
принятым изначально курсом (дело было в июне 1953 года), а потом, когда в
один прекрасный день я приехал из Балтимора в Центр Ремобилизации, каковой
находился в ту пору невдалеке от Вайкомико, он мне сказал:
- Джейкоб Хорнер, вы не должны больше сидеть без дела. Вам придется
найти себе работу.
- Не то чтоб я бездельничал напропалую, - сказал я. - Нанимаюсь
куда-нибудь время от времени, работаю.
Мы сидели в Комнате Директив и Консультаций этого самого Центра или,
как было принято его называть, Фермы; на теперешней Ферме есть точно такая
же, правда, это уже в Пенсильвании. Средних размеров комната, вроде гостиной
в обычной квартире, только потолок гораздо выше. Простые беленые стены, на
окнах подъемные жалюзи, обычно закрытые, и свет идет от круглой приспособы
под самым потолком. Во всей комнате только два стула, белых, с прямыми
спинками, друг против друга, в центре, и никакой другой мебели. Стулья стоят
очень близко, так что коленями вы едва не упираетесь в колени консультанта.
Чувствовать себя свободно в Комнате Директив и Консультаций никак
невозможно. Доктор садится прямо перед вами, слегка расставляет ноги, кладет
руки на колени и немного наклоняется вперед. Откинуться назад, съехавши
чуть-чуть по стулу, у вас не выйдет, потому что в этом случае ваши колени
как раз упрутся в его. Закинуть ногу за ногу, на мужской ли, на женский
манер, вас тоже не тянет: если на мужской, так, чтобы левая щиколотка лежала
на правом колене, то ваша левая туфля коснется левой же штанины Доктора чуть
выше колена и, вероятнее всего, испачкает его белые брюки; если на женский,
так, чтобы левое колено покоилось на правом, то кончик вашей туфли уткнется
в ту же самую штанину, только ниже, на голени. Сесть боком вам, конечно же,
и в голову не придет, а стоит только попытаться расставить колени на тот же
манер, что и Доктор, у вас немедленно возникнет пренеприятнейшее ощущение,
что вы его копируете, обезьянничаете, словно у вас ничего своего за душой
нет и не было. Ваша поза, следовательно (за вами сохраняется видимость
свободы выбора, никто ведь не приказывает вам сидеть так, а не иначе, но
выбора у вас, по сути, нет никакого, поскольку альтернативы все равно не
существует), выглядит так: вы сидите, будто аршин проглотив, на белом стуле,
ваша спина и ваши бедра составляют заданный формою стула прямой угол, вы
держите ноги вместе, а бедра и голени составляют еще один прямой угол.
Положение рук - отдельная проблема, интересная сама по себе и, на свой
лад, даже более сложная, хотя и не столь важная, ибо, куда их ни приткни,
Доктора, вероятнее всего, никак задеть не выйдет. Вы можете делать с ними
все, что вам заблагорассудится (исключая, естественно, желание опустить руки
на колени, как явную имитацию его позы). Я, как правило, не оставляю их
надолго в состоянии покоя, давая им на какое-то время застыть в одном
удобном положении, а затем переводя в другое. Скрестить, упереть в бока,
опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или
закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе - таковы (со всеми
возможными вариациями и промежуточными стадиями) основные вполне приемлемые
позиции для рук, для ладоней и пальцев, и если я перевожу их из одной в
другую, то данное перемещение не есть проявление нервозности или, по крайней
мере, уже не есть - после первой полудюжины моих с Доктором встреч; это
скорее признание того факта, что, когда перед тобой множество равно желанных
возможностей, ни одна из них, буде ты отдашь ей предпочтение, надолго тебя
не устроит перед лицом остального, равно желанного множества, хотя по
сравнению с любой другой возможностью, если брать по отдельности, она ничуть
не хуже.
Мне вдруг сейчас пришло в голову (то есть в 7.55 вечера, во вторник, 4
октября 1955 года, когда я все это пишу, наверху, в спальном блоке), что
если принять последнее наблюдение за метафору, то как раз и выйдет история
моей жизни в одной фразе - если быть точным, в последнем члене двойного
номинативнопредикативного выражения, являющегося, в свою очередь, второй
независимой частью этого более чем замысловатого сложносочиненного
предложения. Ну, убедились, я и в самом деле преподавал грамматику.
Оно, в общем-то, и не предполагалось, что вы будете чувствовать себя
свободно в Комнате Директив и Консультаций, потому что, в конце концов, вы
приходили сюда не расслабляться, а за советом. Чувствуй вы себя совершенно
свободно, советы Доктора вы стали бы принимать этак между делом, с ленцой,
вроде как завтрак, который вам приносит в постель облаченный в ливрею слуга,
то есть излишне критично - это взяв, а то отодвинувши в сторону, и ели бы
столько, сколько вам хочется, не больше и не меньше. И, ясное дело, подобное
состояние духа было бы в Комнате Директив и Консультаций абсолютно
неуместным, поскольку здесь не кто-нибудь, а вы сами вверяли себя в руки
Доктора; ваши желания подчинены его желаниям, а вовсе не наоборот; и совет
дается вам не для того, чтобы ставить его под сомнение или даже просто
обдумывать (сомнение есть дерзость явная; обдумывание же бессмысленно), а
для того, чтобы ему следовать.
- Это совершенно неудовлетворительно, - сказал Доктор, имея в виду мое
тогдашнее обыкновение работать только тогда, когда у меня кончались деньги,
и браться в подобных случаях за первое, что подвернется под руку. - С этим
пора кончать.
Он сделал паузу и принялся меня разглядывать - такое у него
обыкновение, гоняя сигару из угла в угол рта и показывая розовый испод
языка,
- Отныне вам предстоит взяться за труд куда более осмысленный. Карьера,
вы понимаете меня? Призвание. Дело всей жизни.
- Так точно, сэр. - Вам тридцать.
- Так точно, сэр.
- И вы что-то там закончили. А специальность? История? Литература?
Экономика?
- Искусства и науки.
- Вы что, специалистуниверсал?
- Ну, не так чтобы совсем...
- Искусства и науки! А есть хоть что-нибудь на этом свете, что не
являлось бы наукой или искусством? Вы изучали философию?
- Да.
- Психологию? Да.
- Политологию? Да.
- Так, погодите минутку. Зоологию? Да.
- Ага, и филологию тоже? Романскую филологию? И культурную
антропологию?
- Это было чуть позже, сэр, в аспирантуре. Если вы помните, я...
- Архх, - сказал доктор, как будто харкнул, чтобы плюнуть на мою
аспирантуру. - А искусство взламывать замки вы в аспирантуре не изучали? А
искусство адюльтера? А парусное дело? А искусство перекрестного допроса?
- Нет, сэр.
- А эти что, не искусства с науками?
- Я собирался писать магистерскую диссертацию по английскому, сэр.
- Черт вас подери! По английскому чему? Мореплаванию? По английской
колониальной политике? По английскому некодифицированному праву?
- По английской литературе, сэр. Но я не закончил. Сдал все устные
экзамены, но диссертацию так и не написал.
- Джейкоб Хорнер, вы дурак.
Мои ноги остались стоять прямо передо мной, как и прежде, но я убрал
закинутые за голову руки (эта поза, что ни говори, в большинстве случаев
предполагает недостаточно серьезное отношение к происходящему) и перевел их
в позицию, так сказать, промежуточную: левая рука держится за левый лацкан
пиджака, а правая лежит ладонью кверху, пальцы расслаблены, примерно
посередине правого бедра.
Немного погодя Доктор сказал:
- Есть ли у вас серьезные причины, которые могли бы помешать вам
устроиться на работу в небольшой учительский колледж прямо здесь, в
Вайкомико?
В мгновение ока целая армия аргументов против каких бы то ни было
попыток устроиться на работу в Государственный учительский колледж Вайкомико
предстала перед моим мысленным взором, но в ту же самую секунду напротив
выстроилась равная по численности шеренга контраргументов, баш на баш, и
вопрос о поисках работы повис сам собой в воздухе, чуть заметно подрагивая,
вроде как серединный флажок во время перетягивания каната, если силы обеих
команд абсолютно равны. И это тоже, в некотором смысле, история всей моей
жизни, неважно, что она не похожа на ту, предыдущую, несколькими абзацами
раньше; спустя какое то время после этого самого собеседования, когда мы
логически дошли до мифотерапии, я начал понимать, что одна и та же жизнь
способна втиснуться в огромное множество историй - параллельных,
концентрических, взаимозависимых или каких там еще, на ваше усмотрение.
Ну и ладно.
Нет таких причин, сэр -- сказал я.
- Значит, договорились. Подавайте заявление немедленно, как раз успеете
к осеннему семестру. А что вы собираетесь преподавать? Иконографию?
Автомеханику?
- Может быть, английскую литературу?
- Нет. Дисциплина должна быть более чем строгая, иначе это будет просто
труд, а не трудотерапия. Нам нужна жесткая система правил. Как вы насчет
классической геометрии, общий курс, не очень?
- Вы знаете, я бы... - я сделал эдакий вопросительный жест, чуть
отогнув рукой лацкан, вытянув одновременно указательный и средний пальцы, но
лацкана не отпустив, - жест, который я тут же аранжировал, стремительно
подняв (и так же стремительно опустив) брови, поджавши на секунду губы и
покачав в сомнении головой.
- Чушь. Конечно, это не для вас. Скажите им, что вы будете преподавать
грамматику. Английскую грамматику.
- Видите ли. Доктор, - начал я, - существует как описательная, так и
предписательная грамматика. В смысле, мне показалось, что вы говорили о
жесткой системе правил.
- Вы будете преподавать предписательную грамматику.
- Ясно, сэр.
- И никаких описаний. Никаких нестандартных ситуаций. Ограничьтесь
правилами. Самой что ни на есть правоверной грамматикой.
Консультация закончилась. Доктор быстро встал (я едва успел отдернуть
ноги) и вышел из комнаты, а я, уплатив положенное миссис Доки, сестре
регистраторше, вернулся назад в Балтимор. В тот же вечер я сочинил письмо
ректору Государственного учительского колледжа Вайкомико, попросил назначить
дату собеседования и выразил желание влиться в коллектив в качестве
преподавателя предписательной грамматики английского языка. По крайней мере
этому искусству в процессе моих туманных университетских штудий я научился в
совершенстве, вернее, меня ему научили в совершенстве: искусству писать
такого рода письма.
И меня пригласили приехать для собеседования почти сразу же, в июле.
Глава вторая
Государственный учительский колледж Вайкомико расположился посреди
обширного плоского поля
Государственный учительский колледж Вайкомико расположился посреди
обширного плоского поля, окруженного нечесаным сосновым лесом, на
юго-восточной окраине города Вайкомико, Мэриленд, Восточное побережье.
Состоит он, собственно говоря, из одного единственного некрасивого
кирпичного здания с двумя выступающими по бокам флигелями, чересчур
громоздкого для того псевдогеоргианского стиля, в котором он выстроен. От
Колледж авеню к главному входу ведет изогнутая глубокой дугой подъездная
аллея.
В июле, как только подошел назначенный мне день, я затолкал в свой
"шевроле" пожитки и сдал с концами ключ от бывшей моей комнаты на Ист-Чейс
стрит, в Балтиморе, потому что я собирался в тот же самый день подыскать
себе жилье в Вайкомико, вне зависимости от того, возьмут меня на работу или
нет. Дело было в воскресенье. Вообще-то мне назначили на вторник, по крайней
мере в ответном письме ректора так было написано: вторник. Но в субботу, в
середине дня, прежде чем я успел убраться из Балтимора, ректор позвонил мне
и попросил приехать в
понедельник. Слышно было плохо, но, мне показалось, я прекрасно понял,
что он перенес собеседование на понедельник.
- Я могу приехать в любой день, - помнится, сказал я.
- Ну, честно говоря, нам, по большому счету, тоже все равно, - ответил
мне ректор. - Понедельник ли, вторник. Но может так случиться, что
понедельник для некоторых членов комитета окажется несколько удобнее.
Конечно, если у вас понедельник не занят. А что, вам вторник больше
подходит?
- Хоть в понедельник, хоть во вторник, никакой разницы, - сказал я. И
подумал, что на самом-то деле вторник (о котором, как вы помните, изначально
и шла речь) и в самом деле подходит мне больше, потому что в последний
момент, перед самым отъездом из Балтимора может срочно понадобиться
какая-нибудь мелочь, а в воскресенье вечером магазины будут закрыты. Но я не
собирался делать из этого проблему, а потому вполне мог приехать и в
понедельник. - Если понедельник вас всех больше устраивает, я не возражаю.
- Я знаю, что мы сначала договаривались на вторник, - поспешил признать
ректор, - я просто подумал, что в понедельник будет лучше.
- В любой день, сэр, - сказал я.
Итак, в воскресенье я сложил одежду, несколько книг, патефон,
пластинки, виски, скульптуру и всякое разное мелкое барахло в машину и взял
курс на Восточное побережье. Тремя часами позже я зарегистрировался в
гостинице "Полуостров" в Вайкомико, где намеревался жить, пока не подыщу
себе подходящее жилье, и, перекусив, отправился искать квартиру.
Первое, что не могло меня не насторожить, так это что я сразу же нашел
абсолютно, то есть по всем параметрам подходящую комнату. Как правило, в
вопросах съема жилплощади я крайне разборчив. Мне нужно, чтобы надо мной
никто не жил; чтобы потолок был высокий, а окна большие; чтобы кровать была
высокая, широкая и очень мягкая; чтобы в ванной был хороший душ; чтобы
хозяин не жил в том же доме (и чтобы он был не особо привередлив как по
части своего движимого и недвижимого имущества, так и жильцов); чтобы прочие
жильцы не слишком многого от меня требовали; и чтоб была горничная. Из-за
этой моей разборчивости квартиру приходилось порой искать не просто подолгу,
а подолгу, и все равно в ней чаще всего чего-нибудь да не хватало. Но тут,
как назло, первая же попавшаяся мне на глаза по дороге от гостиницы до
Колледж авеню комната под съем удовлетворяла всем моим обычным требованиям.
Хозяйка, весьма импозантная вдова лет пятидесяти, которую я поймал на
выходе, в дверях старого двухэтажного кирпичного дома, сама и показала мне
комнату, во втором этаже, окнами на улицу.
- Преподаете в колледже? - спросила она.
- Так точно, мэм. Грамматику.
Что ж, приятно познакомиться. Меня зовут миссис Олдер. Давайте сразу
обо всем и договоримся, потому что вам не часто придется меня здесь видеть.
- А вы сами что, здесь не живете?
- Жить здесь? Господи, да нет, конечно! Терпеть не могу, когда жильцы
снуют у меня перед глазами. То того им подай, то этого. Я круглый год живу в
Оушн Сити. Если что-нибудь понадобится, мне не звоните; звоните мистеру
Прейку, он присматривает за домом. Он тут живет, в городе.
Она показала мне комнату. Шестифутовые окна, три штуки. Потолок -
двенадцать футов. Темно-серая штукатурка, белые деревянные косяки,
подоконники и рамы. Невероятная кровать: три фута в высоту, семь в длину и
по меньшей мере семь в ширину; могучее черное чудище под балдахином, на
четырех ножках, каждая толщиной в корабельную мачту, с продольными желобками
и поперечными кольцами, и резное изголовье, которое еще фута на три
возносилось над валиком под подушку. Мечта! Прочая мебель являла собой
смешение всех времен и стилей - как будто забрел ненароком в ту комнату в
музее, где хранятся разрозненные предметы, - вот только всякая вещь здесь
была в своем праве. Это определение, в своем праве, сразу пришло мне на ум.
оттеснивши в сторону на своем месте. У здешней мебели был такой вид, как
будто она была в своем деле ас и знала себе цену настолько хорошо, что едва
ли снизошла бы даже внимание обратить на ваши жалкие попытки использовать ее
в своих целях. И нужен был не просто человек, нужен был человек, чтобы
заставить ее с собой считаться. Мне это понравилось. Короче говоря, место
было райское. И душ, и горничная - как по заказу.
- А прочие постояльцы? - спросил я с некоторой тревогой.
- Да так, то пусто, то густо. Холостяки по большей части, иногда
молодые парочки, проезжие, сестры из госпиталя.
- А студенты? - В Балтиморе о студентах соседях можно было только
мечтать, поскольку уж кем кем, а придирами они не бывают, но мне пришло на
ум, что здесь, в Вайкомико, и студентов, и преподавателей не так уж много, и
все они слишком хорошо друг друга знают.
- Никаких студентов. Они обычно живут в общежитиях или снимают комнаты
подальше от Колледж авеню.
Это было уже чересчур хорошо, и во мне проснулась подозрительность.
- Да, наверное, стоит вас предупредить: я упражняюсь на кларнете, -
сказал я. Ложь чистой воды: у меня даже и слуха-то нет.
- Какая прелесть! Я ведь и сама тоже пела, вот только после смерти
мистера Олдера голос пропал. А когда была помоложе - какой у меня был
преподаватель по вокалу в консерватории Пибоди, вы и представить себе не
можете! Фаррари. Он, Фаррари, мне и говорил: "Олдер, - говорил он мне, - ты
уже умеешь все, чему я мог тебя научить. В тебе есть точность, стиль, clat .
Ты una macchina cantanda, - так он говорил, это по-итальянски. - Жизнь сама
сделает все остальное. Иди и живи!" - такие были его слова. Но вот жить у
меня никак не получалось, покуда пять лет назад бедный мистер Олдер не отдал
богу душу, а к тому времени голос уже весь вышел.
- А как вы относитесь к домашним животным?
- К каким таким домашним животным? - в голосе миссис Олдер звякнул
металл. И мне показалось, что я обрел наконец путь к спасению.
- Ну, не знаю. Я люблю собак. Может, надумаю завести себе боксера или
добермана.
Моя хозяйка облегченно вздохнула.
- Да, я и забыла, что вы преподаете грамматику. А то жил у меня тут
как-то раз один биолог, - пояснила она.
Я ухватился за последнюю соломинку:
- И я не могу платить больше двенадцати долларов в неделю.
- Я беру восемь, - сказала миссис Олдер. - Горничная обойдется вам еще
либо в три, либо в четыре пятьдесят.
- Господи, а разница в чем?
- Она еще и стирает, - ровным тоном сказала миссис Олдер.
Крыть было нечем, и я снял комнату. Я заплатил за месяц вперед, хотя
она просила только за неделю, и проводил ее до машины, "бьюика" с открытым
верхом, пяти лет от роду.
Сей подарок судьбы я склонен был считать неудачей по одной простой
причине: теперь мне абсолютно нечего было делать весь день, весь вечер и все
следующее утро в придачу, па выписку из "полуострова", переезд на новую
квартиру и на то, чтобы разложить все вещи по своим местам, ушло не более
полутора часов; дальше - тишина. Знакомиться с видами Вайкомико у меня
желания не было: обычный маленький городишко, виден насквозь с первого
взгляда - совершеннейшая бесхарактерность. Банальный деловой центр,
стандартный парк, окруженный среднего достатка жилыми кварталами, вся
разница в возрасте домов и ухоженности палисадников. Что же касается
Государственного учительского колледжа Вайкомико, двухминутное созерцание
оного вполне могло удовлетворить даже самое неуемное любопытство. Это был
государственный учительский колледж.
Я поколесил по городу безо всякой видимой цели минут двадцать и
вернулся на квартиру. Единственный пыльный тополь за моими окнами истощил
свои сценические возможности за полминуты. Пластинки - почти сплошь один
Моцарт - не вызывали ничего, кроме раздражения, в этой комнате, к которой я
еще не успел привыкнуть, чтобы чувствовать себя как дома. Скульптура на
каминной полке, большая гипсовая голова Лаокоона, настолько злила меня
пустоглазой своей гримасой, что, будь я человеком, практикующим подобного
рода жесты, я бы повернул ее лицом к стене. У меня начинался классический
мандраж, по полной программе. В конце концов, хоть и было всего только
девять (но в таком состоянии я пребывал уже с половины четвертого), я улегся
в кровать, и ее гротескное великолепие немного меня успокоило, однако спать
мне захотелось еще очень не скоро.
Утром было еще того хуже. Я старательно проспал до десяти и отправился
завтракать с дурной истомой во всем теле, с опухшими глазами и дремлющей под
спудом головной болью. Собеседование было назначено на два, и времени на то,
чтобы окончательно пасть духом, у меня было в достатке. Читать никак не
получалось, музыка выматывала в несколько минут. Я два раза порезался во
время бритья, а сапожный крем кончился прежде, чем я успел навести глянец на
пятку левой туфли. А поскольку чистку обуви я отложил на самый конец,
надеясь хоть таким несложным способом скрасить последние, самые скверные
мгновения перед уходом, ехать в центр за кремом не было уже никакой
возможности. Я психанул и пошел вниз, к машине. И вспомнил, что забыл
авторучку и кейс, который, хоть в нем ничего и не было, намеревался взять с
собой для пущей солидности. Я рванул назад и, уже с кейсом под мышкой, так
зыркнул на бедную сестричку, выглянувшую неосторожно из собственной двери,
что та втянула ртом воздух и тут же захлопнула дверь. Кинув кейс на заднее
сиденье, я тронул с места в карьер, с визгом, как на автогонках, и поехал в
колледж.
Раздражение - не самый худший стимул, и я благополучно добрался бы до
ректора, если бы на ступеньках у самого входа не расположилась группа
молодых людей. Я принял их за студентов, хотя, учитывая, что время было
каникулярное, вряд ли они и в самом деле были студенты. Так или иначе, на
мою подъезжающую машину они воззрились с любопытством пусть и не откровенно
издевательским, но все же достаточно хамским. И я струсил; я не стал
останавливаться и, проезжая мимо, с безразличным видом глянул на наручные
часы, дав понять, что притормозил я только для того, чтобы сверить время.
Часы над входом в колледж пришли мне на помощь и тут же пробили два; я
кивнул, как если бы остался доволен точностью хода собственного хронометра,
и деловито вырулил обратно на Колледж авеню. Там я опять разозлился, пуще
прежнего, теперь уже на себя самого, за то, что меня так просто сбить с
толку. Я снова направился к въезду и завернул для следующей попытки. Однако,
если даже в первый раз мне не хватило силы духа пройти мимо бесстрастных
этих привратников, взирающих пустыми, как у Лаокоона, глазами, на дурацкую
аллею вдоль подъездной дорожки, то для того, чтобы вторично сунуться под
обстрел, нужно было бы иметь смелость откровенно геройскую. Я утопил педаль
газа на полную и прогнал свой "шевроле" через весь полукруг за считанные
доли минуты, не удостоив их даже взглядом. И пусть эти обормоты думают что
хотят! В третий раз я не стал колебаться и секунды - просто доехал не спеша
до парковки с обратной стороны здания и вошел в первую попавшуюся дверь. Я
опоздал на шесть минут.
Ректорский кабинет я нашел без особого труда и представился секретарше.
- Мистер Хорнер? - повторила она, слегка смутившись.
- Он самый, - сказал я коротко.
- Подождите минутку.
Она исчезла за дверью, и я услышал, как она там с кем-то приглушенным
голосом переговаривается, должно быть, с доктором Шоттом, ректором. Мне
стало как-то не по себе.
Из двери, улыбаясь, вышел седой отеческого вида господин; секретарша
шла в кильватере.
- Мистер Хорнер! - воскликнул он, поймав меня за руку. - Я Джон Шотт!
Рад вас видеть!
Доктор Шотт был человек восклицательный.
- А я - вас, сэр. Прошу прощения за некоторое опоздание...
Я уже заготовил целый список: пусть небольшой, но совершенно незнакомый
город, не знал, где поставить машину, не сразу, что вполне естественно,
нашел нужный кабинет и т. д.
- Опоздание! - вскричал доктор Шотт. - Мальчик мой, вы приехали на
двадцать четыре часа раньше намеченного срока! Сегодня же понедельник!
Но разве мы не на сегодня договорились с вами по телефону, сэр?
- Что ты, сынок! - доктор Шотт рассмеялся в голос и обхватил меня за
плечи. - На вторник! Разве не так, Ширли? - Ширли радостно кивнула: она
беспокоилась недаром. - Понедельник в письме, вторник по телефону! Ну,
вспомнили теперь?
Я рассмеялся и почесал в затылке (левой рукой, на правой у меня висел
доктор Шотт).
- Честное слово, мне казалось, что мы вторник поменяли на понедельник.
Простите, Христа ради. Так глупо получилось.
- Да бросьте вы! Было бы о чем беспокоиться! - доктор Шотт снова
хохотнул и выпустил наконец мою руку. - Разве мы не уточняли с мистером
Хорнером насчет вторника? - опять в сторону Ширли.
- Боюсь, именно так все и было, - подтвердила Ширли. -- Из-за
бойскаутов мистера Моргана. Понедельник в письме, вторник по телефону.
- Один из членов нашего комитета - скаутский вожатый! - объяснил доктор
Шотт. - Он отправился с ребятами в двухнедельный поход к лагерю Родни, и
вернуться они должны только сегодня. Джо Морган, отличный парень, ведет у
нас историю! Вот потому то мы и сдвинули собеседование на вторник!
- Мне правда очень неловко, - я попытался улыбнуться, и улыбка вышла
жалкой.
- Нет-нет! Что вы! Я и сам вполне мог что-нибудь напутать! Что ты,
собственно говоря, и сделал.
Ну что ж, завтра заеду еще раз.
- Погодите! Погодите минутку! Ширли, позвоните-ка Джо Моргану, может
быть, он уже вернулся. Он вполне уже мог вернуться. А мисс Баннинг и мистер
Картер наверняка сейчас дома.
- Нет, не надо, - начал было я, - я лучше завтра.
- Тихо! Не мешайте! Не мешайте!
Ширли позвонила Джо Моргану.
- Алло? Миссис Морган. А мистер Морган дома? Понятно. Нет, я знаю, что
его нет в городе. Да, конечно. Нет-нет, ничего особенного. Тут приехал
мистер Хорнер, совершенно внезапно, на собеседование; он перепутал дату,
должен был завтра, а приехал сегодня. И доктор Шотт, он просто подумал, а
вдруг мистер Морган вернулся чуть раньше. Нет, не беспокойтесь. Извините,
что я вас побеспокоила. О'кей. Счастливо.
Мне захотелось плюнуть Ширли в морду.
- Ладно, увидимся завтра, - сказал я.
- Конечно увидимся! - воскликнул доктор Шотт. Он проводил меня до самой
до парадной двери, где, к немалой моей печали, я обнаружил все ту же
бессменную стражу, на боевом посту. Но объяснять ему здесь и сейчас, что моя
машина стоит с задней стороны здания, - нет уж, увольте.
- Ладно-ладно, до скорого! - сказал доктор Шотт, методично тиская мою
руку. - До завтра, слышите, вы приезжаете завтра!
- Я понял, сэр.
Мы вышли во двор, и часовые немедленно на меня тупо уставились.
- А где ваша машина? Вас куда-нибудь подвезти?
- Нет-нет, спасибо; я поставил ее там, сзади.
- Сзади! Так вам же совсем не к этой надо было двери! Пойдемте, я
покажу вам другой выход! Ха!
- Не беспокойтесь, сэр, - сказал я, - я лучше прогуляюсь вокруг здания.
- Ага! Ха! Нда, ну, как хотите! - но посмотрел он на меня странновато.
До завтра!
- До свидания, сэр!
Я уверенным шагом прошествовал мимо бездельников на ступеньках.
- Вы найдите-ка это письмо! - крикнул уже из дверей доктор Шотт. - На
всякий случай, а вдруг мы ошиблись!
Я нехотя обернулся и помахал ему в знак признательности, но когда,
вернувшись к себе в комнату (которая показалась мне до ужаса родной и
уютной), и в самом деле принялся искать письмо, обнаружил, что выкинул его
еще в Балтиморе. А поскольку в ближайшую сотню лет мне явно не светило
настолько освоиться в приемной доктора Шотта, чтобы запросто попросить Ширли
покопаться в ее собственных папках с исходящими, вопрос о назначенной мне
дате никак не мог быть разрешен путем прямой апелляции к фактам объективной
реальности.
Вам может показаться, что из-за такого вот неудачного начала
состоявшееся на следующий день собеседование далось мне труднее, чем могло
бы, однако подобное предположение, пусть даже вполне логичное, не
соответствует фактам. Совсем наоборот, мне было уже настолько на все
плевать, начиная с собственной особы, что это собеседование было мне так,
семечки. На следующее утро я даже не удосужился начистить остаток левой
туфли; позавтракав, я отправился в парк, просидел там несколько часов,
глядя, как дети возятся в маленьком искусственном озерце, и за все это время
мысль о предстоящем собеседовании посещала меня два три раза, не более. А
когда она меня все-таки посещала, я отгонял ее прочь простым подергиванием
мускулов правой щеки. Без десяти два я подъехал к колледжу, припарковался,
ничтоже сумняшеся, прямо напротив парадной двери и вошел через главный вход.
Ступеньки были на сей раз необитаемы, но не было уже на свете такого
комитета, который оказался бы в состоянии меня смутить. Такое у меня было
настроение.
- А, привет, - просияла мне навстречу Ширли.
- Добрый день. Не будете ли вы так любезны известить доктора Шотта, что
я уже здесь?
- Все уже здесь, на сей раз. Подождите минутку, мистер Хорнер.
Я включил улыбку и тут же выключил ее, на манер джентльмена, который
вежливо, но совершенно бесстрастно коснется полей шляпы при встрече с любой
знакомой дамой, вне зависимости от того, заслуживает она подобной чести или
нет. Ширли вошла в кабинет доктора Шотта и тут же вышла назад.
Входите, мистер Хорнер.
- Благодарю вас.
Внутри доктор Шотт представил меня мисс Баннинг, преподавателю
испанского и французского, эдакой милой старушке, которую только и
оставалось воспринимать как милую старушку, потому что кроме того ловить там
было нечего; доктору Гарри Картеру, преподавателю психологии, сухому,
ученого вида старичку, увидев которого, вы сразу начинали мучиться вопросом:
а что он, собственно, делает в Вайкомико, - однако не настолько остро, чтобы
буквально в следующий момент не прийти к выводу, что у него наверняка есть
на то свои причины; и мистеру Джозефу Моргану, вожатому местных скаутов и
преподавателю античной, европейской и отечественной истории, высокому,
атлетически сложенному очкарику, до жути энергичному и настолько
очаровательному по всем статьям - такой уж он был умный, деловой и подающий
большие надежды, - что приходилось изо всех сил держать себя в руках, чтобы
быть с ним хотя бы просто вежливым, и с первого же взгляда становилось ясно:
самый факт его существования, во-первых, уже предполагает постоянное с ним
сравнение и сопоставление, а во-вторых, это сравнение всегда будет не в вашу
пользу, что неизбежно делало факт его существования устойчивым раздражающим
фактором, не говоря уже о возможности приятельских с ним отношений.
Прозвучало несколько любезных замечаний о моем рвении, настолько
сильном, что даже на собеседование я явился на день раньше. Затем комитет
погрузился в оживленное обсуждение летних трудов и дней каждого из
присутствующих. Сопровождаемое шутками и дружеским подтруниванием.
Претенденты на штатную должность в Государственном учительском колледже
Вайкомико явно были здесь не столь привычной публикой, чтобы такого рода
заседания комитета по штатам успели стать рутинной добавкой к повседневным
обязанностям его членов.
- Вы можете твердо рассчитывать на голос мисс Баннинг, мистер Хорнер, -
посмеиваясь себе под нос, сказал доктор Картер. - Ей нужны новые жертвы - а
то кому еще она будет показывать свою коллекцию чашек для усатых.
- В самом деле? - сказал я.
Замечание доктора Картера адресовано было не ко мне, а сквозь меня: так
бабушки иногда издеваются над собственными дочерьми, обращаясь в их
присутствии исключительно к внучке.
- У меня и вправду совершенно восхитительная коллекция, мистер Хорнер,
искренне оживилась мисс Баннинг. - Вы просто обязаны на нее взглянуть. Ой,
дорогой мой, но ведь у вас же нет усов, а?
Все рассмеялись. И я тут же обратил внимание, что у Джо Моргана усы
были.
- Этель мне уже четырнадцать лет не дает покоя, чтобы я отрастил усы! -
загоготал доктор Шотт, обращаясь ко мне. - И не какую нибудь там "ниточку",
вроде как у Джо, а настоящие, пышные, чтобы я мог перепробовать всю ее
коллекцию! Ну что, может, переключишься теперь на мистера Хорнера, а, Этель!
Этель совсем уже собралась было ответить доброй какой нибудь шуткой, но
тут Джо Морган мягко ввернул вопрос о моем прежнем опыте преподавания в
высшей школе.
- Вы, насколько я понял, закончили университет Джонса Хопкинса, так
ведь, мистер Хорнер?
- Так точно, сэр.
Все остальные одобрительно закивали: они оценили тактичность, с которой
Джо перешел к делу. Он был просто находкой, этот мистер Морган. И здесь у
них явно надолго не задержится. Все внимание сосредоточилось на мне.
- Только, пожалуйста, без всяких сэров! - запротестовал доктор Картер.
- Мы здесь, в провинции, без церемоний.
- И то верно! - милостиво согласился доктор Шотт.
Затем последовал, минут на двадцать, достаточно бестолковый допрос
относительно моей дипломной работы и опыта преподавания - последний, если не
считать спорадических частных уроков в Балтиморе и краткого курса, читанного
мной в вечерней школе при университете Джонса Хопкинса, был равен нулю.
- А почему вы решили снова взяться за преподавание, мистер Хорнер? -
спросил доктор Картер. - Вы, кажется, прежде этой профессией не
злоупотребляли.
Я передернул плечами.
- Ну, вы же знаете, как это бывает. Вы просто чувствуете, что все
остальное теперь - не для вас.
Собравшиеся признали справедливость моего наблюдения.
- К тому же, - осторожно добавил я, - и мой доктор рекомендовал мне
вернуться именно к преподавательской деятельности. Он, кажется, считает, что
это занятие как раз по мне и лучше бы мне как раз его и держаться.
Хорошо сказал. Экзаменаторы были теперь на моей стороне, и я
развернулся.
- Знаете, мне никогда не приносили удовлетворения обычные способы
зарабатывать себе на жизнь. Когда работаешь только ради денег, в этом всегда
есть что-то... лишающее твой труд смысла. Хм, не люблю клише, но факт
остается фактом: другие профессии лишены отдачи. Вы же понимаете, что я имею
в виду.
Они понимали, что я имел в виду.
- К вам попадает в руки мальчик - умный, глаза смышленые, одна беда,
ему никогда не приходилось мыслить всерьез, жить в атмосфере, где
интеллектуальная деятельность столь же естественна, как еда или сон. Перед
вами свежий юный ум, у которого просто не было возможности тренировать, так
сказать, мышцы. Может быть, он просто не владеет хорошим, грамотным
английским. Никогда не слышал правильной английской речи. Это не его вина.
И, по большей части, даже не вина его родителей. Но - он такой, какой есть.
Моя аудитория была вся внимание, вся, кроме Джо Моргана, который
смотрел на меня спокойно и холодно.
- И вы начинаете с ним работать. Части речи! Глаголы, существительные!
Определения! Дополнения! И, немного погодя, основы риторики. Подчинение!
Сочинение! Эвфония! Вы гоняете его в хвост и в гриву, вы объясняете до
хрипоты и все это время видите, как мальчик нащупывает дорогу, и
спотыкается, и падает, и делает неверные шаги. А потом, когда вы уже готовы
все бросить...
- Я знаю! - выдохнула мисс Баннинг. - Приходит день, такой же, как все
прочие, и вы в десятый раз повторяете одно и то же - и щелк! - Она с
торжествующим видом щелкнула пальцами в сторону доктора Шотта. - Он понял!
Ну, и что тут такого! - говорит он вам. - Это же ясно как божий день!
- Для того-то мы все и нужны! - сказал доктор Шотт с тихой гордостью в
голосе. - Для того-то мы и живем. Мелочь, не так ли?
- Мелочь, - согласился доктор Картер, - но это величайшее чудо на всем
Божием свете! И таинственнейшее из чудес.
Джо Морган, похоже, не стал бы под этим подписываться обеими руками,
однако последняя реплика доктора Картера была адресована именно ему.
Загнанный в угол, Морган издал некий звук, с силой всосавши воздух левым
уголком рта, что должно было, видимо, символизировать священный и глубоко
личный трепет
перед названной выше тайной.
- Мне в таких случаях иногда приходит на ум образ человека, разводящего
костер при помощи кремня и кресала, - спокойно сказал я, глядя на Джо
Моргана в упор и зная, что вот теперь я его достал. - Он ударяет раз,
другой, третий, но трут лежит под его рукой как лежал, холодный и мертвый.
Но вот еще один удар, ничем не отличимый от прочих, и огонь занялся!
- Прекрасный образ, - сказал доктор Картер. - И сколько радости, когда
увидишь вдруг в студенте эту искру. И в самом деле, лучшего слова не
подобрать: искру Божию!
- И потом его уже не удержишь! - рассмеялся доктор Шотт, но так, как
положено, наверное, смеяться, лицезря благодеяние Божие. - Как лошадь,
которая почует в конце пути запах стойла!
Прокатились благостные вздохи. Я мог уверенно почивать на лаврах. Джо
Моргану удалось на пару минут вернуть разговор к моим предшествующим
заслугам, но, по законам стилистики, наступил момент антиклимакса. У прочих
членов комитета охота задавать вопросы сошла на нет, и доктор Шотт уже начал
расписывать во всех подробностях систему оплаты в государственных колледжах
Мэриленда, мою предположительную нагрузку, внеаудиторные обязанности и так
далее.
- Ну что ж, мы скоро дадим вам знать о результатах собеседования, -
сказал он в заключение и встал, чтобы пожать мне руку. - Может быть, даже
завтра. - Я отправился вкруговую, собирать рукопожатья. - Проводить вас на
сей раз к задней двери? - Он жизнерадостно изложил подробности моего
вчерашнего отбытия.
- Нет, благодарю вас. Сегодня я припарковался у парадного подъезда.
- Прекрасно, прекрасно! - горячо обрадовался доктор Картер, я так и не
понял чему.
- Мне с вами по пути, - оказавшись вдруг со мною рядом, сказал Джо
Морган. - Я живу буквально за углом.
Он проводил меня через дорожку к машине и даже постоял у переднего
крыла, пока я не забрался внутрь и не хлопнул дверцей. Я завел мотор, но
трогаться пока не стал: у будущего моего коллеги явно было что мне сказать.
- Ну, надеюсь, еще увидимся, Хорнер, - он улыбнулся и пожал мне руку
через открытое окно.
- Конечно.
Мы расцепили руки, но Джо Морган так и остался стоять, опираясь на
дверцу автомобиля, и лицо его сияло благодушием и приязнью. Он неплохо
загорел в этих своих лагерях, и весь его вид говорил о раннем подъеме, о
питательной диете и об иных разнообразных доблестях. Глаза его были чисты.
- Скажите, ведь вы нарочно надо мной издевались? - спросил он все так
же весело. - Со всей этой чепухой насчет кремня и кресала?
Я тоже улыбнулся и пожал плечами: он застал меня врасплох, и я не знал,
что сказать.
- Мне просто показалось, что это было к месту.
Джо Морган коротко рассмеялся.
- А мне все казалось, что вы вот-вот поскользнетесь на очередной
лепешке, но вы, похоже, знаете, что делаете.
Настроение я ему, понятное дело, подпортил, но он не собирался
предъявлять мне счет прямо здесь и сейчас.
- Что ж, заодно и посмотрим, чем дело кончится.
- Очень надеюсь, что место будет за вами, - сказал он, - если, конечно,
вы этого на самом деле хотите.
Я дослал рычаг на задний ход и выжал сцепление.
- Ну, до скорого.
Но Джо Морган, похоже, кое-что еще не успел прояснить. На его лице, как
сквозь стекло аквариума, было видно все происходящее внутри, до мельчайших
подробностей, и даже когда машина покатилась понемногу назад, на дорожку, я
отчетливо увидел знак вопроса, проступивший сквозь кожу на ясном этом лбу.
- Что вы скажете, если мы с Ренни пригласим вас к обеду - прежде чем вы
вернетесь в Балтимор, независимо от того, получите вы работу или нет? Я так
понимаю, вы уже сняли жилье где-то в городе.
- Ну, мне кажется, я еще побуду тут некоторое время, вне зависимости от
результата. И повестка дня чиста.
- Замечательно. Как насчет сегодняшнего вечера?
- Да нет... пожалуй, нет. - Мне показалось, ответ был правильный.
- А завтра?
- Завтра, наверное, будет лучше.
Но было и что-то еще, помимо приглашения на обед:
- Знаете, может быть, не стоило вам ерничать насчет кремней и кресал
просто так, из чистого хулиганства, а, как вам кажется? Я не вижу ничего
особо глупого в том, чтобы работать со скаутами. Вы можете иронизировать
надо мной или спорить, но так вот издеваться, только чтобы задеть - какой
смысл? Это слишком просто.
Сей спич меня удивил: я немедля провел его по ведомству дурного тона,
но, должен признать, мне стало стыдно, и в то же время я оценил изящество, с
которым Морган, прежде чем хоть в чем-то меня упрекнуть, ввернул
приглашение. Улыбался он все так же сердечно.
- Извините, если я вас обидел, - сказал я.
- Да какие, к черту, обиды! На самом деле меня не так уж и легко
задеть, но какого черта, нам, может быть, придется вместе работать; уж лучше
попробовать понять друг друга - хотя бы чуть-чуть. Ну, ждем вас завтра к
обеду. Пока!
- Пока.
Он повернулся и пошел прямиком через лужайку и, в отсутствие студентов,
показался мне еще выше ростом, чем был. Судя по всему, Джо Морган был из
тех, кто, увидевши цель, шпарит к ней напрямик, собственным примером
утверждая мысль, что дорожки следует прокладывать там, где ходят люди,
вместо того чтобы ходить там, где проложены дорожки. Оно, может, и неплохо
для историка, помнится, подумал я, но вот боюсь, что против предписательной
грамматики ему не сдюжить.
Глава третья
Отказ от приглашения на обед неким таинственным способом погасил
Отказ от приглашения на обед неким таинственным способом погасил во мне
манию, источник чистой радости, пережал на тонкой флейте моей души те самые
ноты, драгоценные, редкие, которые на несколько минут вознесли меня на
небеса.
Все началось с Лаокоона на каминной полке, с его немого стона. Форма
его рта служила мне по утрам лучше всякого барометра, предсказывая формулу
дня; и в среду после собеседования, когда я проснулся и обратил к нему
вопрошающий взор, гримаса была откровенно вакхической! Вот оно! Я выскочил
из постели в чем мать родила и поскорее, пока заклятие было в силе, завел
патефон. Танец. Протову полчищ Моцарта я имел в своем распоряжении
один-единственный русский танец, из "Ильи Муромца"; ритмичный и искрящийся,
живой и напряженный - ну наконец-то, Лаокоон!
Пыльный тополь раскалился добела; солнце шпарило шрапнелью в окна и
заливало комнату бурлящим светом, а я плясал, подобный казаку
разоблаченному, скакал и вертелся на месте. В кои-то веки я всей кожей
чувствовал этот свет и - о сладкая мания - наслаждался им три минуты, не
более, пока не позвонил телефон. Я вырубил музыку, вне себя от ярости.
Человек, которому дали покейфовать всего пару несчастных минут, а потом
оборвали, имеет после этого право всю жизнь не отвечать на телефонные
звонки.
- Алло?
- Алло, Джейкоб Хорнер? - Это была женщина, и я тут же остро
почувствовал свою наготу.
- Да.
- Это Ренни Морган, жена Джо Моргана. Джо, кажется, уже пригласил вас к
нам на обед сегодня вечером, не так ли? Я просто звоню, чтобы пригласить вас
официально.
Я ничего ей не ответил.
- Просто после вашего собеседования мы, знаете ли, решили
удостовериться, что вы придете именно в назначенный день.
Пауза.
- Джейкоб? Вы меня слышите?
- Да. Прошу прощения. - Я разглядывал свой барометр: вид у него был
весьма удрученный. Батыев нашествие не пощадило нас обоих.
- Ну что, значит, договорились? В любое время после половины седьмого:
в полседьмого мы кладем детей спать.
- Хм, видите ли, миссис Морган, мне кажется...
- Ренни. О'кей? Вообще-то меня зовут Рене, но никто меня так не
называет.
- ...мне кажется, я все-таки не смогу сегодня к вам прийти. - Что?
- Нет-нет, точно не смогу. Спасибо, что пригласили.
- А почему? Вы уверены, что никак не получится?
Почему? Ах ты сука, ах ты скаутская хаусфрау, да у меня весь месяц
должны были быть одни воскресенья, начиная с сегодняшнего праздника, а ты
мне взяла и все испортила! Да плевать я хотел на твой обед!
- Я вроде как собирался съездить вечером в Балтимор, туда-сюда. Тут,
знаете, дело одно подвернулось.
- А может, вы просто не хотите к нам зайти? Ну, скажите честно; мы же
ничем друг другу не обязаны. - Это жены у них так разговаривают? - Чего вы
боитесь да плевать мы хотели, если имели вдруг несчастье вам не глянуться.
Пойманный flagrante delicto (на месте преступления (лат.). ) , я
покраснел, а потом меня бросило в пот. Если женщина оседлает эту тварь по
имени честность - да что же это получится? От меня ждали ответа: я слышал,
как жена Джо Моргана дышит в мое обнаженное ухо.
Я осторожно опустил трубку на рычаг. Мало того: первые три шага в
сторону я сделал на цыпочках, покуда не поймал себя на этом и, поймав, снова
не залился краской.
Ну вот, волшебство разрушено, и я прекрасно знал, что слушать еще раз
Глиэра с его "Ильей Муромцем" - только хуже будет. Он, Глиэр, как
шампанское, добавишь его в "Коллинз" (Коктейль из чего-нибудь крепкого плюс
лимонный сок, сахар и лед.) , и коктейль заиграет, но это же не водка; шутки
там, ушли-пришли, с моими маниями так нельзя. А мне теперь не просто было
жаль, что все пропало, мне теперь было плохо.
И обидно! Коли склад у вас маниакально-депрессивный, вас нетрудно будет
утешить - если, конечно, мания у вас настоящая, без дураков; но что касается
меня, я был человек умеренно-депрессивный: вроде колонки с одним динамиком,
сплошь низы и никаких верхов. То есть низы мои были воистину низами, а вот
верхи - ни то ни се, в среднем регистре. А потому, если меня посещала
настоящая мания, я нянчил ее как ребенка, и горе тому, кто испортит мне
праздник! Это с одной стороны. С другой, я не люблю, когда меня тычут носом
в мое единожды солгавши, да еще женщины. Да, я не эталон правдивости, но
разве в этом дело? Господи ты боже мой, Морганы, мир не настолько прост!
Пока я одевался, телефон опять принялся трезвонить, да так настойчиво,
что я сразу понял: на том конце провода миссис Морган. Момент был самый
пикантный (я как раз натягивал брюки), и я бы с удовольствием подставил
этому Диогену в юбке для диалога свою голую задницу, да вот незадача,
упустил момент. Ренни, девочка моя, сказал я сам себе, меня нет дома; будь
довольна, что я не совершил распутных действий в отношении милого твоего
голоска за то, что ты испортила мою детскую радость. Вешай трубку,
герл-скаут: твоя добыча сделала от тебя ноги.
Тем же утром, чуть позже, я проехал тридцать миль, отделявшие Вайкомико
от Оушн-Сити, чтобы поджарить мою меланхолию на солнышке и замариновать в
океане. Но от тепла и света она, напротив, только расцвела. Пляж был занят
мириадами человеческих существ, и мне, как выяснилось, они были решительно
неприятны; в иное время они вполне могли показаться гротескными и даже
милыми, вроде этой моей новой мебели, но день был явно неподходящий, и они
меня просто раздражали. К тому же, может, просто оттого, что я приехал среди
недели, на всем этом пляже не было ни единой девчонки, ради которой стоило
бы нести обычную необходимую для съема чушь. Сплошной лесоповал: ноги,
изуродованные после родов; вислые груди, дряблые животы, изношенные лица;
крысиное гнездо мерзких каких-то детишек, в равной степени придурковатых и
несносных. Трудно сыскать зрелище более отвратительное, чем пляжная публика,
если ты сам не в соответствующем расположении духа.
Достигнув точки насыщения - а произошло это часов около трех дня, - я
смыл с себя песок и направился к машине. Однако человек, приехавший подобно
мне в Оушн-Сити в состоянии мрачной решимости, не сдастся, пока, хотя бы для
проформы, не совершит положенной при съеме девочки последовательности
телодвижений; это все равно что залезть на Пайкс-Пик и не плюнуть с верхушки
вниз - экскурсия лишается всякого смысла. По дороге вдоль пляжа и впрямь
прохаживались барышни, тройками и парочками, одетые по большей части в
футболки с оттиснутыми на них названиями колледжей либо каких-то женских
организаций. Я стал на них смотреть, но выходило у меня слишком мрачно, они
в ответ смотрели свысока, и всяк считал другого неподходящей компанией. Я
прошел три квартала, как раз до машины, и не встретил никого, кто заслуживал
бы пули, а потому, как всякий повернувший к дому охотник, оказался перед
выбором: либо перестать привередничать, либо возвращаться ни с чем.
Женщина лет сорока - неплохо сохранившаяся, но все ж таки лет сорока, -
чья машина была припаркована прямо перед моей собственной, с безнадежностью
во взоре дергала за ручку дверцы: я как раз подошел. Она была не толстая, с
не слишком большой грудью, загорелая, и ничего экстраординарного в ней не
наблюдалось. Я утратил вкус к дичи и прошел мимо.
- Прошу прощения, сэр, вы не могли бы мне помочь?
Я обернулся и уставился на нее. В свою классическую просьбу она вложила
максимум очарования, но под моим взглядом сразу сникла.
- Я вам, наверно, покажусь ужасно глупой - я захлопнула в машине ключи.
- Я не умею взламывать замки.
- Да что вы, я вовсе не об этом! Я живу в мотеле, прямо за мостом. Вот
я и подумала, может, вы меня подбросите, если вам, конечно, по дороге. У
меня запасной ключ есть, в чемодане.
Стрельба по птицам, которые прилетают и садятся вам на кончик ствола,
конечно, не самый правильный вид спорта, но покажите мне охотника, который
хотя бы раз в жизни от этого удержался.
- Хорошо.
Шарма во всей этой ситуации было ноль целых хрен десятых, и пока я вез
мисс Пегги Ранкин (звали ее так) через мост из Оушн-Сити на большую землю, я
еще и несколько смешался вдобавок, позволив себе мысль, что она подобной
суровой оценки, скорее всего, не заслуживает. Она оказалась весьма неглупа,
и, будь я ее муж, я бы непременно гордился тем, что моя жена и в сорок лет
сохранила стройность тела и живость духа. Но я не был ее мужем, а потому
гордиться мне было нечем: она была сорокалетняя дамочка под съем, и нужно ой
как много, чтобы таким определением тебя не придавило.
Мисс Ранкин трещала без умолку всю дорогу до мотеля, а я честно не
слышал ни слова. Что для меня необычно, ибо, хоть я и восхищался всегда
способностью уходить в себя и не возвращаться, я, как правило, слишком
сильно завязан на всем, что меня окружает, чтобы у меня у самого такое
получалось. Очко не в пользу мисс Ранкин.
- Вот здесь, - сказала она наконец, тыча пальчиком не то в
"Прибрежный", не то в "Приморский" или еще какой-то в том же духе мотель у
обочины дороги. Я свернул на подъездную дорожку и припарковался. - Так мило
с вашей стороны, что вы и в самом деле согласились мне помочь. Большое вам
спасибо. - И она выпорхнула из машины.
- Может, вас и обратно подбросить? - спросил я, не слишком настойчиво.
- Правда, вы не шутите? - Ей это понравилось, но ни удивления, ни
особого чувства благодарности мой жест явно не вызвал.
- А не найдется у вас чего-нибудь выпить, попрохладнее, а, Пегги? А то
у меня что-то совсем в горле пересохло. - - Это была та самая крайняя точка,
до которой я был готов в данный момент дойти в этом унылом сюжете: если она
не предложит мне войти, я тут же дам задний ход и уеду в Вайкомико, так я
решил.
- Ну конечно, давайте заходите быстрей, - она сделала приглашающий
жест, ничуть, опять же, не смутившись. - Холодильника в комнате нет, но тут
в двух шагах стоит автомат с содовой, а у меня есть виски. А нет у вас
случайно с собой двух больших бутылок имбирного эля? И кучи льда вдобавок?
Сделали бы себе по "хайболлу".
Я сделал нам обоим по "хайболлу", и мы стали пить их у нее в комнате:
она - свернувшись калачиком на кровати, я - скрючившись на единственном
стуле. Моя тоска была со мной, но переносить ее стало как-то легче; в
особенности когда мы обнаружили, что можем говорить или не говорить вообще и
не чувствовать себя при этом скованно. В конце концов наступил момент, как я
того и ожидал, когда мисс Ранкин спросила меня, чем же я, собственно,
зарабатываю на жизнь. Не то чтобы в интрижках подобного рода я придерживался
незыблемых правил честности, я вообще с трудом могу себе представить, как бы
я стал искренне отвечать на такой вот заезженный вопрос; но "я как раз
устраиваюсь в Государственный учительский колледж Вайкомико, преподавать
грамматику" и есть ответ, который обычно в сходного рода обстоятельствах
невольно приходит в голову, и я, сам того не заметив, сказал ей правду.
- Да что вы говорите! - Пегги была искренне удивлена и разом
обрадована. - А я ведь закончила именно УКВ. Боже, как же это было давно,
даже вспомнить страшно! А сейчас преподаю английский, там же, в Вайкомико, в
средней школе. Забавное совпадение, правда? Встретились два учителя
английского языка!
Я согласился, что совпадение и в самом деле забавное, но больше всего
мне хотелось допить "хайболл" и перейти к делу. Причем действовать надо было
быстро, пока мы окончательно не отклонились от курса. В моем бумажном
стаканчике осталось жидкости не больше чем на полдюйма: я опрокинул ее в
рот, уронил стаканчик в корзину для мусора, подошел к кровати, на которой,
опираясь на локоть, полулежал мой новоявленный коллега, - и обнял мисс
Ранкин с некоторым даже пылом. Она тут же открыла рот и протолкнула язык
между моими зубами. Глаза у нас у обоих были открыты, и я был рад
истолковать сей факт символически. И пусть не будет ни ужимок, ни прыжков
промеж учителей английского, - сказал я себе и без лишней суеты принялся
расстегивать молнию на ее купальном костюме.
Мисс Ранкин как приморозило: она зажмурила глаза и сжала мне плечи, но
противиться акту агрессии не стала. Молния уже разошлась чуть ниже талии, и
я получил доступ к узкой полосе незагорелой кожи, но дальше без ее помощи
было не обойтись.
- Пегги, давай мы снимем с тебя купальник, - предложил я. Это ее
задело.
- Ты не слишком спешишь, а, Джейк?
- Послушай, Пег, мы уже не настолько молоды, чтобы прикидываться
глупее, чем мы есть на самом деле.
Она чем-то булькнула во рту и, все еще держа меня за плечи, уперлась
лбом мне в грудь.
- Значит, ты считаешь, что я уже слишком старая и не заслуживаю, чтобы
ради меня делали глупости? - всхлипнула она. - Считаешь, что женщина в моем
возрасте не может позволить себе быть скромной?
Слезы. Нет, сегодня все положительно сговорились тянуть из меня правду,
только правду и ничего, кроме правды.
- Зачем ты делаешь себе больно? - спросил я поверх ее волос у стоявшей
на ночном столике бутылки виски.
- Это ты мне делаешь больно, - зарыдала мисс Ранкин, глядя мне прямо в
глаза. - Ты просто из штанов выпрыгиваешь, чтобы дать мне понять, какое ты
мне сделал одолжение, что подцепил между делом, но вот на то, чтобы хоть
чуть-чуть побыть ласковым, твоих щедрот уже не хватает! - Она бросилась вниз
лицом на подушку, правда не слишком резко, и закопалась в ней как могла. -
Тебе же абсолютно плевать, умная я, или глупая, или какая там еще, ведь так?
А я, может быть, даже интереснее тебя, потому что я немного старше! - Сей
последний перл самобичевания, от которого у нее у самой на секунду
перехватило дыхание, настолько ее разозлил, что она снова села и впилась в
меня глазами.
- Мне очень жаль, - осторожно сказал я. И подумал, что, будь она даже
талантлива, как, скажем, талантлива Беатрис Лилли, ради того чтобы лицезреть
эдакое вот представление, клеить ее все равно было бы не обязательно: лучше
пойти купить билет и посмотреть то же самое, но в театре.
- Тебе жаль, что потратил на меня время, ты это имеешь в виду! -
возопила Пегги. - Одно то, что я вынуждена теперь защищаться, это низко с
твоей стороны, низко!
На подушку. И тут же назад, к прямосидению.
- Да ты понимаешь вообще, что ты со мной сейчас сделал? Я сегодня
последний день в Оушн-Сити. И за две недели ни одна живая душа со мной не
заговорила, да что там, даже не посмотрела в мою сторону, кроме мерзкого
какого-то старикашки. Ни одна собака. Женщины в моем возрасте выглядят
развалинами, но я-то не выгляжу развалиной: я просто уже не ребенок, вот и
все. И за душой, черт побери, у меня тоже кое-что есть! И вот в последний
день появляешься ты и подбираешь меня, как ненужную вещь, просто от скуки, и
обращаешься со мной как с последней шлюхой!
И она, конечно же, была права.
- Я мерзавец, - с готовностью согласился я и встал, чтобы уйти. Я мог
бы добавить кое-какие детали к картине, нарисованной мисс Ранкин, но, надо
отдать ей должное, на мир она смотрела трезво. И ошиблась она, по большому
счету, только в самом начале, когда в ней шевельнулось чувство протеста и
она сразу облекла его в слова. Игра, конечно, была безнадежно испорчена: я
окончательно утвердил мисс Ранкин на роль Сорокалетней Дамочки Под Съем, и
ей приходилось теперь, пусть с трудом, при моем-то дурацком настроении, но
соответствовать; и мне дела не было до того непростого (и, вне всякого
сомнения, интересного, ежели приглядеться) человеческого существа, каковым
она была вне этой роли. Что ей следовало бы сделать, как мне казалось,
учитывая, что хотели мы с ней друг от друга одного и того же, так это
назначить меня на роль, которая тешила бы ее самолюбие, ну, скажем, Свежего
Но Туповатого Молодого Человека Чье Тело Ты Используешь Для Собственного
Удовольствия Не Принимая Его Впрочем Всерьез, - и вот тогда мы могли бы
взяться за дело по-настоящему, и никому бы не было больно. Чувство, которое
я испытывал, при всей понятной разнице масштабов, было тем же самым
чувством, которого трудно избежать, когда оператор на бензоколонке или
водитель такси пускается рассказывать вам всю как есть свою жизнь; как
правило и в особенности именно тогда, когда вы спешите или сильно не в духе,
и хочется вам только одного: чтобы он был Самым Исполнительным Оператором На
Бензоколонке или Самым Шустрым Водителем Такси. Вы, в собственных своих
интересах, наделяете их на время новыми сущностями, вроде как беллетрист
делает из человека Прекрасного Юного Поэта или Ревнивого Старого Мужа; и
хотя вы прекрасно отдаете себе отчет в том, что ни единая душа за всю
историю человечества не могла быть только Исполнительным Оператором На
Бензоколонке или Прекрасным Юным Поэтом, вы тем не менее готовы игнорировать
все остальные, сколь угодно привлекательные, но не относящиеся к делу черты
вашего персонажа - вы просто обязаны их игнорировать, если хотите сладить в
конце концов с сюжетом или вовремя добраться в нужное вам место. Об этом,
впрочем, позже, когда у нас речь пойдет о Мифотерапии. Сейчас довольно будет
сказать: каждый из нас - своего рода завтруппой, и это едва ли не основная
наша работа, и мудр тот, кто знает, что, распределяя роли, он искажает
личности актеров и что делает он это совершенно произвольно; но еще мудрее
тот, кто понимает: произвольность эта, вероятнее всего, неизбежна и даже
по-своему необходима, если ты и вправду хочешь чего-то достичь.
- Поищи-ка ты лучше ключи, - сказал я. - Я буду ждать тебя в машине.
- Нет! Джейк! - Мисс Пегги Ранкин соскочила с кровати. Меня поймали в
самых дверях и обняли сзади, под мышками. - О господи, только не уходи вот
так, сразу! - Истерика. - Прости, я рассердила тебя, да? - Она тянула меня
из всех сил обратно в комнату.
- Ну, брось, не надо. Успокойся, пожалуйста.
Красота сорокалетней дамочки под съем, если она вообще имеет место
быть, есть вещь сугубо хрупкая, а потому истерика в сочетании с потоками
слез не могла не сказаться на личике Пегги самым разрушительным образом; на
личике, которое, кстати, в более счастливые минуты было продолговатым,
загорелым, с ровной чистой кожей и вообще не лишенным привлекательности.
- Ты ведь останешься? Не обращай внимания на все, что я тебе тут
наговорила! - Я не знаю, что делать, - сказал я как мог искренне, пытаясь
совладать с
последствиями взрыва. - Тебя ударило куда сильнее, чем меня. И винить
тут некого. Я просто боюсь, что окончательно все испорчу, если уже не
испортил. Но Пегги вцепилась насмерть.
- Зачем ты меня унижаешь! Ради бога, не заставляй меня упрашивать!
Теперь она уже в любом случае оставалась в проигрыше. Мы вернулись в койку:
то, что за этим последовало, было совершенно неудобоваримо, для меня во
всяком случае, да и Пегги вряд ли сохранила о наших с ней объятиях приятные
воспоминания, независимо от того, получила она удовольствие в процессе или
нет. Все было как-то не по-людски: она ушла с головой в нарочитое этакое
желание услужить - унижаться так унижаться, - а я оказался вовсе не на то
настроен. Она едва наполовину отошла от истерики и выказывала явственную
склонность к мазохизму: пыталась вылепить гранд-опера из скромного сельского
кантус фирмус, и если в том не преуспела, винить надо меня, ибо она была
самозабвенна. В другое время мне бы, глядишь, такое даже и понравилось -
нужно только соответствующее настроение и желание потакать сладострастному
этому самоуничижению, - но день сей явно был не мой день. Сей день имел
дурное начало, продолжение было скучным, и вот теперь настала очередь
развязки, нелепой, если и не откровенно тошнотворной: мне всегда было
несколько не по себе с женщинами, которые слишком всерьез относятся к своим
сексуальным порывам, а мисс Пегги Ранкин явно была не из тех, кого с легким
сердцем оставляют лежать на кровати, в конвульсиях и стонах, и уходят,
напевая себе под нос и застегивая на ходу ширинку.
Хотя именно так я от нее и ушел, в пять часов пополудни. В четыре сорок
пять от нее, как и следовало ожидать, начало откровенно искрить, она меня
ненавидела, я уж не знаю, понарошку (тоже ведь возбуждает) или всерьез,
потому что глаз она не открывала и лицом отвернулась к стене. Она принялась
повторять одну и ту же фразу, глубоким хрипловатым голосом: "Будь прокляты
твои глаза, будь прокляты твои глаза, будь прокляты твои глаза...", в ритм
совершаемому между тем действу, и я был не настолько удручен, чтобы мне это
не показалось забавным. Но я устал от драматических эффектов, искренних или
нет, забавных или нет, и когда процесс достиг естественного denouement , я
ушел со вздохом облегчения, совершенно забыв о ключах от машины. У этой
женщины был талант, но никакой дисциплины. И я был уверен, что мы оба с
превеликим удовольствием расстались на всю оставшуюся жизнь.
Я поел в придорожной забегаловке на выезде из Вайкомико и наконец к
половине седьмого добрался до дому. Чувствовал я себя отвратительно. Я
всегда был человеком достаточно цельным, но вот запас прочности у меня
небольшой. И мне уже было не по себе из-за этой самой Пегги Ранкин - и даже
обидно, что она, в ее-то годы, все еще не научилась оборонять свои позиции и
по возможности использовать не самые приятные особенности возраста себе не
во вред, - а еще я принялся сочувствовать ее слабости. Мне, по крайней мере
теоретически, до жути симпатична именно эта разновидность человеческой
слабости - когда человек не в состоянии вести себя так, чтобы
соответствовать своим же собственным стандартам, или наоборот, так
выдрессировать свои стандарты, до последнего закуточка души, чтобы они
подверстывались под его поведение, - хотя на практике меня именно это порой
и задевает. Все, что случилось с мисс Ганкин, мшло им VIаю настоящим
искусством - угодливость, истерика и масса другого прочего, о чем для
посторонних глаз я писать не собираюсь, - если бы только она была внутри
себя цельной; да вот боюсь, она еще сто лет себе не простит, что унижалась
всерьез, а не в шутку, и в этом ее главная ошибка, а моя - в том, что надо
было уйти сразу, как только собрался уходить, и бог бы с ними, с истериками.
Если бы я тогда ушел, и сам бы не переживал теперь, и дал бы возможность
мисс Ранкин восстановить утраченное равновесие, она бы стала презирать меня,
а не нас обоих. А так я поступил разом и противу рыцарского чувства, к коему
я зачастую склонен, хотя и не верю в него, и против привычного моего
обыкновения покидать любое представление, сколь бы убогим или
душераздирающим оно ни было, сразу же по окончании первого акта.
Но есть определенный промежуток времени, по истечении которого я уже не
в состоянии активно не любить себя, и когда сей предел дал о себе знать -
что-то около пятнадцати минут восьмого, - я просто-напросто отправился
спать. От наклонности к самоубийству меня спасала только глубина и
ограниченная продолжительность черных чувств: по сути дела, эта моя привычка
ложиться спать, как только жить становится невмоготу, эта способность
прервать день в любой точке тоже была разновидностью самоубийства и цели
своей достигала не менее успешно. Мои настроения были маленькие такие
человечки, и когда я их убивал, они не воскресали.
Звонок в парадное разбудил меня в девять, и пока я встал, пока
завернулся в халат, Джо Морган и его жена уже стояли у моей двери. Я
удивился, но с радостью пригласил их войти, потому что понял, едва успев
раскрыть глаза, что сон переменил палитру моих чувств: я ощущал себя совсем
другим человеком.
Ренни Морган, которой меня тут же и представили, была весьма далека от
моего идеала красивой женщины, ни дать ни взять жена привратника. Широкая
кость, блондинка, сложение потяжелее моего, сильная на вид и вообще какая-то
слегка избыточная - тот самый тип женщин, о котором (по крайней мере, об
этой женщине точно) инстинктивно начинаешь думать в исключительно
сексуальной терминологии. Хотя, конечно, нужен был еще и я, чтобы оценивать
ее в сексуальной терминологии: мое послеполуденное приключение не могло не
повлиять как на суть оценки, так и на вердикт.
- Вы как насчет чего-нибудь пожевать? - спросил я у нее, и их реакция
меня обрадовала: они, судя по всему, были в прекрасном расположении духа.
- Да нет, спасибо, - улыбнулся Джо, - мы уже столько съели, что хватило
бы на всех троих.
- Увидели у дороги вашу машину, - сказала Ренни, - и решили узнать, не
изменились ли ваши планы насчет поездки в Балтимор.
- От вас, от Морганов, даже и в собственной норе не укрыться! -
парировал я, как сумел.
Поскольку все мы были, кажется, настроены дружески и поскольку Джо и
Ренни достало такта не делать cause celebre из fait accompli (громкого дела
из свершившегося факта (франц)), если можно так выразиться, я принес бутылки
с элем из ящика, который у меня стоял на льду внизу, в кухне, и пересказал
им в лицах весь мой день, опустивши разве что самые неудо-бослышимые детали
(да и те скорее из смущения, нежели из желания пощадить чувства Ренни,
которая, как мне показалось, была в достаточной степени свой парень).
Мы прекрасно поладили. Ренни Морган была оживлена, но, судя по всему,
чувствовала себя не совсем уверенно; некоторые из ее ужимок - вроде привычки
зажмуривать глаза и качать из стороны в сторону головой, если надо было
продемонстрировать самый что ни на есть безудержный восторг, или весьма
экзальтированная жестикуляция, когда она говорила, - были откровенно
заимствованы у Джо, как, собственно, и сам строй ее мысли и манера
выражаться. Было понятно, что, немало преуспев в желании во всем уподобиться
мужу, она тем не менее ясно сознавала до сей поры существовавшую меж ними
разницу. Если Джо случалось взять под сомнение высказанную ею мысль, Ренни
дралась до конца, зная, что именно этого он от нее и ждет, но была в ее
манере судорожная некая готовность уступить, как у школьника, боксирующего
на уроке в спарринге с учителем физкультуры; Данной метафорой, если вы
добавите к ней чуть-чуть от Пигмалиона и Галатеи, вполне исчерпывается все
то, что я успел понять из их отношений в тот вечер, и хотя я ничего не имею
против - в конце концов, Галатея действительно была замечательная женщина, а
часть напористых юных бойцов и впрямь дорастает до Джина Танни, - но само
присутствие двух этих равно волевых людей действовало ошеломляюще: я
несколько раз ловил себя на том, что качаю на их манер головой в ответ на
какую-нибудь особенно удачную реплику или, желая особо подчеркнуть
сказанное, начинаю размахивать руками.
Что касается Джо, то после первого же часа общения стало ясно, что
голова у него просто блестящая, одна из самых светлых голов, которые мне
доводилось встречать. Он говорил, как правило, негромко и не торопясь, с
легким южным акцентом, но было такое чувство, что медлительность у него не
от природы; что это результат самоконтроля, желания держать в узде неуемную
внутреннюю энергию. И только если в разговоре возникал особенный какой-то
поворот, который на самом деле задевал его за живое, его речь становилась
быстрее и громче - и он то ерошил яростным жестом волосы на голове, то
тычком отправлял на место сползшие по переносице очки, а руки начинали
говорить сами по себе, и достаточно внятно. Я выяснил, что и бакалавра, и
магистра он получил в Колумбийском университете - первую степень по
литературе, вторую по философии - и что докторская у него уже на мази, по
истории, в Джонсе Хопкинсе, и осталось только представить сам текст
диссертации. Вайкомико был родиной Ренни, а УКВ - ее альма матер: Морганы
решили обосноваться здесь, чтобы Джо без помех и без спешки мог закончить
диссертацию. Долгий, в целый вечер длиной, разговор с ним будоражил,
стимулировал, возбуждал - я был под сильным впечатлением от его энергии, от
его ума, сильного и емкого, от его свободной и вместе сдержанной манеры - и,
как все будоражащее, в конце концов выматывал.
Мы глянулись друг другу с первого же вечера: было ясно, что пройдет
совсем немного времени, если, конечно, я останусь в Вайкомико, и мы станем
друзьями. Мне пришлось полностью пересмотреть мою первую, с налета, оценку;
оказалось, что все, чем он занимался, как и некоторые его личные
особенности, по которым я с такою легкостью тогда прошелся, были по большей
части плодами тщательно обдуманных и неординарных по сути решений. Я понял,
что Джо Морган по своей воле никогда не сделает ни шага, не скажет ни единой
фразы, которых не обдумает заранее, тщательно и не торопясь, а потому ничуть
не потеряет в силе и в уважении к себе в том случае, если его решение
окажется неудачным. Он никогда не позволит себе оказаться в положении мисс
Ранкин, к примеру, или в моем собственном положении, когда я в понедельник
днем нарезал круги мимо колледжа. Такого рода нерешительность была, судя по
всему, ему просто-напросто незнакома: он твердо стоял на ногах; он
действовал быстро, в случае необходимости мог в любой момент объяснить свои
действия, а извинения за ложный шаг счел бы откровенным излишеством. Более
того, все мои четыре самые несчастливые особенности -- застенчивость, боязнь
попасть в неловкое положение, слабость к мелким разным чепуховинам и едва ли
не в абсолют возведенная непоследовательность - также были ему чужды,
насколько я мог судить. С другой стороны, по крайней мере в присутствии
третьих лиц, он был склонен к этакому жеманному благонравию (моя история ему
откровенно не понравилась), и, невзирая на то, что относительно легкая ею
возбудимость была лишена естественности и теплоты (что само по себе странно
для скаутского вожатого), он был человеком, которого крайне сложно было
подвергнуть критике. И, наконец, хорошо это или плохо, он был абсолютно
лишен умения врать и всей той многоликой изобретательности, которая только и
держится на искусстве пусть даже самой маленькой, но лжи - хотя назвать его
наивным было никак невозможно; и его не интересовала карьера, в какой бы то
ни было форме. И все это выматывало, невероятно выматывало с непривычки. Мы
проболтали и не то чтобы о пустяках - до половины второго ночи (я даже и не
пытался вспомнить, о чем именно), и, когда Морганы отчалили, я почувствовал,
что у меня был самый удачный вечер за последние несколько месяцев; что в
лице Джо я приобрел невероятно интересное новое знакомство; и что я ну никак
не горю желанием это мое новое невероятно интересное знакомство лицезреть в
течение ближайшей - по меньшей мере - недели.
Уже в дверях Ренни вдруг встрепенулась:
- Господи, Джейк, мы же совсем забыли поздравить вас с новой работой.
(Такого рода забывчивость, как я выяснил позже, была вполне в духе
Морганов.)
- Вы не слишком опережаете события, а?
- В смысле? - спросил меня Джо. - А что, доктор Шотт до вас еще не
дозвонился?
- Нет.
- В общем, место за вами. Комитет собирался сегодня утром, и все уже
решено. Шотт, вероятно, звонил, когда вы были в Оушн-Сити или когда спали
вечером.
Они оба поздравили меня, весьма неловко, потому как выразить симпатию,
дружеские чувства или даже просто поздравить с чем-нибудь человека - это
было не по их части. На душе у меня было слишком легко, чтобы ложиться
спать, а потому я стал читать "Всемирный альманах" и завел на патефоне
Моцартов Musikalischer SpaB. Я уже начинал понемногу чувствовать себя в этой
комнате как дома; Морганы мне понравились; и я все еще пребывал в необычайно
возбужденном состоянии - из-за послеполуденного своего приключения и из-за
умностей Джо. Но я, должно быть, от этого всего и устал до крайности, плюс
еще день на пляже, потому что проснулся я рывком - в полседьмого утра, не
заметив даже, как уснул здоровым крепким сном. "Всемирный альманах" лежал у
меня на коленях, открытый на странице 96: "Протяженность авиалиний между
крупнейшими городами мира"; Musikalischer SpaB играл, наверное, уже в
пятидесятый раз; а солнце, как раз показавшееся в прогале меж двух кирпичных
темных зданий через улицу напротив, выхватило ослепительно ярким лучом -
мимо меня, по-над лежащим на коленях "Альманахом" - белую гипсовую рожу
Лаокоона, на коей ясно читалось: мол, я здесь ни при чем.
Глава четвертая
Я поднялся, расправив затекшие члены
Я поднялся, расправив затекшие члены, побрился, переоделся и вышел в
город позавтракать. Из-за того ли, что вчерашний день был перенасыщен, на
мой вкус, разного рода событиями, или просто из-за того, что я мало спал
(должен заметить, что причины меня не слишком интересуют), но голова у меня
была совершенно пустая. Всю дорогу до ресторанчика, все то время, пока я ел
и пока шел обратно, было такое впечатление, что никакого Джейкоба Хорнера на
сегодняшний день не обещается. Позавтракав, я вернулся к себе, сел в
кресло-качалку и качался, качался там, плавая на воздусях и ни о чем не
думая.
Однажды я видел сон, в котором мне почему-то было очень важно узнать
прогноз погоды на завтра. Я перерыл все газеты, но на обычных местах ничего
не обнаружил. Я включил радио, но дикторы в новостях даже и не упоминали о
погоде. Я набрал нужный номер по телефону (действие происходило в
Балтиморе), но тамошний записанный на пленку голос, пересказавший мне все,
что касалось сегодняшней погоды, никакого прогноза на завтра тоже не дал. В
конце концов я позвонил в бюро прогнозов, но время было позднее и там никто
не брал трубку. Я откуда-то знал номер главного метеоролога и позвонил ему
прямо домой. Я долго-долго слушал гудки, потом он наконец подошел к
телефону: мне сразу показалось, что голос у него какой-то странный.
- В чем дело? - спросил он.
- Я хочу знать, какая у нас на завтра ожидается погода, - как можно
убедительнее проговорил я. - Это очень, очень важно.
- И нечего на меня давить, - ответил мне метеоролог. - Нечего на меня
давить. А что вас, собственно, навело на подозрения? .
- Уверяю вас, сэр, я просто хочу знать, какая завтра будет погода. И не
вижу в своем вопросе ничего особо подозрительного.
- Не будет завтра никакой погоды.
- Что?
- Что слышали. Не будет завтра никакой погоды. Все наши приборы говорят
одно и то же. Никакой погоды.
- Но так же не бывает!
- Как хотите, так и понимайте, я свое слово сказал, - погодоуправец
рассердился уже не на шутку. - Не будет погоды, и все тут. И оставьте меня в
покое, я спать хочу.
Сон на этом кончился, и я проснулся очень расстроенный. А рассказал я
этот сон, чтобы подчеркнуть различие между настроениями и погодой, в том
смысле, в каком их обычно сравнивают: день без погоды попросту немыслим, в
то время как у меня, по крайней мере изредка, случались дни совершенно безо
всякого настроения. В такие дни Джейкоб Хорнер переставал существовать, если
не брать в расчет бессмысленного, чисто метаболического существования -
поскольку никакой выраженной личности я из себя не представлял. Подобно тем
микроскопическим существам, которых биологи вынуждены подкрашивать, чтобы
вообще хоть как-то увидеть, меня надлежало сперва подкрасить тем или иным
настроением, чтоб получить на выходе более или менее узнаваемую личность.
Тот факт, что все мои разрозненные, сменяющие друг друга "я" связаны промеж
собой двумя ненадежными нитями - телесностью и памятью; тот факт, что в
западных языках само слово "изменение" предполагает нечто, с чем это
изменение происходит; тот факт, что пусть даже некий одноклеточный
биологический вид невидим без красителя, сам краситель не является
биологическим видом, - я был в курсе всех этих ценных соображений, но они
меня абсолютно не интересовали.
В мои внепогодные дни тело мое покоилось в кресле-качалке и качалось, и
качалось, и качалось, а душа была пуста, почти как межзвездное пространство.
Таков был день после визита Морганов: я сидел и раскачивался в кресле с
половины девятого утра часов, наверное, до двух пополудни. Если я вообще
смотрел в то утро на Лаокоона, я о том не помню. Но где-то около двух
зазвонил телефон и вызвал из небытия Джейкоба Хорнера, каковой Джейкоб
Хорнер выскочил из кресла и взял трубку.
- Алло?
- Джейкоб? Это Ренни Морган. Вы не пообедаете с нами сегодня вечером?
- Почему, черт подери? - Этот самый Джейкоб Хорнер был весьма нервный
тип.
- Что значит почему?
- То и значит. Почему, объясните мне на милость, вы, Морганы, из кожи
вон лезете, чтобы накормить меня обедом?
- Вы что, сердитесь?
- Нет, я не сержусь. Я просто хочу знать, почему вы лезете вон из кожи,
чтобы накормить меня обедом.
- А вы не хотите к нам приходить?
- Я этого не сказал. Почему вы лезете вон из кожи, чтобы накормить меня
обедом? Вот и все, о чем я вас спросил.
Пауза. Ренни всякий вопрос понимала буквально; ответить абы что, просто
чтобы замять ситуацию, ей бы и в голову не пришло - она всерьез начала
искать причины. Твоя школа, Джо, подумал я. Любой другой на ее месте ответил
бы вопросом на вопрос, эдак язвительно: "А почему вообще люди приглашают
друг друга на обед?" - и тем обрядил незнание в костюм очевидности. Помолчав
с минуту, она ответила, очень осторожно, как если бы проверяла по ходу свой
ответ на слух.
- Ну, я думаю, потому, что Джо всерьез решил, что хочет узнать вас
получше. Ему очень понравился вчерашний разговор.
- А вам - нет? - я прервал ее из чистого любопытства. Я не видел веских
причин, по которым разговор должен был ей так уж понравиться, поскольку
говорили мы исключительно о вещах отвлеченных и участие в нем Ренни, хотя и
подразумевалось само собой, носило характер несколько ограниченный - в
первую очередь поразившим меня молчаливым, но очень внимательным контролем
со стороны мужа. Я вовсе не хочу сказать, что в интересе Ренни к разговору
было что-то неискреннее, хотя она и была до жути естественной, или что в
манере Джо бдеть за ее умозаключениями было нечто от поведения мужа,
стесняющегося собственной жены; он был похож на классного руководителя,
который слушает ответ главного своего любимчика, а когда ставил ее мнение
под вопрос, то делалось это на самый что ни на есть безличный, мягкий и
никоим образом не педантический лад. Джо, он, знаете ли, не был педант.
- Да нет, мне, пожалуй, тоже. А вы считаете, что между визитами должен
соблюдаться какой-то особенный интервал, а, Джейкоб?
Я был удивлен.
- А как вам кажется?
Снова короткая пауза, потом ответ, на полном серьезе.
- Мне кажется, для этого нет никаких оснований, если только один из нас
не испытывает чувства, что ему еще какое-то время не хочется видеть другого.
Я думаю, иногда такое случается. Вы чувствуете что-то похожее, Джейк?
- Дайте-ка мне подумать, - сказал я рассудительно и тоже немного
помолчал. - Мне кажется, вы абсолютно правы, когда ставите под вопрос
валидность социальных условностей, вроде этих самых промежутков времени
между визитами, поскольку нельзя не признать одного непреложного факта, а
именно: все они в конечном счете не имеют никакого рационального
обоснования. Но из этого не следует, что если некая вещь не имеет
рационального обоснования, то она лишена всякой ценности. И нужно иметь в
виду, что отказ от условностей, даже самых идиотских, всегда заключает в
себе некий риск - вы можете вдруг оказаться во власти беспричинного чувства
вины, просто потому, что условности склонны оставаться условностями.
Возьмем, к примеру, привычку пить пиво за завтраком, или ездить ночью на
красный свет, или совершать адюльтер с одобрения вашего собственного мужа,
или практиковать эвтаназию...
- Вы смеетесь надо мной? - спокойно спросила Ренни, как если бы ее
интересовала исключительно информативная часть ответа.
- Как вы догадались?
- Знаете, мне кажется, что в большинстве случаев один человек
высмеивает другого потому, что ощущает неудобство от несовпадения взглядов и
не знает при этом, как взгляды этого другого можно опровергнуть. Он
чувствует, что должен знать, но не знает, и вместо того чтобы признаться в
этом самому себе, вникнуть в проблему и найти убедительные возражения,
просто смеется над аргументами противной стороны. Это слишком легко -
смеяться над аргументами. И - я так чувствую - к вам это в немалой степени
относится, Джейк.
- Ага. Вот и Джо говорил то же самое.
- Вот теперь вы точно надо мной смеетесь, правда?
Я был полон решимости не позволить миссис Ренни Морган еще раз
поставить меня в дурацкое положение. Это было и впрямь несложно.
- Послушайте, я буду сегодня у вас и съем этот ваш обед. Я приеду в
шесть часов, после того как вы уложите детей спать, я ничего не перепутал?
- Но ни я, ни Джо - мы не хотим, чтобы вы приезжали, если вам самому не
хочется, Джейк. Вы должны...
- Погодите минутку. А почему вы не хотите, чтобы я приезжал, если мне
этого делать не хочется?
-Что?
- Я спросил, почему вы не хотите, чтобы я приезжал, если мне этого
делать не хочется. Видите ли, единственным вашим основанием для отказа от
обычая выжидать должный промежуток времени между визитами была бы следующая
позиция: социальные условности, может, и необходимы для поддержания
стабильности на уровне тех или иных групп, но не являют собой необходимости
абсолютной, и в особых ситуациях - если они препятствуют достижению
поставленных вами целей - вы можете не принимать их в расчет. Другими
словами, вы же собираетесь заполучить меня сегодня к обеду не ради
социальной стабильности, а просто потому, что мы все вроде как этого хотим.
То есть социальная стабильность вас в данном случае не интересует. Затем
предположим, что вашей целью является еще один разговор и у вас есть все
основания предполагать, что я, буде все равно окажусь у вас, приму в нем
участие, вне зависимости от того, хотел я к вам ехать или нет - а что,
большинство гостей так и делают, - и в таком случае вас никак не должно
интересовать, хочется мне к вам ехать или нет, поскольку ваша цель
достигается в любом из вариантов.
- Вы опять надо мной смеетесь.
- Ну уж нет, так просто вам от меня не ускользнуть. Дело не в том,
смеюсь я над вами или нет. Вы уходите от вопроса.
Тишина.
- В общем, так: я приезжаю на обед к шести часам, хочу я того или нет,
и если к этому времени у вас не будет готов ответ на мой последний довод, я
все скажу Джо.
- Дети ложатся в половине седьмого, - сказала Ренни с едва заметною
ноткой обиды в голосе и повесила трубку. Я отправился обратно в кресло и
качался еще полных сорок пять минут. Время от времени я улыбался, сам не
знаю чему - никакого конкретного чувства эти улыбки не выражали. Я просто
несколько раз себя на этом ловил, вроде как в тех случаях, когда,
прогуливаясь в одиночестве, я часто ловил себя на том. что повторяю
рассудительнейшим тоном и не соблюдая при этом никакого ритма: Пепси-кола в
точку бьет; двенадцать унций; вам везет, - сопровождая движение губ
наморщиванием лба, застенчивым эдаким подергиванием уголка рта и, время от
времени, быстрым движением правой руки. Прохожие часто принимали меня за
человека, с головой ушедшего в решение серьезнейших проблем, и порой, когда
я оглядывался на кого-нибудь из них, прошедших мимо, я и его ловил на
вороватом быстром пассе правой рукой - он пробовал жест на вкус. В
пятнадцать минут пятого позвонил доктор Шотт и подтвердил мое зачисление в
штат Государственного учительского колледжа Вайкомико на должность
преподавателя грамматики и основ композиции с начальным жалованьем 3200
долларов в год.
- Мы, знаете ли, - сказал он, - не платим столько, сколько платят в
больших университетах! Просто не можем себе этого позволить! Но это не
означает, что мы берем на работу кого угодно! У нас тут, честно говоря,
нечто вроде закрытого клуба, и мы приняли вас на работу, потому что - нам
кажется - вы разделяете наши чувства насчет важности нашего труда!
Я заверил его в том, что да, и в самом деле разделяю, а он меня в том,
что он во мне и не сомневался. Я был не в большом восторге от необходимости
преподавать еще и основы композиции, то бишь сочинения - в мои планы входила
одна лишь предписательная грамматика, - но Доктор велел мне найти работу, и
я решил соглашаться на все.
К дому Морганов я подъехал в половине шестого, безо всякой видимой на
то причины. День все-таки обрел свою погоду, я был покладист и тих. На
лужайке перед домом Джо и Ренни лениво перебрасывались футбольным мячом,
хотя, по правде говоря, было жарковато. Увидев меня, они не выказали особого
удивления,
- наоборот, даже обрадовались и пригласили присоединиться.
- Да нет, спасибо, - сказал я и пошел туда, где оба их сына, одному
было три, другому четыре, бросали свою собственную маленькую футбольную дыню
с соответствующим возрасту умением. Я сел на травку и стал на всех на них
смотреть.
- Если вам показалось, что вы меня задели сегодня по телефону, не
обращайте внимания, Джейк, - жизнерадостно крикнула мне Ренни между пасами.
- Не обращайте внимания на то, что я могу наговорить по телефону, -
ответил я. - Я вообще не умею разговаривать по телефону.
До сих пор я не видел женщины, которая умела бы правильно поймать и
бросить футбольный мяч, - Ренни Морган была первым и единственным
исключением. Она вообще-то была существо достаточно неуклюжее, однако стоило
делу дойти до любого рода серьезной физической нагрузки, в ней откуда-то
сами собой являлись свобода и даже своеобразная грация. Она ловила и
передавала мяч тем же самым манером, с той же быстротой и точностью, с
какими делал бы все это тренированный мужчина.
- Ну что, насчет сказанного не передумали? - спросил Джо, следя глазами
за мячом.
- Я даже и не помню, что я там такого сказал.
- В самом деле? А вот Ренни запомнила весь разговор, слово в слово. Вы
и вправду не помните или просто не хотите ставить ее в неловкое положение?
- Я и вправду ничего не помню, - сказал я и даже сам почти в это
поверил.
- Я уже усвоил, что неловкие ситуации - не по вашей части. Я просто
никогда не помню доводов, моих собственных или чьих-то еще. Запоминаю
выводы, а не доводы.
Это наблюдение, которое мне самому показалось достаточно
привлекательным, Джо почему-то не понравилось. Он потерял интерес к
разговору и принялся объяснять старшему сыну, как правильней держать мяч. И
тихим голосом наговоренный совет отца мальчик выслушал так, как если бы с
ним говорил сам Кнут Рокне ; Джо проследил, чтобы он три раза правильно
бросил мяч, и только потом повернулся к нам.
- Держи, Джейк, - сказал он и бросил мне мяч. - Почему бы вам с Ренни
не покидать еще немного, пока я займусь обедом, а потом бы мы чего-нибудь
выпили. Зачем дожидаться половины седьмого, раз уж ты все равно здесь.
Я уже сказал чуть раньше, что был в тот вечер покладист и тих. По
собственной воле я бы никак не стал участвовать в игре, но и вставать на
уши, чтобы только отказаться, я бы тоже не стал. Джо ушел в дом,
сопровождаемый по пятам эскортом из мал мала меньше, и следующие двадцать
минут мы с Ренни пуляли друг в дружку мячиком. К счастью - потому что я, как
правило, не люблю выглядеть неумехой - я в футболе не новичок; с Джо мне,
конечно, не равняться, но бросить так же точно, как Ренни, и чтобы мяч на
лету не вихлялся - это было вполне по моим силам. Ей, судя по всему, особо
нечего было мне сказать, мне тоже, так что за эти двадцать минут на лужайке
были слышны: легкий шорох, когда рука толкает мяч, во время перебежек тихое
шуршание пружинящей под ступнями травы, мягкие шлепки приемов и тяжкое наше
дыхание. Ничего приятного в этом не было, неприятного тоже.
Наконец с крылечка нас окликнул Джо, и мы пошли обедать. Морганы
снимали половину первого этажа. В квартире было очень чисто; мебель
исключительно модерновая, в жестком функциональном стиле, и ее было очень
немного. А поскольку комнаты были относительно велики, выглядели они едва ли
не голыми. Ни ковров на деревянных полах, ни занавесок, ни штор на вымытых
до блеска окнах и ни единой мебелюшки сверх необходимого минимума; кушетка,
два шезлонга, две лампы, книжный шкаф и письменный стол в гостиной;
маленький обеденный стол и четыре складных стула на кухне; двухъярусная
кровать, два бюро и рабочий стол со скамейками в единственной спальне,
отведенной под детскую. И стены, и потолки были белые, а потому от лившегося
сквозь поднятые жалюзи солнечного света гостиная буквально сияла. Мне
пришлось прищуриться: в этой комнате, на мой вкус, было слишком много света.
Мы выпили по стакану пива; дети тем временем ушли в ванную, сами там
разделись и сами же, безо всякой посторонней помощи, искупались в ванне,
которую Джо уже успел для них наполнить. Я выразил удивление - такая
самостоятельность в три и в четыре года. Ренни пожала плечами.
- В том, что касается чисто физических навыков, мы их поблажками не
балуем, - признался Джо. - Какого черта, в Новой Гвинее дети учатся плавать
раньше, чем ходить, а в возрасте Джои уже гребут по морю на бамбуковых
бревнах. Мы решили, что чем меньше они будут от нас зависеть, тем лучше мы с
ними поладим.
- Не думайте, что мы их слишком уж заездили, - сказала Ренни. - Нам в
общем-то все равно. Оно как-то само собой выходит.
Эту ее последнюю реплику Джо выслушал с особым интересом.
- Почему ты сказала, что тебе все равно? - спросил он.
Ренни слегка всполошилась, подобного вопроса она явно не ожидала.
- В смысле... я имею в виду в конечном счете. В конечном счете, так или
эдак, не все ли равно, разве нет? Но вот именно здесь и сейчас это
действительно важно, потому что, если они не научатся быть самостоятельными,
нам пройти через весь этот бардак, через который проходит большинство семей,
и мальчики будут зависеть от такого количества всяких костылей и подпорок,
что даже и подумать страшно.
- В конечном счете вообще ничего слишком важного не существует, -
провозгласил Джо. - Но вот то, что важно в данный момент, важно на все сто.
- Я именно это и имела в виду, Джо.
- Что я пытаюсь сказать: мы не должны считать ту или иную ценность
менее реальной оттого, что она не является ценностью абсолютной, поскольку
никаких других нам попросту не дано. Вот что твоя фраза про в общем-то все
равно в действительности означала.
Так, теперь пас Ренни - я наблюдал за ними поверх стакана с пивом, как
если бы то было на лужайке перед домом, - но матч был прерван: звякнул
таймер в кухонной плите. Ренни пошла накрывать на стол, а Джо вытер
мальчиков полотенцем и помог им надеть пижамы: застегивание кнопок на спине,
судя по всему, не входило в список обязательных физических навыков.
- А почему бы вам не приучить их застегивать друг другу кнопки? -
вежливо поинтересовался я. Ренни бросила на меня из кухни несколько
растерянный взгляд
- она как раз раскладывала рис по тарелкам, неловко, потому что ложка
была слишком маленькая, - но Джо с готовностью рассмеялся и расстегнул на
мальчиках пижамы, чтобы они могли поупражняться. Сработало.
Стульев на кухне было только четыре, а потому Ренни, мальчики и я ели
за столом, а Джо - стоя у плиты. Шезлонг у стола все равно бы не встал, а на
то, чтобы съесть порцию отварного риса с креветками и выпить стакан пива,
времени особо много не требовалось. Мальчики - крепенькие пацаны с
наклонностью к хорошим манерам - задавали за столом тон, и им это явно было
не впервой; суеты и шума, как от любых других не слишком заторможенных детей
их возраста, от них хватало, вот только эти были и впрямь куда более ловкими
и умели держать себя в руках. Как только мы закончили есть, они прямиком
отправились в спальню, хотя на улице было еще светло. И больше я их не
слышал.
У Морганов была договоренность с соседями по первому этажу, и если
одной из пар хотелось вдруг вечером пойти прогуляться, они просто открывали
настежь дверь, соединявшую обе квартиры, чтобы слышно было и своих детей, и
соседских. Чем мы и воспользовались, перемыв предварительно тарелки, и пошли
пешком через засеянное клевером поле за домом и через маленькую сосновую
рощицу. Гуляли Морганы весьма энергично, что не слишком отвечало моей
внутренней умиротворенности, но и отказываться составить им компанию мне
тоже не хотелось. Ренни, юная натуралистка, успевала на полном скаку
обращать наше внимание то на травку, то на птичку, то на козявку, а Джо -
скреплять вердиктом точность ее наблюдений. Не могу сказать, что я от этой
прогулки получил удовольствие, хотя Морганы удовольствия получили просто
уйму. Когда мы добежали до финиша, Ренни ушла в дом писать какое-то письмо,
а мы с Джо сели на лужайке в шезлонгах. Разговор у нас, по воле Джо, зашел о
ценностях, раз уж мы начали его чуть раньше.
- Большая часть из того, что ты наговорил Ренни днем по телефону,
отнюдь не лишена смысла. - Джо был непререкаем. - Я рад, что ты с ней
поговорил, и ты правильно сказал, что дело не в том, смеешься ты над ней или
нет. Тут ей еще учиться и учиться. Она слишком болезненно относится к такого
рода вещам.
- Вся в тебя, - сказал я. - Вспомни бойскаутов.
- Да нет, я - совсем другое дело, - и в голосе у него было что-то
такое, от чего пропадало желание настаивать на обратном. - Единственная
причина, по которой я тогда вообще затронул скаутскую тему, в том, что я
решил присмотреться к тебе повнимательней, а слишком уж явное внимание
такого рода обычно мешает сколь-нибудь серьезному разговору. Вот и все.
- Ну и хорошо. - Я предложил ему сигарету, но он, как выяснилось, не
курил.
- Что мне действительно нравится: ты постоянно поддеваешь Ренни, но при
этом, судя по всему, готов воспринимать ее всерьез. Мужчина, который
действительно хотел бы и умел воспринимать женщину всерьез, - большая
редкость, и именно этого Ренни недостает больше, чем чего бы то ни было еще.
- Это, конечно, не мое дело, Джо, - сказал я покладисто и тихо, - но,
будь я Ренни, я бы с лестницы спустил любого, кто бы так настойчиво
заботился о том, что мне необходимо. Ты о ней говоришь, будто она твоя
пациентка.
Он рассмеялся и подтолкнул вверх по переносице очки.
- Наверное, ты прав; но я не нарочно. Когда мы с Ренни поженились, мы
прекрасно отдавали себе отчет, что ни один из нас не станет жить с другим,
если не сможет сохранить к нему полное уважение и доверие. Идти на какие-то
жертвы ради-того-чтоб-семья-не-распалась я не стану, и Ренни тоже. Понятие
брака само по себе никакой особой ценности не представляет.
- А мне показалось, что на свой собственный брак ты смотришь совершенно
иначе, - это было предположение, не более того.
Джо эдак разочарованно на меня прищурился, и я почувствовал, что, будь
на моем месте его жена, ей бы сейчас досталось куда крепче.
- Ты сейчас совершил ту же самую ошибку, что и Ренни, тогда, перед
обедом: если ценность не является самоочевидной, объективной и абсолютной,
значит, она не реальна, - это ложное допущение. Я сказал только, что не
собираюсь абсолютизировать семейные отношения, как и ничто другое вообще. Но
это не означает, что я их не ценю; более того, мне кажется, что мои
отношения с Ренни есть для меня наивысшая в мире ценность. Это означает,
что, если ты отказываешься принимать брак за абсолют, тебе самому приходится
определять условия, при которых он для тебя сохраняет значимость. Ну как?
- Мне нравится, - сказал я вяло.
- Нет, ты со мной согласен или нет?
- Конечно согласен. - И вот так, будучи загнан в угол, я, пожалуй, и
впрямь был с ним согласен - да только жило во мне смутное желание держаться
в стороне от такого рода систематизации, даже если бы сам Господь Бог взял
меня за шкирку и принялся тыкать носом, как оно все есть на самом деле.
- Видишь ли, - сказал Джо, - я не тот человек, который хочет быть женат
во что бы то ни стало; я тебе больше скажу, есть масса условий, при которых
я и вовсе не смог бы терпеть семейной жизни; и одно из моих условий для
сохранения любых отношений, и в первую очередь брачных, такое: стороны
должны принимать друг друга всерьез. Если я время от времени одергиваю Ренни
и говорю ей, что то или иное ее замечание иначе как идиотским не назовешь, и
даже если я иногда откровенно ставлю ей палки в колеса, это все потому, что
я ее уважаю, а для меня уважать - значит не давать поблажек. Поблажки - это,
может быть, очень по-христиански, но я не могу всерьез воспринимать
человека, которого все время нужно гладить по головке. И это единственное,
что меня не устраивает в твоей манере поднимать Ренни на смех: не потому,
что это может задеть ее чувства, а потому, что ты ей делаешь скидки: она,
мол, того, женщина, или еще что-нибудь в этом роде.
- А не кажется тебе, что ты саму эту идею насчет принимай-меня-всерьез
возводишь в абсолют? - спросил я. - Ты ведь хочешь, чтобы вы с Ренни
принимали друг друга всерьез при любых обстоятельствах, или нет?
Данное наблюдение Джо явно понравилось, и, к собственному своему стыду,
я ощутил всплеск необъяснимого счастья: наконец-то мне удалось сказать
что-то, достойное его похвалы.
- Прямо в точку, - он просиял и тут же влез на трибуну. -
Стандартнейший аргумент против таких людей, как я, звучит следующим образом:
любая логика в конце концов необходимо упирается в некую последнюю
окончательность, которая на всю совокупность позволяет смотреть как на
совокупность сугубо относительных величин, сама же эта последняя
окончательность никак не поддается рациональному обоснованию, если мы не
признаем существования абсолютных ценностей. Такого рода окончательности
могут быть внеличностными, вроде "интересов государства", или же сугубо
личными, вроде стремления воспринимать всерьез собственную жену. Как бы то
ни было, если ты вообще собираешься защищать существование этих последних
окончательностей, я думаю, тебе придется рано или поздно назвать их
субъективными. Но их и невозможно объяснить с логической точки зрения; они
относятся к разряду психологических данностей и различны для разных людей.
Есть четыре вещи, которые более всего меня восхищают, - легкая смена тона, -
это единство, гармония, вечность и универсальность. В моей этике самое
большее, на что вообще способен человек, это стоять на своем, быть уверенным
в собственной правоте; я не вижу причин что бы то ни было кому бы то ни было
объяснять; ждать, что кто-то примет твою точку зрения, - причин еще меньше,
и единственное, что человек действительно может, это действовать в
соответствии с ней, поскольку больше-то все равно ничего нет. И спокойно
принимать неизбежные конфликты с людьми или же целыми институтами, которые
также правы со своей точки зрения, вот только сама эта точка зрения отлична
от твоей.
Представь себе, к примеру, что в силу своего характера я жутко ревновал
бы Ренни, - продолжил он. - Конечно, ничего подобного нет и не было, но ты
представь, что это часть моего внутреннего склада, что верность в браке для
меня -одна из данностей, субъективный эквивалент абсолютной истины, одно из
условий, которое я непременно стал бы добавлять к любому этическому
конструкту. Теперь представь, что Ренни мне изменила за моей спиной. С моей
точки зрения, всякие отношения с ней потеряли бы свой raison d'etre, и я,
наверное, просто хлопнул бы дверью, если не застрелил бы ее или сам не
застрелился. Но с общественной точки зрения, например, я все равно был бы
обязан ее содержать, потому что общество, в котором люди по всякому такому
поводу станут хлопать дверью, попросту невозможно. С точки зрения моих
сограждан, я бы должен был платить алименты, и жаловаться на то, что их
точка зрения не совпадает с моей, нет никакого смысла: она и не может
совпадать. Точно так же и государство будет в своем праве, если велит меня
вздернуть или расстрелять за то, что я застрелил свою жену, - как и я был
вправе ее застрелить, понимаешь? Или католическая церковь, будь я католиком
по вероисповеданию, вправе отказать мне в освященной земле для похорон - как
и я был бы вправе совершить самоубийство, если бы супружеская верность была
для меня одной из жизненных данностей. И я был бы полным идиотом, если бы
ждал от мира, что он оправдает меня на том основании, что я в состоянии
внятно объяснить свои поступки.
Потому-то я никогда и не извиняюсь. - Джо, судя по всему, вышел на
финишную прямую. - У меня нет права ждать от тебя или от кого-то еще полного
приятия моих слов или дел - но я всегда могу объяснить каждое мое слово,
каждый мой поступок. Извиняться просто нет смысла, ибо ни одна из позиций в
конечном счете защите не подлежит. Но человек в состоянии действовать
последовательно; он может действовать так, чтобы в случае необходимости
всегда уметь объяснить логику своего поведения. Для меня это важно. Знаешь,
в первый месяц после свадьбы у Ренни была дурацкая такая привычка: стоило
каким-нибудь там друзьям к нам заехать, и она просто места себе не находила,
все извинялась за то, что у нас в доме слишком мало мебели. Она прекрасно
знала, что нам не нужна лишняя мебель, даже если б мы могли ее себе
позволить, но продолжала извиняться перед чужими людьми за то, что у нее
другая точка зрения. И вот в один прекрасный день, когда она извинялась пуще
обычного, я дождался, пока вся компания убудет восвояси, и врезал ей в
челюсть. Вырубил с одного удара. А когда она пришла в себя, очень подробно
ей объяснил, за что и почему я ее ударил. Она заплакала и стала передо мной
извиняться за то, что извинялась перед другими людьми. Пришлось ее еще раз
вырубить.
Ни следа бравады в голосе у Джо, когда он мне это все рассказывал, не
было; как, собственно, и сожаления о случившемся.
- Вся беда в том, Джейк, что чем сложнее становится твоя нравственная
система, тем сильнее должен быть ты сам, чтобы элементарно оставаться на
плаву. И как только ты сделаешь ручкой объективным ценностям, тебе всерьез
придется глядеть в оба и мышцы держать в полной боевой готовности, потому
что теперь, кроме самого себя, тебе не на кого рассчитывать. Тебе
понадобится энергия: и не только твоя собственная, но и, так сказать,
культурная энергия, или пиши пропало. Энергия - вот в чем разница между
американским прагматизмом и французским экзистенциализмом; где еще, черт
побери, кроме Америки, возможен жизнерадостный нигилизм, скажи ради бога?
Наверное, бить Ренни было жестоко, но это был своего рода момент кризиса.
Кроме того, она ведь извиняться-то перестала.
- Понятно, - сказал я.
Теперь: очень может быть, что Джо столь долгой и связной речи в
одночасье и не произносил; я только уверен, что в ходе вечера он все это так
или иначе сказал, а я - здесь и сейчас - изложил в форме единого монолога,
дабы соблюсти некие условности, проиллюстрировать природу его ученых штудий
и заодно добавить штрих-другой к его портрету. Я все это выслушал покладисто
и тихо; но, хотя и сам я при случае был не прочь высказать пару схожих
мыслей (частности притом предпочитая честности), возражения противу чуть не
каждой им сказанной фразы вскипали во мне ежеминутно. Однако я ни в коем
случае не взялся бы утверждать, что он при желании не мог бы моих аргументов
опровергнуть - да я и сам бы сумел, наверное, сделать это не хуже. Как
обычно в тех случаях, когда я сталкивался с по-настоящему продуманной и ясно
изложенной позицией, я был склонен к формальному - на чисто понятийном
уровне - ее принятию, поскольку все равно не мог противопоставить ей
собственной, столь же взвешенной. В подобных ситуациях я обыкновенно
прибегал к тому, что в психологии носит название "недирективных техник": я
говорил просто "Да?" или "Понятно", и - куда вывезет.
Но история о том, как Ренни впервые столкнулась с философией
морганизма, и о той неопровержимой системе доказательств, которую
задействовал Джо, чтобы открыть ей глаза на истинную суть привычки
извиняться, меня заинтриговала. Она ясно свидетельствовала, что
философствование для мистера Моргана не есть игра; что свои умозаключения он
проводит в жизнь недрогнувшей рукой; и Ренни сразу стала отчего-то фигурой
более занятной. Я даже осмелюсь утверждать, что этот маленький анекдот
именно и заставил меня согласиться на предложение, сделанное Джо чуть позже,
когда Ренни вышла к нам на лужайку.
- Джейк, а вы любите ездить верхом? - спросила между делом Ренни.
- Никогда раньше не пробовал.
- Да что вы, это же такой кайф; вам обязательно надо попробовать - как-
нибудь со мной
Я поднял брови.
- Да, мне кажется, начать лучше именно с этого, а уже потом перейти к
лошадям.
Ренни хихикнула и качнула головой; Джо рассмеялся в голос, но, как мне
показалось, без особого энтузиазма. А потом я увидел, как морщины на его
челе разгладились.
- Слушай, а ведь неплохая идея! - воскликнул он, обращаясь к Ренни. -
Научи Джейка ездить верхом! - Он повернулся ко мне. - Родители Ренни держат
на ферме, тут, совсем неподалеку, скаковых лошадей; у меня времени на
прогулки верхом считай что нет, а Ренни терпеть не может ездить одна. Я
занят с утра до вечера, начитываю материал, пока не начались занятия. Почему
бы Ренни тебя не поучить - соглашайся. У Ренни будет возможность побольше
времени проводить на свежем воздухе, а заодно и наговоритесь вволю.
Внезапно вспыхнувший в Джо энтузиазм несколько меня шокировал, как и
откровенно дурной тон, - то, что разговоры со мной пойдут Ренни на пользу,
подразумевалось само собой. И я получил удовольствие весьма
предосудительного свойства, когда заметил, что и Ренни, в свою очередь,
недобро эдак прищурилась: муж явно не настолько еще ее выдрессировал, чтобы
его непосредственность время от времени не действовала ей на нервы, хотя она
тщательнейшим образом постаралась скрыть свое неудовольствие от Джо.
- Что ты по этому поводу думаешь? - он от нее отставать не собирался.
- Я думаю, идея просто грандиозная, если, конечно, Джейк согласится,
чтобы я его учила, - быстро ответила Ренни.
- А ты согласен? - спросил у меня Джо. Я пожал плечами.
- Да мне, в общем, все равно.
- Ну, что ж, если тебе все равно, а мы с Ренни за, значит,
договорились, - рассмеялся Джо. - Короче говоря, хочется тебе этого или нет,
вопрос решен, если ты не собираешься отказываться наотрез, вроде как с этим
обедом!
Мы усмехнулись, переглянулись и оставили тему, потому как Джо со
счастливейшей из мин принялся растолковывать мне, что мое утверждение (по
телефону, насчет прибытия на обед вне зависимости от того, хочу я этого или
нет) по сути своей нелогично.
- Если бы ты не сбил Ренни с толку этим своим подначиванием, она бы
тебе сказала, - он улыбнулся, - что единственным достоверным критерием
человеческих желаний являются поступки - конечно, говоря в прошедшем
времени: если человек что-то сделал, значит, именно это он сделать и хотел.
- То есть?
- Разве не понятно? - спросила меня Ренни, а Джо откинулся в шезлонге и
расслабился. - Суть в том, что у человека могут возникнуть самые
разноречивые желания или нежелания - ну, скажем, нежелание ехать к нам на
обед и нежелание нас обидеть. Но раз уж ты все-таки приехал, значит, второе
было сильней, чем первое: при прочих равных ты бы к нам не поехал, но прочих
равных не бывает никогда, и тебе дешевле было с нами отобедать, чем обидеть
нас отказом. И ты приехал
- случилось именно то, чего ты к конечном счете хотел сам. Тебе не
следовало говорить, что ты пообедаешь с нами, хочешь ты этого или нет, тебе
следовало бы сказать, что ты пообедаешь с нами, если желание ехать пересилит
в тебе желание не ехать.
- Это вроде как сложить плюс сто и минус девяносто девять, - сказал
Джо.
- В ответе получаешь плюс пшик, но все-таки плюс. Вот тебе еще одна
причина, по которой глупо извиняться за сделанное тобой - на том основании,
что ты этого делать не хотел; раз сделал, значит, хотел сделать. Об этом
важно вспоминать почаще, особенно если ты преподаешь историю.
Я заметил, как покраснела - едва заметно - Ренни при упоминании об
извинениях.
- Ммм, - ответил я Джо, на самый что ни есть недирективный манер.
Глава пятая
Неловкая сила Ренни привлекала меня
Неловкая сила Ренни привлекала меня в течение нескольких недель,
последовавших за обедом из креветок, риса, пива и ценностей, которым меня
угостили Морганы. Была неловкость физическая, была неловкость речевая -
Ренни могла споткнуться на ровном месте, могла и сморозить незаметно для
себя нечто несусветное, - и мне было любопытно, от чего это в ней: от
врожденной дубоватости или от силы, природной и лишенной грации.
По крайней мере, в самом начале наших тренировок я думал о ней именно
так. Я смотрел на нее свысока, я был исследователь, а она - предмет
исследования, но высокомерен я не был и к любопытству примешивал изрядную
долю симпатии. Да и чувство превосходства пришлось как нельзя более кстати и
помогло мне с честью одолеть первый этап обучения, иначе, боюсь, я просто
махнул бы на все рукой. Страшила меня не работа, а неизбежное при овладении
чем-то новым состояние дискомфорта, дурацкое мироощущение новичка, салаги, и
вряд ли я когда-нибудь научился бы ездить на лошади (гипертрофированным
интересом к данному виду спорта я и раньше не страдал), если бы эти особого
рода любопытство и особого рода чувство превосходства не уравновешивали
уязвленной гордости.
Ренни была великолепной наездницей и отменным учителем. Выезжали мы
обыкновенно по утрам, довольно рано, иногда после ужина, и делали это каждый
день, если дождь не стоял стеной. Я подруливал к дому Морганов в половине
восьмого или в восемь, а то и раньше, и садился с ними завтракать; потом Джо
принимался за дневную норму книг и конспектов, а Ренни, мальчики и я делали
еще четыре мили до фермы. Миссис Макмэхон, мать Ренни, брала на себя детей,
а мы отправлялись кататься. Она ездила на горячем мышастом жеребце-пятилетке
пятнадцати ладоней в холке (ее характеристика), по имени Том Браун; мне
досталась гнедая кобыла Сюзи, семи лет от роду, с белым пятном на морде,
шестнадцати ладоней, которую и Ренни и ее отец в один голос провозгласили
покладистой, хотя мне она показалась весьма норовистой. Отец Ренни держал
эту пару для собственного удовольствия, но выгулять их как следует время у
него выдавалось нечасто, так что идея Джо и ему пришлась по вкусу. Первое,
что он сказал, когда увидел нас в надлежащей сбруе (Ренни настояла, чтобы я
купил себе хлопчатобумажные галифе и специальные сапоги), было: "Н-да, Рен,
я вижу, Джо приглядел тебе компаньона!"
- Это Джейк Хорнер, па, - отрывисто сказала Ренни. - Я буду учить его
верховой езде. - Ей показалось, что отец выдал мне что-то, о чем мне вовсе
не обязательно было знать, а именно, что идея у Джо родилась не спонтанно, а
была продумана заранее, - и сама эта мысль сделала ее еще более неловкой.
Она тут же ушла на выгон, где паслись обе лошади, оставив нас с мистером
Макмэхоном обмениваться рукопожатиями и любезностями по нашему собственному
усмотрению.
Нет нужды входить в подробности процесса обучения: это и не слишком
интересно, и мало что может добавить к написанному мной портрету Ренни. Едва
ли не единственная деталь, которая была мне известна до начала наших
занятий: на лошадь садятся с "ближнего", то бишь левого бока; и даже этот
крошечный параграф лошадиного устава, как выяснилось, действовал не всегда.
Меня посвятили в тайну мундштуков и недоуздков, трензелей и цепок, уздечек и
шенкелей, а также аллюров со всеми их разновидностями. Я прошел через все
обычные ошибки начинающих наездников - висел на стременах, цеплял ногами,
откидывался в седле - и понемногу свел их на нет. То обстоятельство, что я
поначалу до судорог боялся свою зверюгу, к делу не относится, потому что я
ни при каких обстоятельствах не выказал бы страха перед Ренни.
Сама она была "сильной" наездницей - шенкелями орудовала по полной
программе, и склонный к импровизациям Том Браун ходил у нее как шелковый,
-однако большая часть ее отрывистых рекомендаций была направлена как раз на
то, чтоб я ими не злоупотреблял.
- Перестань стесывать ей бока, - бросала она мне на ходу. - Ты пятками
даешь ей понять, чтобы она шла быстрее, и сам же ее сдерживаешь, руками.
Час за часом я практиковался в езде шагом, рысью или мелким галопом
(обе лошади были трехаллюрные), без седла или без поводьев. Я усвоил, как
вести в поводу лошадь, которой нужно совсем в другую сторону; как
предугадать заранее, что вот сейчас она шарахнется вбок, или вскинется, или
понесет, и сделать так, чтобы этого не произошло; как ее седлать, и
взнуздывать, и чистить.
У Сюзи, моей кобылы, была дурная привычка кусать меня, когда я
подтягивал подпругу.
- Дай ей как следует по носу, - велела мне Ренни, - а в следующий раз
держи ее левой рукой покрепче за холку, и она не станет вертеть головой куда
не надо.
Том Браун, ее жеребец, имел обыкновение высоко вскидывать задом два или
три раза, как только его выводили из стойла. Однажды, когда он именно так и
сделал, я пришел в ужас, увидев, что Ренни откинулась в седле так далеко,
как только позволяли поводья, покуда Том не потерял равновесия и не начал,
молотя копытами воздух, с испуганным ржанием падать через спину навзничь.
Ренни пулей вылетела из седла и успела уйти из опасной зоны буквально за
секунду до того, как тысяча сто фунтов конского веса грохнулись оземь; она
поймала поводья прежде, чем Том успел встать на ноги, и успокоила его
буквально в несколько секунд, нашептывая ему что-то на ухо.
- Будет ему урок, - усмехнулась она. Но:
- Ты сам виноват, - мне, когда Сюзи выкинула как-то раз со мной ту же
самую штуку. - Она знает, что ты еще только учишься. Не тушируй ты ее,
Христа ради; она станет вести себя лучше, когда ты как следует научишься ею
управлять.
И слава богу, потому что, если бы Ренни дала мне понять, что Сюзи
требуется тот же урок, что и Тому, я бы из чистой гордыни попытался
повторить ее подвиг. Меня вообще нетрудно испугать; я по сути своей человек
весьма робкий, вот только тщеславие чаще всего заставляет меня об этом
забыть.
Короче говоря, мало-помалу я стал неплохим лошадником и даже научился
свободно чувствовать себя в седле, но вот энтузиаст конного спорта из меня
никак не получался. Овчинка была что надо, но выделки все равно не стоила.
Мы с Ренни изъездили за август большую часть округи; выглядело это следующим
образом: час-полтора в седле, потом отдых минут на пятнадцать-двадцать и к
дому. К тому времени как мы успевали расседлать, вычистить и накормить
лошадей, переваливало за полдень: мы забирали мальчиков, ехали назад в
Вайкомико, к позднему ленчу, за которым Джо, опухший от книжек, расспрашивал
меня или Ренни о моих успехах.
Но начал-то я с неловкой силы Ренни. В седле, где есть свои устоявшиеся
и - при всем том - вполне разумные правила посадки для каждой конкретной
минуты времени, одно удовольствие было смотреть на ее сильное, немного
тяжеловатое тело, как оно контролирует каждое движение идущей шагом лошади
или посылает ее рысью, - прямое, свободное, на скулах от ветра румянец,
сияют карие глаза, блестят на солнце коротко стриженные светлые волосы.
Тогда она бывала даже и красива, сильной и динамичной красотой. Но
управляться с собственным телом в тех ситуациях, для которых не существовало
жестких правил, ей было куда как трудно. На ходу ее постоянно тянуло вперед.
А если она просто стояла, то не знала, куда девать руки, и к тому же имела
обыкновение переносить весь свой вес на одну ногу, а другую на нелепый
какой-то манер отставлять в сторону. Во время кратких наших остановок, когда
мы просто сидели и курили, она была совершенно лишена не то что стиля, но
элементарной грации: она бухалась на землю мешком и ни минуты не сидела
спокойно, все ерзала на месте. Мне кажется, осознание этой своей неловкости,
неумения владеть собственным телом и провоцировало ее во время наших с ней
прогулок говорить свободнее и откровенней, чем обычно, потому как Морганы,
оба, особой тягой к задушевным излияниям в общем-то не страдали, а Ренни в
присутствии Джо и вовсе старалась помалкивать. Но в августовские эти утра мы
наговорились вволю - если программа, спланированная Джо, в чем и преуспела,
так именно в данной части, - и свойственная Ренни манера говорить являла мне
порой все ту же неловкую силу.
Чаше всего мы ехали к небольшой речушке, протекавшей через сосновую
рощу милях в девяти от фермы. Там можно было в жаркие дни напоить лошадей,
да мы и сами зачастую надевали под кавалерийскую нашу сбрую купальные
костюмы, потом, добравшись до места, делали короткий заплыв, а потом весьма
благопристойно переодевались в лесу, мальчики направо, девочки налево. Место
мне нравилось: речушка была, во-первых, чистая, а во-вторых, уютная до
чрезвычайности, затененная соснами, которые к тому же выстлали землю мягким,
скользящим под ногою слоем бурых иголок. Я сказал как-то Ренни, жаль, мол,
что Джо тут с нами нет, то-то бы он порадовался.
- Перестань говорить глупости, - сказала она, слегка нахмурившись.
- Всякая вежливость умом не блещет, - улыбнулся я. - А мне из чистой
вежливости его жаль: роется, бедняга, в своих книгах, пока мы носимся верхом
и плещемся в реке.
- Ему об этом лучше не говори; он терпеть не может жалости.
- Ну и глупо с его стороны, а, как ты считаешь? - я постарался сказать
это как можно мягче. - Смешной он парень, Джо.
- Что ты имеешь в виду? - Мы отдыхали после заплыва; я, лениво
раскинувшись, лежал на спине под деревом у самой воды, пожевывал зеленую
сосновую иголку и щурился на привязанных неподалеку Сюзи и Тома Брауна.
Ренни, которая несколько минут назад мешком плюхнулась под то же дерево и
закурила, привстала теперь и воззрилась на меня едва ли не в священном
трепете. - Да как только тебе в голову пришло назвать Джо глупым?
- Тебя интересует способ, которым эта мысль пришла мне в голову, или
то, почему она пришла в голову только мне?
- Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду: как ты мог назвать Джо
глупым? Господи ты боже мой!
- Ага, - рассмеялся я. - А что может быть глупее, чем расстраиваться,
когда с тобой пытаются быть вежливым. Если мне и впрямь его жаль, так это
мое дело, а не его; а если я просто говорю, что мне его жаль, из чистой
вежливости, тем меньше поводов для беспокойства, потому как это не более чем
сотрясение воздуха.
- Но само это сотрясение воздуха разве не абсурдно?
- Естественно. Но с какого такого потолка вы с Джо взяли мысль, что
если та или иная вещь абсурдна, ей не должно быть места под солнцем? Вот уж
глупость очевидная. И, с этой точки зрения, ничего глупее попытки жить
сообразно с раз и навсегда выбранной логикой и выдумать-то невозможно.
Признаюсь заранее, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что и как Джо
мог бы мне на все на это ответить; позвольте первым признать непрозрачность,
нелогичность моей системы аргументов. Моей целью было не доказательство
доктрин, а наблюдение Ренни. А Ренни будто громом поразило.
- Ты шутишь, Джейк! Ведь ты же не серьезно?
- И, бог ты мой, что вообще может быть глупее мысли о двух людях под
одной крышей, которые оба именно так и живут!
Ренни вскочила. Такие же лица были, наверное, у афинян в то утро, когда
они обнаружили, что Алкивиад испакостил всех в городе мраморных богов до
единого. Немой ужас.
- Да сядь ты, - рассмеялся я; ее оцепенение и впрямь меня развеселило.
- Видишь ли, Ренни, все дело в том, что любая позиция с этой точки зрения
может выглядеть абсолютно идиотской, и чем она последовательней, тем более
идиотской будет казаться. Она вовсе не глупа с точки зрения Джо, потому что
позволяет ему достичь своих целей, каковы бы они ни были. Но, честное слово,
я боюсь, что он и от прочих разных ждет, когда же они наконец выстроятся ему
в затылок.
- Неправда! - выкрикнула Ренни. - Все наоборот!
- А почему как-то раз он тебя ударил за то, что ты извинялась - то
есть, точнее, два раза ударил. Просто так, чтобы не потерять боксерской
формы? И почему ты боишься сказать ему, что тебе его жаль, даже если тебе
его действительно жаль?
Я спросил об этом безо всякого желания сделать ей больно, обычная
провокация, но тут, к немалому моему удивлению, Ренни вдруг разрыдалась.
- Тихо, тихо! - сказал я мягко. - Извини меня, пожалуйста, Ренни, я не
хотел тебя задеть. - Я взял ее за руку, и она вздрогнула, как будто я тоже
ее ударил. - Эй, мне правда очень жаль, ну прости ты меня, ради бога.
- Джейк, прекрати! - еще один приступ рыданий, и я усвоил, что мотание
головой с зажмуренными накрепко глазами используется для выражения не только
радости, но и горя, причем горе получалось убедительней. Немного придя в
себя, она спросила: - Тебе, конечно, наша семья кажется очень странной,
правда?
- Просто до чертиков, я в жизни еще такого не видал, - с радостью
признался я. - Но честное слово, это вам не в укор.
- Но ты считаешь, что я полный нуль, ведь так?
Н-да. Что-то во мне отозвалось, дернулось в ответ на сей не слишком, в
общем, трогательный вопрос.
- Я не знаю, Ренни. А как тебе самой кажется?
Ренни начала отвечать, и ответ ее обернулся в конце концов историей их
с Джо союза. Ее лицо - начнем с того, что лицо у нее было довольно широкое,
- покраснело, глаза распухли от слез, и будь я настроен чуть более
критически, мне, пожалуй, было бы не слишком приятно здесь и сейчас на него
смотреть, но так уж получилось, что она сорвалась, а меня это каким-то
образом задело, и странная симпатия к ней, возникшая с той самой минуты,
когда я впервые услышал о том, как Джо ее нокаутировал, - симпатия, которая
не имела ничего общего с абстрактным сочувствием к нелегкой женской доле, -
ожила и дергала за ниточки. И эту симпатию я наблюдал теперь с чувством
легкого изумления из некой иной, удаленной точки собственной моей души, как
и то обстоятельство, что мне не было неприятно смотреть на зареванное,
скомканное лицо Ренни. Вот что она мне рассказала, в сокращенном и
исправленном для издательских целей виде.
- Знаешь, я жила как в тумане, в полном тумане со дня моего рождения и
до тех пор, пока не встретила Джо, - сказала она. - На меня обращали
внимание и все такое, но, клянусь тебе, я как будто проспала всю школу и
весь колледж впридачу. Меня ничто особенно не интересовало, я ни о чем не
думала, и даже сделать хоть что-то мне, собственно, и в голову не приходило
- даже радости от жизни не было никакой. Я просто спала себе и спала, как
большой такой пузырь сна. А если и задумывалась время от времени о себе, то
мне казалось, что я живу по возможностям и по средствам, потому что уж
чем-чем, а самоедством я никогда не занималась.
- Звучит чудесно, - сказал я, не слишком искренне, потому что звучало,
конечно же, банальней некуда. И интересно мне было только по одной причине:
картинка отвечала образу той закусившей удила лошадки, которая, как мне
кажется, проглядывала порою в Ренни.
- Да ну тебя, - Ренни было не до любезностей. - Ничего во мне не было,
чудесного или еще какого, вообще ничего. После колледжа я отправилась в
Нью-Йорк, просто потому, что моя соседка по комнате там уже нашла работу и
хотела, чтобы я составила ей компанию, вот там-то я и встретила Джо - он был
тогда в Колумбийском, в магистратуре. Мы стали встречаться, не очень часто:
я была от него не в восторге, да и во мне он вряд ли мог что-нибудь найти. А
потом однажды вечером он ухмыльнулся мне в лицо и сказал, что больше никуда
со мной ходить не будет. Я спросила почему, и он ответил: "Ты только не
думай, что я тебя шантажирую; я просто не вижу больше в этом никакого
смысла". Я сказала: "Это все потому, что я с тобой не сплю?" А он мне и
говорит: "Если бы речь шла об этом, я первым делом завел бы себе
какую-нибудь девочку-пуэрториканку и не тратил на тебя время".
- А он и впрямь не дурак, - заметил я.
- Он сказал, что просто не видит нужды общаться с женщиной: общение для
него было прежде всего связано со взаимопониманием на всех возможных
уровнях, а секс - это секс, я же не могла дать ни того ни другого. Причем,
поверь
