--------------------
Michael Frayn. The Tin Men (1965).
Пер. - Н.Евдокимова.
HarryFan SF&F Laboratory: FIDO 2:463/2.5
--------------------
1
В Объединенной телестудии высоко ценили так называемую "широту
обзора", и из председательских апартаментов на самой макушке башни,
венчающей От-Билдинг, обзор в любом направлении был настолько широк,
насколько позволяло марево промышленных испарений. На окнах апартаментов
шторы узорчатого полотна, залитые светом скрытых прожекторов, неустанно
колыхались от легкого весеннего дуновения скрытых вентиляторов,
согревались скрытыми электрокаминами и освежались скрытыми кондиционерами.
С обезоруживающей наивностью шторы терлись о жардиньерки драгоценного
африканского дерева, где росли тропические цветы, безотказно орошаемые
невидимыми глазу увлажнителями. По стенам были развешаны полотна Риопелли,
Поллока, де Стаэля, Ротко и председательского племянника; в приемной
сидели два ведущих режиссера, один продюсер-координатор, два
режиссера-оператора и три ассистента режиссера, еще два с половиной часа
назад вызванные к председателю на срочное совещание и с тех пор ожидающие
аудиенции. (На круг каждый час их ожидания обходился председателю и прочим
акционерам в 24 фунта стерлингов.)
У председателя шло совещание. Об этом событии всю Объединенную
телестудию оповестили светящиеся экранчики. "У Р._П. совещание", -
сверкали они повсюду, куда ни повернешься, и везде - в холле, в гараже, в
столовой - можно было оценить новость по достоинству. Один такой экранчик
на радость собравшимся высокооплачиваемым сотрудникам мерцал и в приемной
председателя. Из своего закутка выпорхнула председательская секретарша и
шестой раз не без тайного злорадства окинула всех взглядом.
- Пойду опять напомню Эр-Пэ, что вы здесь, - сказала она любезно.
Она тихонько постучалась в председательскую дверь и нырнула внутрь.
По кабинету, заложив руки за спину, медленно выписывал круги Ротемир
Пошлак; в струящемся из окон солнечном свете мягко поблескивала его
изысканно седая шевелюра.
- Эр-Пэ! - обратилась к нему секретарша. Не удостоив ее взглядом, не
повернув головы, мистер Пошлак высвободил из-за спины руку и знаком
приказал секретарше удалиться. Он совещался с сэром Прествиком Ныттингом,
действительным членом правления Объединенной телестудии, ответственным за
общественную, общечеловеческую и культурную стороны дела. Сэр Прествик,
маленький, грустный, вялый, сидел посреди кабинета в мягком вертящемся
кресле и наподобие подсолнуха медленно обращался вокруг собственной оси,
чтобы все время оставаться лицом к председателю.
Мистер Пошлак остановился и рассеянно колупнул на картине Поллока
густо наложенную краску.
- Еще одно, - сказал он. - Кто у нас сейчас ставит "Обхохочешься"?
- Корбишли, - ответил сэр Прествик.
- Ага. Так вот, ступайте к нашему другу Корбишли и сообщите ему, что
вчера во время вечерней передачи у лорда Мимолея галстук сбился под самое
ухо.
- Сообщу, Эр-Пэ.
- Разъясните, что я не критикую ни техническую, ни художественную
сторону спектакля.
- Ни техническую, ни художественную сторону.
- Я не прикидываюсь настолько компетентным, чтобы критиковать эти
стороны наших постановок. До сих пор не прикидывался и вряд ли
когда-нибудь начну. Я знаю свои возможности, Прествик. У меня под рукой
достаточно специалистов, чтобы судить, выдерживают ли наши постановки
конкуренцию с точки зрения технической, художественной и моральной. Этим
специалистам я целиком и полностью доверяю. Сообщите это Корбишли.
- Не премину, Эр-Пэ.
- Но если у мужчины галстук сбился на сторону или у женщины
высунулась бретелька, то в этом я разбираюсь. И в нашей постановке такого
не потерплю.
- Совершенно согласен, Эр-Пэ.
- На мелочи у меня глаз наметан, Прествик, глаз наметан на мелочи.
- Безусловно, Эр-Пэ.
- Я не прикидываюсь специалистом в области телевидения. Я не
прикидываюсь, будто много смыслю в торговле или финансах. Но я
категорически утверждаю, что на мелочи у меня глаз наметан.
- На мелочи глаз наметан.
- Вот тайна успешного руководства, Прествик. Следите за мелочами, а
крупное само за себя постоит.
- За себя постоит. Точно.
- По-моему, сотрудники меня за это уважают, а по-вашему?
- Конечно уважают, Эр-Пэ.
- По-моему, тоже. По-моему, тоже.
Мистер Пошлак умолк и пригладил великолепную седую шевелюру. Такая
операция помогала ему думать, а в этот процесс он верил свято. Как-то раз
он даже сказал сэру Прествику:
- Если бы меня попросили дать в одном слове наставление юношеству, вы
знаете, Прествик, какое это было бы слово?
- Какое? - спросил тогда сэр Прествик.
- Думайте, Прествик. Думайте.
- Не знаю, Эр-Пэ. Мелочи?
- Нет, Прествик. Думайте.
- Э-э... смелость?
- Да нет же. Думайте.
- Ума не приложу, Эр-Пэ. Дерзание?
- Ради всего святого, Прествик, что с вами творится? Думайте!
- Принципиальность? Верность? Руководство?
- Думайте, Прествик! Думайте, думайте, думайте, думайте!
Когда произошел этот разговор? Кажется, когда у сэра Прествика
предпоследний раз обострилась язва двенадцатиперстной.
- Так кто же у нас сейчас ставит "Обхохочешься"? - спросил
обстоятельный мистер Пошлак.
- Корбишли, Эр-Пэ.
- Ах, Корбишли. Так сообщите ему, Прествик, ладно?
Сэр Прествик черкнул в блокноте "Сообщить Корбишли", и полностью его
заметки по обсуждаемому вопросу выглядели теперь так: "Сообщить Корбишли.
Сообщить Корбишли. Сообщить Корбишли". Едва слышный стон украдкой вырвался
из-под его усов. Сэр Прествик был несчастен.
Его назначили в правление Объединенной телестудии после того, как он
получил титул баронета за заслуги перед Англией в области общественных
сношений; заслуги состояли в том, что из всех специалистов по общественным
сношениям к моменту раздачи наград удалось найти одного-единственного
деятеля, который не вел себя предосудительно с моральной точки зрения, так
как лежал под наркозом в больнице; это и был Прествик. Для начала его
сделали ответственным за общественные сношения. Но оказалось, что
общественные сношения неразрывно связаны с культурными, то есть с
отношением мистера Пошлака к культуре, а культурные сношения незаметно
переходили в общечеловеческие, то есть в отношение мистера Пошлака ко
всему человечеству, кроме общественности, которая подпадает под сношения
общественные. От напряженной работы сэр Прествик буквально таял на глазах.
- И еще одно, - сказал мистер Пошлак. - Сегодня утром в кабине лифта
я насчитал пять окурков и четыре спички. Что вы об этом думаете?
- Должно быть кто-то прикурил от зажигалки, Эр-Пэ, - ответил сэр
Прествик.
Мистер Пошлак остановился как громом пораженный и смерил сэра
Прествика глазом, наметанным на мелочи.
- У вас что, живот болит, Прествик?
- Да собственно, знаете, Эр-Пэ...
- Если вам трудно работать, так и скажите. Всегда могу обойтись
собственными силами.
- Я вполне здоров, Эр-Пэ.
- Налейте себе стакан минеральной. Возьмите печенья. Не стесняйтесь.
Сэр Прествик вскочил и устремился к стенному шкафу, рядом с которым
стоял мистер Пошлак.
- Налейте и мне стаканчик, - сказал мистер Пошлак. - На чем я
остановился? Ах да, на пяти окурках и четырех горелых спичках в лифте.
Разошлите по всем отделам меморандум с подробным перечнем найденного и
напомните всем сотрудникам, что лифтами пользуются посетители, и у них
впечатление об Объединенной телестудии вполне может сложиться на базе
того, что они увидят на полу.
- Что они увидят на полу. Записал, Эр-Пэ, - откликнулся сэр Прествик,
тщетно пытаясь налить минеральной и одновременно сделать пометки в
блокноте.
- Взовите к самым светлым сторонам их души.
- Помечу себе, Эр-Пэ.
- Всегда и везде, Прествик, надо взывать к самым светлым сторонам
души сотрудников. Они у них есть, надо только иметь смелость в это
поверить. Вот один из краеугольных камней здравого руководства.
- Самые светлые стороны... именно.
- Всегда обращайтесь с другими так, как хочешь, чтобы обращались с
тобой, даже если это последний швейцар.
- Делай другому то, чего желал бы себе.
- Это здравые общечеловеческие отношения. Это здравый бизнес. Это
здравая этика.
- Несомненно, Эр-Пэ.
Мистер Пошлак помедлил, затем пригладил шевелюру - сделал ей то, чего
желал бы себе.
- Кстати, об этике, - сказал он. - Кажется, мы где-то строим новый
отдел этики для какого-то теологического колледжа?
- Для научно-исследовательского института автоматики, - чуть оживился
сэр Прествик.
- Да, что-то в этом роде.
- Я надеялся, что мы выкроим время потолковать об этом, Эр-Пэ, ведь у
меня недурная новость. Они там пригласили на открытие королеву.
- В самом деле?
- Так говорят, Эр-Пэ.
- Хорошо, Прествик, хорошо. Очень хорошо. Налейте себе еще стаканчик
минеральной.
Мистер Пошлак погрузился в раздумье, примечательное широтой обзора.
- Как это они ухитрились? - спросил он.
- Не знаю, Эр-Пэ.
- Интересно, как они ухитрились. Насколько мне помнится, вам не
удалось заполучить королеву на открытие студии.
- Не удалось, Эр-Пэ.
- И королеву-мать вам тоже не удалось заполучить.
- Да.
- И принцессу Александру.
- Да.
- И герцога Кентского.
- Да.
- И герцога Глостерского.
- Я заполучил герцога Бедфордского.
Мистер Пошлак вытащил перочинный ножик и машинально стал соскабливать
с картины Риопелли особенно выпуклый мазок розовой краски.
- Как же они ухитрились, Прествик? Неужто у них такие связи? А,
Прествик?
- Это все элита, Эр-Пэ. Академики с элитой связаны одной веревочкой.
Рука руку моет.
- Элита! Опять эта гидра поднимает подлую голову, да? Вы ведь знаете,
Прествик, я не прикидываюсь, будто у меня есть политические убеждения, за
этой стороной присматривают мои специалисты. Но все же, мне кажется, это
угрожающий симптом, если телевизионная компания, на которой зиждется
головная социально-культурная система связи в стране, не может заполучить
даже герцога Глостерского, а какой-то богословский колледжик,
обслуживающий ничтожное меньшинство, заполучает королеву.
- Как это верно, Эр-Пэ!
Мистер Пошлак сунул ножик обратно в карман и снова пошел делать круги
по кабинету.
- Но с другой стороны, - сказал он, - королева ведь приедет открывать
не чей-нибудь корпус, а наш.
- И это верно, Эр-Пэ.
- Знаете, Прествик, заглядывая в будущее, я убеждаюсь, что мы
вступаем в эру, когда религия забудет об антагонизме и недоверии к
массовым средствам связи и обе стороны научатся сотрудничать на
взаимовыгодных началах.
- Прекрасная мысль, Эр-Пэ.
- Запишите, Прествик, пригодится для речи, с которой я выступлю на
той неделе в обществе содействия прогрессивному телевидению.
- Уже записал, Эр-Пэ. Она входит в тот текст, что я для вас
подготовил.
- Хорошо, Прествик, хорошо. Она, безусловно, подтверждает мой взгляд
на значение этики. А насчет богословского колледжика... вы говорите,
Прествик, это богословский колледж?
- Исследовательский институт, Эр-Пэ.
- Так вот, исследовательский институтишка обратился к нам с просьбой
о помощи. Мы не стали спрашивать какой он - протестантский, католический
или иудейский. Стали мы спрашивать, Прествик?
- Да нет, Эр-Пэ, потому что у нас...
- Потому что у нас это не принято. Вне зависимости от их цвета кожи,
расы и вероисповедания мы оказали им посильную помощь.
- Пятьдесят тысяч фунтов, Эр-Пэ.
- Пятьдесят тысяч фунтов.
Три круга по комнате мистер Пошлак проделал в сосредоточенном
молчании. От беспрерывного кручения в вертящемся кресле у сэра Прествика
все плыло перед глазами и к горлу подступала тошнота.
- Пятьдесят тысяч фунтов, - повторил мистер Пошлак. - Пятьдесят
тысяч... эту сумму утвердило правление, так ведь, Прествик? Да? Но нас
ждут дела. Какие дела нас ждут, Прествик?
- По-моему, Эр-Пэ, вы хотели утрясти вопрос о том, чтобы изъять из
кабинетов всех руководящих работников плакаты "мыслим масштабно".
- Ага. Мы решили, что для такой организации, как наша, они чуть-чуть
простоваты, не так ли? Одна из ваших наименее удачных находок, Прествик,
хотя, как известно, я никогда не вмешиваюсь в то, как вы налаживаете
культуру. Что же вам удалось состряпать взамен?
- А как бы вы отнеслись к девизу "согласуй!"?
В кабинет на цыпочках прокралась секретарша мистера Пошлака. Он опять
знаком приказал ей удалиться и, углубленный в себя, встал перед Ротко -
послюнил палец и потер пятно на холсте, чтобы выяснить, краска это или
грязь.
- Вспомнил, что я хотел уточнить, - сказал он. - Кто у нас сейчас
ставит "Обхохочешься"?
2
Весь Институт исследования автоматики имени Уильяма Морриса так и
звенел от лязга стальных строительных балок, - их сбрасывали вниз с
большой высоты. Новый корпус этики был почти готов. Давно пора. Шум и
прочие неудобства, связанные со стройкой, существенно уменьшили количество
автоматики, которую институт успел исследовать за минувшие два года.
Согласно подсчетам компетентных лиц, если бы принципиально новые программы
для вычислительных машин (а именно такие программы и разрабатывал
институт) создавались бесперебойно, то в ближайшие десять лет миллиона два
специалистов оказались бы без работы. А так все же был риск, что кое-кто
из этих двух миллионов останется при деле или по крайней мере будет
безработным лишь частично. Но, как утверждают оптимисты, ради прогресса
кто-нибудь непременно должен страдать.
Доктор Голдвассер, начальник отдела прессы, уже страдал. С каждым
новым звоном или лязгом он подскакивал, а с каждым подскоком раздражался
все сильнее и сильнее. Ему не хотелось, чтобы подчиненные видели как он
подскакивает, а то еще подумают, будто у него шалят нервы. С другой
стороны, ему не хотелось, чтобы подчиненные видели, как он четвертый раз
за три часа отправляется в туалет, где было тихо, а то еще подумают, будто
у него шалит мочевой пузырь.
Он беспокойно выглянул из окна - не видно ли, как достается другим.
Из других удалось разглядеть только начальника спортивного отдела Роу: его
лаборатория находилась как раз напротив, через двор. Роу, казалось, был
всецело поглощен работой, а это скорее всего означало, что работает он не
над автоматизацией спорта, а над романом, который, как поговаривали,
пишет. Роу то склонялся над письменным столом, и тогда вихры волос
закрывали ему глаза, то ошалело таращился в окно, вертя мизинцем в правом
ухе. Время от времени он вынимал палец и рассеянно обозревал его, словно
надеялся обнаружить следы нефти или урановой руды. Созерцание писателя,
охваченного порывом истинного вдохновения, совершенно потрясло
Голдвассера, и чуть погодя он поймал себя на том, что из солидарности тоже
ковыряет мизинцем в правом ухе.
Он раздумывал, не зайти ли к Роу поболтать. Это подкрепило бы его
душевные силы. Роу безусловно уступает ему в уме, а дело дошло уже до
того, что, как молчаливо признавал Голдвассер, ему для душевного покоя
нужно было иногда поговорить с людьми, заведомо уступающими ему в уме. Не
с глупцами (им вообще ничего не скажешь), а с людьми умными, но настолько,
чтобы это таило в себе опасность. Такая установка предполагала широкий
круг потенциальных утешителей - почти весь институт, за исключением
Мак-Интоша, начальника отдела этики.
Ох уж этот Мак-Интош! Он был самым близким другом Голдвассера, и при
одной лишь мысли о нем в душе тотчас вскипало привычное раздражение. Он
раздражал Голдвассера двумя способами: иногда тем, что казался слишком
глупым собеседником, а иногда тем, что казался умнее даже самого
Голдвассера. Еще сильнее, чем обе эти крайности, раздражала внезапность
перехода из одной в другую.
Кто умнее - он сам или Мак-Интош? Есть же какой-то объективный
критерий! Голдвассер не сомневался, что когда-то он был бесспорно умнее
Мак-Интоша. Но он сдавал. Во всяком случае боялся, что сдает. Он был
твердо уверен, что ум у него типа Cercbrum Dialectici - ум логика или
вундеркинда, ранний цветок, увядающий после тридцати лет. Его беспокойство
по этому поводу переросло в нечто похожее на душевную ипохондрию. Он
всячески проверял свои умственные способности, выискивая симптомы упадка.
Брал у коллег комплекты тестов на IQ и хронометрировал операции, а
результаты воплощал в графиках. Когда график получался в виде нисходящей
кривой, Голдвассер уверял себя, что виновата несовершенная техника, а
когда в виде восходящей скептически твердил себе, что это, скорее всего,
результат ошибки.
Характерным симптомом упадка, как он порой думал, была утрата
собственных мнений. У одних есть вера, у других - мнения. Некогда у
Голдвассера было собственное мнение обо всем, что он слыхал, а с
четырнадцати лет он слыхал почти обо всем во вселенной. Когда его
мыслительный аппарат был в зените, Голдвассер разделил все мироздание на
две категории: на то, что он одобрял, и то, что отвергал. А теперь мнения
выпадали у него, как у стариков - зубы. Круг непосредственных интересов
сузился от судьбы пи-мезона и теократии языческих богов до лихорадочного
гадания о том, кто умнее - он или Мак-Интош.
Из окна Голдвассеру не был виден Мак-Интош, поскольку тот скрывался в
готической крепости старого отдела этики, но шумная разборка лесов нового
корпуса мешала Голдвассеру выкинуть Мак-Интоша из головы. Неужто Мак-Интош
умнее? Относится ли мозг Мак-Интоша, как и его собственный, к типу
Cercbrum Dialectici? Если так, то сейчас этот мозг в самом расцвете, но
постепенно начнет хиреть теми же темпами, что и его собственный, если его
собственный действительно хиреет. Или же у Мак-Интоша cerebrum Senatoris -
мозг мудрого старца, медленно созревающий с годами? Если он таков, то
может сравняться с мозгом Голдвассера, и это не доказывает, что
способности самого Голдвассера ухудшаются. Но если мозг у макинтоша типа
cerebrum Senatoris, то в отличие от Cerebrum Dialectici он будет
совершенствоваться по сравнению с голдвассеровским, а это перспектива не
слишком радужная. Голдвассер уныло повертел пальцем в правом ухе. Теперь
ухо зудело уже по-настоящему.
Вдруг Голдвассер почувствовал, что за ним следят, и перехватил
пристальный взгляд, устремленный ему в спину из окошка, что выходило в
коридор. Взгляд принадлежал Нунну - заместителю директора института. Нунн
бодро улыбнулся и чуть заметно помахал рукой. Голдвассер нервно кинулся
назад, вглубь кабинета. Он поспешно вынул палец из уха, потом засунул
снова, будто все время держал его там во имя серьезных
научно-исследовательских целей, а затем стал рыться в бумагах у себя на
столе.
Может все-таки сходить лишний раз за малой нуждой?
В туалете для начальников отделов, когда он туда вошел не было
никого, кроме главного швейцара Джелликоу. Джелликоу перегнулся через
умывальник к самому зеркалу и миниатюрными ножничками подравнивал усы. Он
покосился на Голдвассера.
- Привет, мистер Голдвассер, - сказал он и вновь занялся усами.
- Привет, - ответил Голдвассер, до сих пор не решивший для себя, как
же называть швейцара - Джелликоу или мистер Джелликоу. Он помочился, потом
щедро наполнил раковину горячей водой и вымыл руки. В туалете царили тишь
и гладь, особенно заметные, когда их нарушали периодические всхлипы
спущенной воды и едва слышное позвякивание ножничек Джелликоу.
- Я вижу, доктор Ребус опубликовала еще одну статью о случайном
распределении, - не совсем внятно выговорил Джелликоу, оттопыривая верхнюю
губу.
- Ага, - подтвердил Голдвассер, разглядывая свое отражение в зеркале.
В общем и целом сомневаться нечего, он умен, даже чересчур умен на добрую
половину, а то и на три четверти умнее, чем надо.
- Вы прочли, сэр? - спросил Джелликоу.
- Нет, - сказал Голдвассер. Газету, не говоря о научной статье, он
мог читать только одним способом - от конца к началу, от низа полосы к ее
верху, от заключительной фразы к заголовку, постепенно распаляясь и
превращая каждый параграф в очередную головоломную задачу на
сообразительность. В дни особой депрессии он сознательно увеличивал дозу
мазохистского удовольствия, которое извлекал из своего чудачества, и
прочитывал от конца к началу каждую фразу.
- Блистательная работа, - сказал Джелликоу. - Во всяком случае, мне
так думается.
Обратным ходом Голдвассер разглядывал и серийные карикатуры, с
удручающей безошибочностью заранее предугадывая, что увидит на первой
картинке, и изнывая от скуки из-за того, что невозможно смотреть от конца
к началу каждую отдельную картинку.
- Я узнал из верного источника, что к нам собирается королева, -
сказал Джелликоу.
- Вот как? - ответил Голдвассер.
Книги он тоже прочитывал от конца к началу. Когда он брал книгу в
руки, ему претила мысль об унылой авторской презумпции, будто он ничего не
знает о героях и в первых главах надо его с ними знакомить.
- Нанести институту официальный визит и открыть новый корпус. Что вы
об этом думаете, сэр?
- Гм, - промычал Голдвассер.
Не исключено, что он стерпел бы церемонию знакомства с героями книги,
выяснив наперед, чем они кончили: умерли, переженились или смирились с
судьбой. Но кому интересно узнать, что некий совершенно незнакомый тебе
человек умер, женился или смирился с чем бы то ни было?
- Лично я думаю, - сказал Джелликоу, - что в известном смысле это
знаменует начало эры исследований в области автоматики. Мы завоевываем
социальный престиж.
В общем-то Голдвассер решил, что предпочитает телевидение: там,
предопределяя должный порядок, всем заправляет некая Force majeure, там
нет скидок на экстравагантные вкусы людей вроде него, слишком умных, чтобы
знать, что идет им на пользу.
Он задумчиво высушил руки под пневмосушилкой.
В коридоре у туалета, с ракеткой для сквоша под мышкой, согнувшись в
три погибели, прижал ухо к замочной скважине заместитель директора Нунн.
Он не мог допустить, чтобы начальники отделов приглашали низших служащих в
свой туалет. Так расшатывается дисциплина и создается почва для гораздо
более серьезных проступков. Опять Голдвассер, конечно. Нунн заглянул в
блокнот "Энтузиаст регби". Нынче утром Голдвассер посетил туалет в
четвертый раз. Джелликоу сегодня зашел сюда впервые, но зато сидит уже
минут двадцать.
Нунн был как нельзя более доволен результатами бдения у замочной
скважины. Они подтвердили его теорию, что повседневная слежка зачастую
приносит неожиданные плоды. Не подслушивал бы на предмет выяснения, почему
Голдвассер общается с низшими служащими, - не разузнал бы, что в институте
ожидают королеву. Для институтского начальства это весьма ценная
информация. Он сделал пометку в блокноте в графе "Размер перчаток".
"Королева", записал он и вернулся к листку "Последние поезда", где
регистрировал деятельность Голдвассера. "Голдвассер", - записал он.
Голдвассер вышел из туалета. Нунн поспешно распрямился.
- Очень здорово, - сказал он хмыкнув и сжал руку Голдвассера. Затем,
обутый в кеды для бадминтона, бесшумно двинулся прочь по коридору.
3
"Хью Роу, - отпечатал Хью Роу, - блистательная новая фигура на
литературной арене. "Р" - первый его роман, и критики, рецензировавшие это
произведение перед выходом в свет, провозгласили автора "самым
пленительным из новых голосов, что стали слышны после войны" и
"ослепительным новым талантом, который сногсшибательно сочетает в себе
трезвую весомость Роб Грийе с размахом комических традиций П._Г._Вудхауза"
(подробно об этом см. задний отворот суперобложки)".
Роу остановился и покрутил пальцем в ухе. Писать роман - дело
поразительно трудное. До этого места Роу доходил раз десять, не меньше
(пол и письменный стол были завалены отвергнутыми вариантами), но
неизменно убеждался, что никак не может сдвинуться с мертвой точки. Он
попробовал сызнова.
"Р" - история пьяного попа, которого замучили угрызения совести, ибо
он совершал все грехи, от богохульства до убийства; его пугает то, с какой
легкостью он вновь и вновь возвращается (и сам с глубочайшей внутренней
убежденностью сознает это) к состоянию благодати".
Роу поморщился, вынул лист из пишущей машинки. И начал сызнова.
"Р" - повествование о четырех лицах: беглом диктаторе, корректоре,
спившемся герое войны и профсоюзном деятеле с ярко выраженным классовым
сознанием; все они очутились под палящим зноем на заброшенном островке
близ пролива Торрес. С ними молодая и красивая светская дама, которая
собирается в монастырь..."
Роу заложил в машинку новый лист.
"Р" - одиссея разочарованного писателя, который сквозь цепь
фантастических приключений (каждое из них - безжалостная сатира на
различные стороны нашей действительности) стремится к "Р" туманной цели;
порой это город, порой наркотик, порой женщина..."
Роу вздохнул и стал глядеть во двор. Голдвассер уже не торчал у окна.
А ведь довольно долго было видно, как он ковыряет в ухе. До чего
неаппетитные привычки у иных субъектов. Роу опять вздохнул, энергично
повертел пальцем в ухе и вложил в машинку чистый лист.
"Р" - повесть о юноше, который делает карьеру и твердо намерен
уничтожить все преграды, отделяющие его от блондинки с собственным
"ягуаром" модели..."
Роу застонал. Боже правый, может, действительно, легче сперва
написать книгу, а потом уж рекламу для суперобложки? Интересно, в каком
порядке делают это другие писатели?
А все же первый абзац удался на славу. "Самый пленительный из новых
голосов" - фраза довольно броская. Роу испытывал блаженство и в то же
время странное смирение при мысли о том, как аккуратно разложены по
полочкам его достоинства и таланты, с какой прямодушной готовностью хвалит
он все, что заслуживает похвалы.
Книга, несомненно, подвигается. Это главное. Он бережно спрятал все
черновики, чтобы грядущему критику легче было проследить эволюцию
авторского замысла, и для разнообразия принялся за автоматизацию спорта.
4
В старом здании отдела этики по стенам плясали ярка, зыбкие блики;
легкие, почти неразличимые звуки, сказочно преобразившись, отдавались
гулким эхом. Дверь за Голдвассером захлопнулась с таким грохотом, точно
выстрелили из гаубицы. Голдвассер нервно дернулся. Мак-Интош обернулся к
нему и кивнул. Он занимал свою излюбленную позицию при исследованиях
этических проблем. Терпеливый и бесстрастный, он стоял на портале
подъемного крана, подобно капитану на мостике, облокотясь на поручни, и ни
единый мускул его большого багрового лица не шевелился.
- Поднимайтесь сюда, - пригласил он Голдвассера, и его слова
внушительно повисли в воздухе, как напечатанные.
Голдвассер вскарабкался по металлической лесенке. Портал высился над
испытательным резервуаром Мак-Интоша. Макинтош очистил свой отдел от всего
лишнего - мебели, стен, полов и все это заменил испытательным резервуаром
для этических автоматов. Целеустремленный был мужчина.
- Мы как раз проводим последний серийный опыт, - сказал Мак-Интош.
Голдвассер ничего не ответил. При виде испытательного резервуара ему
всегда становилось как-то не по себе. Резервуар напоминал ему бассейны для
плавания и заставлял стыдиться своих дряблых бицепсов. Голдвассер все
время ждал, что банда богатырски сложенных плебеев без всяких признаков
духовной жизни накинется на него и сбросит в воду. На дальнем краю
резервуара тихонько хихикнула девушка; эхо заулюлюкало по всему зданию,
словно некое божество гомерически расхохоталось над ним, Голдвассером.
Порой и самому Мак-Интошу испытательный резервуар напоминал бассейн
для плавания. Летом Мак-Интош изредка нырял туда с портала, прямо в
одежде, и плавал допотопными саженками взад и вперед под уважительные
шуточки подчиненных. Делал он это, чтобы доказать собственную
непосредственность и легкомысленное пренебрежение условностями, и еще
потому, что в гардеробной у него висел запасной комплект одежды; да кроме
того, вислое брюхо меньше угнетает, когда ты в костюме.
- Майна, - распорядился Мак-Интош. Подъемный кран развернул над водой
плот и начал его опускать. На плоту, угрюмо пялясь друг на друга, сидели
старший научный сотрудник Синсон в желтом спасательном поясе и этический
автомат "Самаритянин-2". Резервуар окутала величественная гулкая тишина.
Все усилия своего отдела Мак-Интош сосредоточил на самаритянской
программе. Этическая проблема в ее чистом виде, как он себе представлял -
это двое на плоту, выдерживающем только одного, и он все старался
построить автомат, который разработал бы четкий алгоритм этичного
поведения для таких обстоятельств. Первая модель, "Самаритянин-1", прыгала
за борт с величайшей охотой, но прыгала ради спасения любого предмета,
оказавшегося рядом с ней на плоту, от чугунной болванки до мешка мокрых
водорослей. После многонедельных жарких препирательств Мак-Интош
согласился, что недескриминированная реакция - явление нежелательное,
забросил "Самаритянина-1" и сконструировал "Самаритянина-2", который
жертвовал собою ради организма хотя бы уж не менее сложного, чем он сам.
Плот замер, медленно раскручиваясь в нескольких метрах над водой.
- Пошел! - крикнул Мак-Интош.
Плот ударился о воду с отрывистым всплеском, похожим на выстрел.
Синсон и "Самаритянин" не дрогнули. Постепенно плот выровнялся, его начали
захлестывать небольшие волны. Вдруг "Самаритянин" подался вперед и ухватил
Синсона за голову. Четырьмя экономными движениями он измерил габариты
Синсонова черепа, затем помедлил, вычисляя. Наконец, после заключительного
щелчка, автомат боком скатился с края плота и без колебаний затонул на дне
резервуара.
- Спаси его, господи! - приказал Мак-Интош молодому человеку в
плавках, стоявшему наготове возле самой воды. Господи нырнул и обвязал
затонувшего "Самаритянина" канатом.
- Отчего бы не привязывать к нему канат до того, как он кувыркнется
за борт? - спросил Голдвассер.
- Он не должен знать, что его спасут. Иначе решимости жертвовать
собой грош цена.
- А как же он узнает?
- Да ведь "Самаритяне-2" - хитрюги. Иногда мне чудится, будто они
понимают каждое наше слово.
- Они слишком низко организованы, Мак-Интош...
- Нет-нет, они проникаются доверием к людям. Поэтому время от времени
я кого-нибудь не выуживаю, оставляю на дне. Надо же показать остальным,
что я не расположен шутки шутить. Двоих уже списал на этой неделе.
"Самаритянина" отбуксировали к краю резервуара и перевернули вверх
тормашками, чтобы вылить воду. Время от времени он испускал едва слышное
тиканье и содрогался.
- Слыхали новость о новом корпусе, а? - спросил Голдвассер.
- А что такое?
- Насчет королевы.
- Нет.
- Она приезжает на открытие.
- Неужели?
Он перегнулся через поручень и проорал:
- Эй, господи! Все в порядке? Тогда готовь его к следующему рейсу.
- А теперь что будет? - спросил Голдвассер.
- Начинаем новую серию опытов - поведение относительно менее сложных
организмов.
Подъемный кран опять водрузил "Самаритянина-2" на портал. На
индикаторах и градуированных дисках автомата появилось нечто новое,
поразившее Голдвассера.
- Вам не кажется, что у него ханжеский вид? - спросил он у
Мак-Интоша.
- Да уж так всегда, стоит ему только окунуться. Мелкий конструктивный
недостаток. Устраним при доводке.
- Но, Мак-Интош, если самопожертвование доставляет ему удовольствие,
это ведь нельзя считать решением этической проблемы, правда?
- Не понимаю, почему бы ему не получать удовольствия от праведных
поступков.
- Какая же это жертва, если приносишь ее с удовольствием?
- Да вы истый пуританин, Голдвассер! Что праведно, то праведно, а
если извлекаешь удовольствие их праведного поступка, то тем лучше.
- Поступок, может, и праведный. Но, согласитесь, макинтош, этически
он не интересен!
Доведенные до белого каления, они пронзали друг друга взглядами.
Голдвассера бесила мысль, что этот упрямый жирный тугодум в чем-то
немаловажном, может быть, умнее его самого. Но, наверное, и Мак-Интоша
бесила мысль о том, что в конечном итоге его здравый, неповоротливый мозг
не выдерживает конкуренции с блистательным умственным аппаратом
Голдвассера.
- Как бы там ни было, - сказал он, - на открытие вашего нового
корпуса приедет королева.
- Надо полагать, Нунн снова нажал кнопки?
- Надо полагать, так.
- Еще раз запрягли элиту.
- Надо полагать, это значит, что вам волей-неволей придется поставить
там хоть какие-то опыты.
- Ничего подобного.
- Все равно намерены бойкотировать?
- Безусловно. Я же вам говорил. И Нунну говорил. Не желаю иметь с
новым корпусом ничего общего. Нечего мне там делать. Я достаточно загружен
самаритянской программой. Твердишь-твердишь одно и тоже с утра до вечера.
- Будут неприятности.
- Ну и пусть.
На помост подняли увесистый мешок с песком и уложили на плоту бок о
бок с "Самаритянином".
- Майна! - рявкнул Мак-Интош.
Плот взметнулся над водой и стал без рывков опускаться. Снова
наступила гулкая тишина.
- А здесь ведь логическая неувязка, - ни с того ни с сего заявил
Голдвассер, и голос его загудел под самой крышей.
- Вира! - рявкнул Мак-Интош.
Всплеск воды слился с отголосками слов "неувязка" и "вира", их пошло
бросать от стены к стене, от резервуара к потолку. Пока плот
восстанавливал равновесие, "Самаритянин" и мешок бесстрастно созерцали
друг друга. Когда плот стало захлестывать, "Самаритянин" ухватил мешок и
попытался измерить объем его черепа. Он сделал было свои четыре экономных
движения, но, сбитый с толку не похожей на череп формой мешка, помедлил,
принял какое-то решение, задумчиво пожужжал и замер в неподвижности.
- Умница, - тихонько выдохнул Мак-Интош.
Плот погрузился лишь частично. Но постепенно вода покрывала
"Самаритянина" и мешок, а те стоически смирялись с судьбой. Первым исчез
под водой мешок. За ним, напоследок окинув мир безропотным взглядом
мученика, исчез и "Самаритянин". Набухший, съежившийся, темный, искаженный
в воде предмет неотвратимо опускался на дно.
- Ну вот, надеюсь, теперь у вас нет возражений против
"Самаритянина-2", сказал Мак-Интош. - Видите, он даже не пытается
жертвовать собой ради мешка.
- Вижу, - ответил Голдвассер, - но, Мак-Интош, вы ведь добились
только того, что ко дну пошли оба.
- Эх, Голдвассер, - сказал Мак-Интош, - какой же вы закоренелый
циник.
5
Нунн положил на письменный стол ракетку для сквоша, которую не
выпускал из рук. Заодно, раз уж он оказался у письменного стола, стоило
уточнить по календарю дату хенлея. Затем выбрал клюшку в сумке для гольфа
(она лежала в углу кабинета) и начал практиковаться в подаче с метки -
колышка, поставленного среди ковра.
Он был человек благоразумный. Знал, что ответственный руководитель
должен лелеять свои способности руководителя. И потому всю текучку
перекладывал на плечи секретарши, мисс Фрам, а сам целиком посвящал
рабочий день тому, чтобы сохранять форму. Он придерживался тщательно
составленного расписания игр, готовился к играм, смывал с себя усталость
после игр, следил, как играют другие, разговаривал об играх и продумывал
разговоры об играх. Пока мисс Фрам вкалывала в приемной - проверяла
выплату денег служащим, нанимала новых лаборантов, препиралась с
представителями профсоюза, боровшимися за равноправие в столовой, - Нунн у
себя в кабинете смазывал крикетную биту, отвлекаясь лишь, чтобы послать
мисс Фрам за билетами на полицейский чемпионат по боксу или в магазин
спорттоваров за очередной дюжиной воланов. Так он сохранял бодрость духа
до той поры, когда придется вершить дела, достойные его ответственного
руководства.
Кроме того, игры - дело важное еще и по другой причине. Они дают тему
для разговоров с подчиненными. Нунн, как он часто подчеркивал, сам-то не
был кибернетиком. Большую часть жизни он подвизался на интеллектуальной
службе офицера армейской контрразведки, оттаптывал пальцы ног безвестным
смутьянам в безвестных колониях занятие, привившее ему здравые
практические навыки командования людьми и подхода к ним. В качестве
руководителя он обнаружил, что игры - тема, на которую можно поговорить со
всяким. Об играх он разговаривал со своими подчиненными-рядовыми. Об играх
он разговаривал со смутьянами при допросе, чтобы разрядить обстановку,
прежде чем оттаптывать им пальцы ног. Об играх он разговаривал со всеми
начальниками отделов в институте. Солдаты, черномазые, долгогривые
интеллигенты - все вы из одного теста сделаны. Заговори с ними об играх
сразу беспомощно умолкают.
Об играх он разговаривал и с директором - привычка, ставшая главным
стержнем в жизни Нунна. Нунн положил на место клюшку для гольфа и на
цыпочках прокрался по ковру к двери, сообщающейся с директорским
кабинетом. Он наклонился, заглянул в замочную скважину. Директор восседал
за столом - крупный неуклюжий мужчина за письменным столом с зеркально
отполированной и совершенно голой крышкой. Нунн всматривался в директора с
благоговейным ужасом. Массивное тело абсолютно неподвижно. Локти покоятся
на столе, ладони сцеплены, большие пальцы плотно прижаты к губам, словно
директор вот-вот издаст разбойничий посвист. Маленькие блекло-голубые
глазки на широком лице устремлены в одну точку стола - туда, где обычно
стоит держатель для авторучки. Невозможно догадаться, какие чудеса
автоматизационной, философской, кибернетической, семантической,
организационной и поистине космологической мысли свершаются в этой
массивной голове. Человек явно героических качеств, хотя каких именно -
неизвестно, ибо по отдельности они терялись в бескрайней возвышенности
целого. Собственно, одним из немногих его доподлинно индивидуальных
качеств (а вспомнить, что таковые у него имеются, стоило превеликого
труда) была фамилия, а именно Чиддингфолд.
Нунн питал глубочайшее уважение к Чиддингфолду. В разговорах с
начальниками отделов называл его "герр директор" или "большой белый вождь"
- так крайне религиозные люди покровительственно упоминают о боге и его
окружении, желая показать, что они с этой компанией на самой короткой ноге
и им нет нужды заботиться о показной почтительности. По той же причине
Нунн держался с Чиддингфолдом более или менее как с ровней. Его
жизнерадостную болтовню о свернутых шеях, разбитых коленках и выколотых
глазах Чиддингфолд неизменно выслушивал с вежливой натянутой улыбкой.
Точно так же выслушивал он и веселые служебные сплетни, которыми Нунн тоже
развлекал директора: предположения, что Ребус - на самом деле мужчина,
Голдвассер - женщина, а Хоу - существо среднего пола. Но директор только
улыбался натянутой улыбкой, и его бледно-голубые глаза кротко таращились
на солнечное сплетение Нунна.
Нунн не впадал в еретическое заблуждение и не ждал, что Чиддингфолд
как-нибудь проявит свое могущество. Человеком, который на деле заправляет
институтом, на деле выносит решения, он считал себя. Но в глубине души он
осознавал: власть его полноценна только потому, что исходит от молчаливого
божества, восседающего в соседнем кабинете. Без божества не стало бы ни
этой излучаемой власти, ни авторитета, на который опирается он сам и его
подчиненные. Пусть Чиддингфолд никогда не произносил ничего, кроме "доброе
утро" и "добрый вечер". Пусть он оказался бы совершенно нем или невменяем.
Пусть он даже стал бы невидимкой. Все это не имело значения, важно было
только одно: он наличествует.
Тем не менее Нунну хотелось бы разузнать побольше о том, что творится
в огромной голове Чиддингфолда, когда черты его лица застывают в любезной
микроулыбке. Улыбка эта была скроена на человека куда менее крупного, чем
Чиддингфолд, и оставляла широкий простор для маневрирования. Само собой,
думы, которые думает Чиддингфолд, необъятны и божественны; но, быть может,
среди них затесались соображения, неблагоприятные для веселого,
простецкого спортсмена Нунна. Порой Нунну казалось, что ему стало бы
легче, если бы в один прекрасный день блеклые глаза взглянули бы на него в
упор и Чиддингфолд сказал бы: "...чтоб ты сгорел". По крайней мере Нунн
знал бы тогда, на каком он свете. А так - приходилось нарушать расписание
игр и вот как сейчас, подглядывать в замочную скважину смежного с ним
директорского кабинета, надеясь застать Чиддингфолда за каким-нибудь
деянием, выдающим его истинное отношение к Нунну. Но Чиддингфолд неизменно
делал одно и тоже. Неизменно восседал за письменным столом, громоздкий и
неуклюжий, облокотясь на полированную голую крышку, подпирая большую
голову сцепленными пальцами; недвижимый, мозговитый, даже чересчур великий
для ничтожества человеческих будней.
Охваченный каким-то почтительным раздражением Нунн беззвучно вздохнул
и выпрямился. Он постучал и вошел в кабинет.
- Доброе утро, директор, - сказал он.
- Доброе утро, - ответил Чиддингфолд, приподняв голову с больших
пальцев и растянув губы в микроулыбке.
- "Нью Саут Уэльс" ведет со счетом 147:5. Передавали на коротких
полчаса назад. У одного из игроков открытый перелом большого пальца.
Говорят, пока его выносили с поля, он себе всю фуфайку кровью заляпал.
Голова Чиддингфолда вновь опустилась на подпорки. В знак того, что он
расслышал, на его лице мелькнула и тут же пропала вежливая улыбка.
- Не знаю, директор, заглядывали ли вы когда-нибудь в сортир для
начальников отделов, - продолжал Нунн, примостясь на краешке первого
попавшегося столика. - Но кое-кто из джентльменов повадился туда шастать
по пять-шесть раз за утро. Пусть я старый черствый солдафон, но мне
кажется, это уж слишком, разве что у них есть справки от врачей. Самый
злостный нарушитель - Голдвассер. И еще одно. Туда постоянно ходят низшие
служащие. У них своя отличная уборная, и они без явного поощрения не
посягали бы на уборную для начальства. Будем смотреть фактам в лицо. Я
твердо уверен, что их приглашает туда Голдвассер или, во всяком случае, не
гонит в шею, что в сущности равносильно. Да и не впервые Голдвассер дает
мне повод взять его на заметку. За этим типом нужен глаз да глаз.
Нунн взглянул на Чиддингфолда - выяснить, как тот реагирует на ценные
сведения. Никакой реакции не было и Нунн продолжал:
- Так или иначе пусть учтет, что я опять взял его на заметку.
Нунн принялся изучать носки своих ботинок. Он все раздумывал, как бы
поискуснее затронуть вопрос о королевском визите, чтобы не выдать
смехотворной неосведомленности, если Чиддингфолд уже в курсе.
- Теперь вот насчет приезда королевы, - сказал он наконец.
Огромная голова тотчас же снялась со своего пьедестала и
блекло-голубые глаза ошарашенно посмотрели на Нунна.
- Ага, - сказал Нунн, - вы, значит, не в курсе, директор?
Голова совершила микрокачание из стороны в сторону.
- Ну, по-видимому, королева нанесет институту официальный визит и
откроет новый корпус.
Голова медленно вернулась на пьедестал. Однако глаза теперь смотрели
не на держатель для авторучки, а в окно. Новость явно взволновала
Чиддингфолда.
- Так по крайней мере сообщают осведомители, - сказал Нунн. -
Разумеется, это пока неофициально. Не люблю впадать в высокий штиль, но
мне (я ведь излагаю свое личное мнение), мне кажется, что в известной
степени это знаменует пришествие новой эры научных исследований в области
автоматики.
В какой-то миг Чиддингфолд поднял глаза на Нунна.
- Мы завоевываем социальный престиж, - сказал Нунн. - Откровенно
говоря, директор, я подумал, что это вы нажимаете кнопки.
Чиддингфолд позволил себе на миг озариться бледной улыбкой отрицания.
- Нет? - сказал Нунн. - Что ж, значит, это Ротемир Пошлак с
приятелями. Опять пущена в ход так называемая элита. Мне кажется, в данном
случае в этом есть своя прелесть. Ума не приложу, как им удалось этого
добиться. Надо полагать, когда занимаешь такое положение, как Пошлак,
достаточно шепнуть словечко кому следует. Деньги по-прежнему великая сила,
никуда от этого не денешься.
Чиддингфолд вновь устремил взор на держатель для авторучки. Нунн
почувствовал, что аудиенция подходит к концу.
- Очень здорово, - сказал он и сверился с часами. - Извините,
директор, я должен покинуть вас и взяться за работу. Сегодня у меня
напряженный день.
Чиддингфолд сдобрил едва приметный кивок подобием улыбки.
- Благодарю вас, - проронил он.
Нунн вернулся к себе в кабинет и разыскал старые футбольные бутсы.
- Да, мисс Фрам, - сказал он секретарше в приемной. - Будьте ангелом,
отнесите сапожнику в починку до закрытия мастерской. А то мне надо поспеть
на собачью выставку.
- Конечно, конечно, мистер Нунн, - ответила мисс Фрам.
А когда Нунн умчался, бойко подмигнув ей и крикнув: "Помните, ни
слова Бесси", мисс Фрам - ангелу, секретарше, старой деве, душе-человеку,
сокровищу и превосходной маленькой женщине - пришла в голову дерзостная
мысль.
"Воспользуюсь-ка я отсутствием мистера Нунна, - подумала она. Только
прежде занесу в починку его бутсы, да рассужу мойщиков окон, да завизирую
счета из столовой, да решу, кому из начальников отделов полагается на
будущий год прибавка жалованья, да подберу трех внештатных лекторов для
факультативных курсов фресковой живописи, да сформирую организационный
комитет по приему королевы, - а потом уйду домой пораньше, приму таблетку
аспирина и посмотрю, не избавлюсь ли я на конец от гриппа".
6
Роу сидел за машинкой, работал над романом. Точнее, пытался разрешить
проблему: как лишить девственности лежавшую перед ним белоснежную первую
страницу с таким тактом и пылом, чтобы не испортить с нею отношений
навеки. Он уже почти придумал, как это сделать. У него сложился целый
стратегический план. А в то же время в голове была каша и Роу никак не мог
расхлебать ее и увидеть, в чем же состоит этот план.
Но вот он исступленно набросился на страницу, преодолев все
внутренние барьеры.
"Х", - отпечатал он.
И посмотрел на нее. Его одолело уныние. Трудно было выбрать для
начала букву более неприветливую или менее тактичную. Он рванул страницу
из машинки, заложил чистую и снова задумался.
"Х", - отпечатал он вдруг.
Что за мерзкая буква! За всю историю литературы она еще не довела до
добра ни одну фразу, которая ею начиналась. Роу опять сменил страницу.
"Х", - отпечатал он.
С ума он что ли сошел? Роу забил бездушную букву и начал сызнова.
"Х", - отпечатал он. Забил. "Х", - отпечатал он. Забил.
Он откинулся на спинку кресла и повертел пальцем в ухе. Вдруг до его
сознания дошло, что Голдвассер опять наблюдает за ним из окна своей
лаборатории. Он поспешно вынул палец из уха и огляделся. Голдвассер тоже
вынул палец из уха, помахал рукой и нервно метнулся прочь. Роу с новым
пылом принялся за работу.
"Хью Роу", - отпечатал он. Ага, вот это уже на что-то похоже!
"Родился, - отпечатал он, - в Бромли, в семье агента по страхованию
военных моряков. Учился в бромлийской средней классической школе, где был
редактором школьного журнала и ведущим актером в школьном драмкружке.
Отбыв воинскую повинность в войсках ее величества на казначейской службе,
он преподавал географию в Селуине, получил ученую степень и поступил в
Институт исследования автоматики имени Уильяма Морриса, где сейчас
возглавляет отдел спорта. Женат".
Он критически осмотрел свое изделие. Недурно, если учитывать
контекст, а именно фото самого Хью Роу с трубкой в зубах, в профиль,
подчеркнутый искусной подсветкой. Он достал фото и подержал его над только
что отпечатанным абзацем.
Может, фото сделать чуть пошире? Или квадратнее? Или, может быть,
надо улучшить сам текст? Первые два слова абсолютно на месте. Но достойно
ли трубки все остальное? Не нарушает ли ритма, заданного линией
подбородка? Он вставил в машинку чистый лист бумаги.
"Хью Роу, - отпечатал он, - лондонец по рождению, вырос в семье
потомственного моряка. Компетентные лица отметили его незаурядные
способности, когда ему было всего одиннадцать лет. Но он не просто ученый.
Еще в отрочестве он испробовал себя как журналист и актер, а не достигнув
двадцатилетнего возраста, поддался романтическим порывам души и вступил в
армию. Сомневаться в его солдатской доблести не приходится. Ныне он не
только один из самых перспективных писателей своего поколения, но и
ведущий специалист в новой увлекательной отрасли - исследованиях
автоматики".
Томимый жаждой совершенства, он рванул лист из машинки и начал все с
самого начала.
"Хью Роу, - отпечатал он, - человек многогранный. Журналист,
писатель, острослов, ученый, философ, актер, солдат, почтальон, он
перепробовал все эти профессии и многие другие..."
7
Усыпляющую тишину лаборатории Голдвассера в отделе прессы нарушал
лишь робкий шорох усталого линотипа. Научные сотрудники гнули спины над
всеобщим экспериментом, демонстрирующим, что теоретически цифровую
вычислительную машину можно запрограммировать на выпуск абсолютно
полноценной ежедневной газеты с заметками столь же разнообразными и
содержательными, как и старинные, написанные от руки. Изнывая от скуки,
сотрудники молча продирались сквозь пачки газетных вырезок - определяли
жанр статей и выявляли в них стандартные переменные и постоянные. За
другими столами другие сотрудники переносили переменные и постоянные на
карточки и составляли картотеку в такой логической последовательности, что
теоретически вычислительная машина могла сама прокладывать себе путь от
карточки к карточке и отбирать нужный материал. Как только Голдвассер с
коллегами докажет истинность этой теории, из коммерческих соображений ее,
без сомнения, поспешат внедрить в жизнь. Тогда завершится стилизация
современной газеты. Прервется последняя, остаточная связь прессы с рыхлым,
бестолковым, склочным миром реальности.
Голдвассер взял в руки готовую папку, ожидающую его внимания.
Называлась она "Парализованная девушка еще будет плясать!". Внутри было
сорок семь газетных вырезок о парализованных девушках, которые твердо
решили еще сплясать. Он отложил папку в сторону. Вот уже неделю он каждый
день брал ее в руки, смотрел на заголовок и откладывал в сторону, ожидая
того дня, когда соберется с силами.
Вместо этой папки он взял другую, озаглавленную "По словам учителя
ребенок одет неподобающим образом". В ней были подшиты девяносто пять
вырезок о детях, которые, по словам учителя, были одеты неподобающим
образом, затем анализ вырезок с разложением их на простейшие составляющие
и сопроводительная записка научного сотрудника, который комплектовал
папку. В записке говорилось:
"В. удовл. принципиальная схема абсолютно инвариантна. Число
переменных сводится к трем: 1) Одежда, против которой выдвинуто возражение
(высокие каблуки, нижняя юбка, панталончики со сборками). 2) Курит ли
ребенок или красит губы. 3) Ссылаются ли родители на то, что ребенка якобы
унижает осмотр неподобающей одежды на глазах у всей школы.
Частота публикаций: каждые девять дней".
Волоча ноги, подошел Ноббс, старший научный сотрудник Голдвассера, и
брякнул на стол шефу еще несколько папок. Ноббс отрастил бороду,
демонстрируя свою принадлежность к интеллектуалам, ходил ленивой походкой,
сутулясь, чтобы пользоваться уважением наравне с аристократией, и всех,
кроме директора и его заместителя, величал "брат" из солидарности с
пролетариатом. На шефа он оказывал магическое действие - Голдвассера
тотчас же одолела бессильная тоска.
- Прошу, брат, - сказал Ноббс, вонзив в Голдвассера слово "брат"
точно пружинный нож. - Я как раз комплектую папку "Они считают Англию
чудесной". Вроде бы все в порядке. Переменные в основном те, кто как
считает: американские туристы, студентки из Дании, приехавшие по обмену, и
прочие в том же роде.
- Укажите шифр раздела "Английские девушки лучше всех, утверждают
молодые иностранцы", - распорядился Голдвассер. - Во избежании путаницы,
чтобы не использовать оба материала в один и тот же день.
- А что бы это изменило, брат? - возразил Ноббс. - Все равно мы ведь
ратуем за национальную бодрость духа, правда?
- Пожалуй, - пробормотал Голдвассер, неспособный принудить себя к
спору с таким жутким типом, как Ноббс. - Но тогда проставьте шифр папки
"Бурлящая, бравурная Британия". Нельзя же ведь сталкивать в один и тот же
день все три.
- Ваше слово - закон, о повелитель, - сказал Ноббс. - Брат.
"О боже, - взмолился гуманный Голдвассер, - скорее ниспошли Ноббсу
беспечальную смерть".
- Вы проверили папку "Парализованная девушка еще будет плясать"? -
спросил Ноббс.
- Не успел, - ответил Голдвассер.
- Ну, тогда не вините меня, если в конце месяца мы на целую неделю
отстанем от графика, - сказал Ноббс. - Это единственное, брат, о чем я
прошу. А как насчет папки "Я собираюсь отдать ребеночка, говорит будущая
мать"? Мы с ней ничего больше не можем сделать, пока нет ваших руководящих
указаний.
- Сейчас я ее просмотрю, - сказал Голдвассер.
Ноббс поплелся к двери. Голдвассер отвел глаза от карандашницы, где
искал прибежища от лицезрения Ноббса, и провожал его взглядом, пока тот,
волоча ноги, брел к себе в кабинет, на пути опрокидывая стулья и сметая со
столов папки. Затем, вздохнув, он занялся папкой "Я собираюсь отдать
ребеночка, говорит будущая мать".
"Встретились с трудностями, - гласила сопроводительная записка. -
Частота публикаций - раз в месяц, но в изученных пятидесяти трех вырезках
переменные полностью отсутствуют. Даже фамилия будущих матерей одна и та
же. Возможно речь идет о пятидесяти трех разных эмбрионах, но по вырезкам
не определишь. Пригодится ли нам тема, где нет переменных?"
Голдвассер положил папку в сторону. Только зазевайся - и нападут на
тебя из засады такие сложные проблемы. Он посмотрел на часы. Ему казалось,
что он работает беспрерывно в течение невероятно долгого времени. Может
быть, он заслуживает передышки; может быть, стоит отвлечься и минут пять
поиграть с карточками нейтральных передовиц.
Порой Голдвассер давал себе разрядку - притворялся вычислительной
машиной и перебирал какой-нибудь готовый комплект карточек, соблюдая те же
логические правила и делая тот же случайный отбор, что и вычислительная
машина при составлении заметки. Комплект о дополнительных выборах и
комплект о погоде быстро надоедали. Так же как и темы "Испытываю новый
автомобиль" и "Малиновых дьяволов забрасывают в мятежную зону". А вот
комплект для составления нейтральных передовиц на особо торжественные
случаи обладал, казалось, тем неотразимым совершенством, которое снова и
снова притягивает нас к любимым полотнам.
Он выдвинул картотечный ящик и взял оттуда первую карточку комплекта.
"По традиции", - стояло на ней. Теперь можно было осуществлять случайную
выборку - тащить наугад "коронации", "помолвки", "похороны", "свадьбы",
"совершеннолетия", "рождения", "смерти" и "венчания в церкви". Вчера он
вытащил "похороны" и был отослан к карточке, где с гениальной простотой
значилось "печальное событие". Сегодня он зажмурился, вытащил "свадьбы" и
был направлен далее к карточке "событие радостное".
Далее в логической последовательности шли "свадьба мистера Икс" и
"свадьба мистера Игрек", и Голдвассеру открылись на выбор варианты "не
исключение" и "яркий пример". В обоих случаях напрашивалось слово
"поистине". Однако, поистине, от какого варианта ни отталкивайся - от
коронаций ли, рождений, смертей, - Голдвассер, явно наслаждаясь как
математик, замечал, что при всей элегантности решения тут-то и попадаешь в
тупик. Он помедлил на "поистине", затем почти без пауз выхватил "особенно
радостное событие", "редкостный" и "видел ли кто-нибудь более
прославленную молодую пару?"
Последующие выборки принесли Голдвассеру "Икс снискал (снискала)
особую любовь всего народа", и пришлось к этому присоединить карточку "а
Игрека английский народ явно принял уже в свое сердце".
Голдвассера удивляло и чуть-чуть тревожило, что не попалось еще слово
"приятно". Однако он вытянул его со следующей карточкой: "Особенно
приятно, когда".
Это дало ему "жених (невеста) должны..." и свободный выбор между
происходить из знатной и благородной семьи", "быть простолюдинами в наш
демократический век", "быть выходцами из страны, с которой наша родина
давно поддерживает самую тесную и сердечную дружбу" и "быть выходцами из
страны, отношения с которой у нашей родины не всегда складывались удачно".
Сознавая, что в прошлый раз он на редкость талантливо распорядился
словом "приятно", Голдвассер теперь нарочно вытянул его еще раз. "Приятно
также", - стояло на карточке, а за ней без задержки последовало "помнить"
и "что Икс и Игрек - не только громкие имена, но жизнерадостный молодой
человек и прелестная молодая женщина".
Голдвассер зажмурился, перед тем как тащить следующую карточку. На
ней оказались слова "в наши дни, когда". Он призадумался, выбрать ли
"вошло в моду глумиться над традиционной моралью брака и семейной жизни"
или "вышло из моды глумиться над традиционной моралью брака и семейной
жизни". Решил, что второй вариант по форме ближе к пышности, присущей
стилю барокко. Вытащил еще одну "приятно", но сочтя, что три раза подряд -
на один раз больше, чем нужно даже для прекрасного, непревзойденного слова
"приятно", он смошенничал и обменял карточку на "полагается, чтобы" за
которой так же верно, как ночь за днем, наступило "пожелаем им счастья", и
развлечение закончилось.
Это был подлинный шедевр школы Голдвассера! Токката! Фуга! Как далеко
от прозаических повседневных забот!
Голдвассер затеял все сызнова во славу церковного венчания. Но только
он добрался до альтернативы "приятно видеть, что старыми обычаями дорожат"
и "приятно видеть, что старые обычаи шагают в ногу с современным
мировоззрением", как из своего кабинета, волоча ноги, вышел Ноббс; на
физиономии у него было написано слово "брат".
- Вот что, брат, - начал Ноббс, - та самая "Парализованная девушка
еще будет плясать"...
Но тут, как значится в одной из карточек тематического ящика "Эту
улицу называют улицей порока", "наш корреспондент скрылся под первым же
благовидным предлогом".
8
- Но вы же сами говорили, - задыхаясь от злости, бушевала доктор
Дженнифер Ребус, глава политического отдела, - что визит королевы будет
неофициальным и пройдет при минимальном ажиотаже!
Начальник международного отдела миссис Плашков смотрела на коллегу с
едва приметной улыбкой глубокого гуманного сочувствия. Она обдумывала, как
человеку выйти из положения, проявляя милосердие и в то же время оставаясь
практичным. Бесспорно, человек должен сохранять спокойствие и благодушие.
Человек должен симпатизировать Ребус и ее личным недостаткам. К конце
концов, Ребус - самый тяжкий крест, который приходится нести человеку, а
человек верит, что, когда он выражает сочувствие, в нем прибавляется
благодати. Разумеется, веря в это, человек смеется над самим собой; но
если человека время от времени баловать юмором, это способствует его
духовному развитию.
- Вы не так поняли человека, - добродушно поправила она доктора
Ребус. - Просто лучше неофициальный визит, если мы хотим с честью выйти из
положения.
В жизни миссис Плашков человек занимал несоразмерно большое место.
Все ее помыслы были сосредоточены на обязанностях человека, положении
человека, достоинстве человека. Беспрерывно и самоотверженно обдумывала
она, что человек должен делать, кого человек должен любить, как человек
будет реагировать. Для себя она не хотела ничего отреклась от всех
плотских желаний, кроме единственного: делать то, чего хочет человек, и
заставить других делать то, чего хочет человек.
Уж если человек - женщина, на него ложится обязанность быть
неукоснительно женственной. Человеку следует проявлять снисходительность.
Человеку следует разговаривать вполне любезно. Когда скажут что-нибудь
забавное, долг вежливости требует от человека скромной снисходительной
улыбки, а когда шутка кончится, надо свернуть улыбку и аккуратно спрятать
до другого случая. Нечего удивляться, что не только миссис Плашков, но и
решительно все сотрудники института панически боялись человека. Тем более
нечего удивляться, что приготовления к королевскому визиту были доверены
человеку. Если человеку принадлежит местная монополия на Savoir-Faire - а
так оно по-видимому и было - человек в подобных случаях вынужден исполнять
свой долг.
Ребус (она примостилась на краешке письменного стола и ее чулок со
спущенными петлями торчал в считанных сантиметрах от лица миссис Плашков)
слезла и начала мерить лабораторию шагами, сцепив руки за спиной. Человек
наблюдал за ней, и каждая замеченная подробность способствовала его
духовному росту. На лацкане жакета у Ребус красовались три больших жирных
развода, а сзади на подоле - застарелое зеленоватое пятно неизвестного
происхождения. Очки до того засалились, что стали почти непрозрачны,
немилосердно завитые волосы были стянуты скрепками для бумаг и резиночкой
от жестянки с табаком. В углу рта неизменно торчала сигарета (или, как ее
называла Ребус, гвоздик), отчего Ребус вечно задыхалась и кашляла. От
сигаретного дыма у нее слезились глаза, а пепел и искры щедро сыпались на
вазы с цветами, серебряные ножички для разрезания бумаги, чехлы
миниатюрных вычислительных устройств и прочие дары цивилизации, которыми
человек украсил свою лабораторию.
- Я хочу сказать, - Ребус откашлялась, - что вам ведь известна моя
точка зрения. Все это мероприятие с начала до конца, я считаю, сплошное
дерьмо собачье.
Эти слова вызвали у человека улыбку. "Видно, - подумала миссис
Плашков, - Ребус совершенно нечувствительна к кулуарной обработке. Видно,
даже малейшая попытка обработать ее диктуется эгоистическими
соображениями: человек использует Ребус как ступеньку, чтобы возвыситься в
собственных глазах". Миссис Плашков придавала немалое значение кулуарной
обработке. На чашке чая в ее лаборатории один за другим перебывали все
начальники отделов - она выпытывала у них новости, заручалась поддержкой
такого-то против такого-то, организовывала давление на определенных лиц,
чтобы устранить давление их соперников. Постоянно читая соответствующую
литературу, человек знал, что именно так делается в верхах любого
академического учреждения.
- Еще чашку чаю, - предложила она, сняв небольшой чайник со спиртовки
у себя на столе и вновь залив кипятком серебряный заварочный чайничек.
Ребус сграбастала хрупкую фарфоровую чашку и протянула ее человеку; при
этом она засопела и несколько крупных хлопьев пепла плавно опустились в
молочник со сливками.
- И еще, - прохрипела она. - Чай. Комиссия постановила угостить
королеву чашкой чаю. Я твердо знаю - сама голосовала. А теперь, говорят,
мы устраиваем целый передвижной буфет.
Миссис Плашков едва уловимо вздохнула. Когда ее попросили подготовить
все к королевскому визиту, ей в помощь придали организационный комитет,
куда вошли все начальники отделов. Наличие комитета, само собой, сильно
осложнило ее работу. Человек знает, что такое комитеты; человек не
допустит, чтобы дело попало в поле зрения расширенного комитета, прежде
чем его полностью наладят и утрясут за кулисами. Если комитет из
формального органа для утверждения заранее принятых решений превратится в
дискуссионный клуб, возможны самые отвратительные сцены. Люди выходят из
себя, торгуются, кричат, занимают крайние позиции, вспоминают такое, чего
никогда не надо вспоминать на публике, и выставляют себя напоказ в самом
неприглядном свете. Потому она и принялась за терпеливую кулуарную
обработку.
И тем не менее человеку волей-неволей придется пожалеть, что комитет
вообще существует. Рано или поздно надо будет выносить письменные
резолюции, и как их тщательно ни формулируй, стараясь уберечь человека от
неудачных шагов, в них обязательно найдется богатый материал для
кривотолков, если кривотолки кому-нибудь выгодны. У Ребус и прочих есть
привычка трактовать резолюции комитета с вопиюще примитивным буквализмом.
В частности, Ребус, по всей видимости, полагает, что если комитет
высказался в пользу неофициальной встречи без лишних формальностей и
рукопожатий, то, значит, сотрудники должны стоять, засунув руки в карманы,
и приветствовать королеву небрежным кивком головы! А если комитет
постановил угостить королеву чаем, то некоторые, по-видимому, поняли это
буквально вручим, мол, королеве пластмассовую столовскую чашку с остывшим
столовским чаем!
- Милая Ребус, - с нескончаемым терпением сказала миссис Плашков, -
если комитет упомянул о неофициальной обстановке, человек может быть
совершенно уверен, что при этом никто не имел в виду откровенную грубость.
- Послушайте, дружище, о грубости никто и не заикался...
- Точно так же, милая Ребус, если комитет постановил угостить
королеву чаем, то, я думаю, человек может быть вполне уверен, что при этом
не исключается бисквит или кусочек торта.
- Или кусочек копченой лососины? Или сандвич с икрой?
- Возможно. Точный ассортимент закусок еще не установлен.
- Чего доброго, будет и жареный павлин и фаршированная медвежья
голова?
- Навряд ли продовольственный комитет сочтет нужным возиться с такими
сложными блюдами.
- Ага, значит, есть уже и продовольственный комитет, вот как? А
заодно и подкомитет закусок? Послушайте, дружище, эта история уходит
из-под нашего контроля.
На какое-то мгновение улыбка миссис Плашков исчезла. Ребус коснулась
больного места. Самое досадное, что человек сам начинает разукрупнение
комитетов. Во избежание непристойных выходок со стороны Ребус в
организационном комитете миссис Плашков переадресовала все вопросы,
способные их спровоцировать - то есть вообще все вопросы, - в особые
подкомитеты, куда Ребус не вошла. Конечно, проделано это было тонко, чтобы
не возбуждать подозрений у потенциальных союзников Ребус - Голдвассера,
Мак-Интоша, Роу и других, - так что в качестве дымовой завесы пришлось
учредить несколько лишних подкомитетов, куда Ребус вошла. Их обезвредили
тем, что подчинили Объединенному консультативному совету, где Ребус не
значилась. Ловким маневром Ребус проникла в протокольный комитет,
координирующий работу тех подкомитетов, куда сама она не входила. Миссис
Плашков ответила созданием координационного комитета без Ребус,
координирующего работу Объединенного консультативного совета и
протокольного комитета, а потом координационный комитет сформировал
рабочие комиссии для изучения материальной стороны предложений, выдвинутых
различными подкомитетами.
Сперва миссис Плашков считала, что такая сложная структура сама по
себе чего-то стоит, ибо повышает вероятность того, что только человек
умеет все понимать и, следовательно, контролировать. Но на каком-то этапе
случилась любопытная вещь. Организация достигла критической массы. Когда
общее число комитетов, подкомитетов и рабочих комиссий дошло до двадцати
трех, началось самопроизвольное деление клеток. Вчера, допустим, было
двадцать три организационных единицы и по каждой из них человек мог
отчитаться, а сегодня их уже двадцать четыре. Миссис Плашков обнаружила,
что распространяются протоколы заседаний какого-то органа, именуемого
центральной комиссией связи - о такой комиссии человек и слыхом не слыхал,
туда не входила ни Ребус, ни даже она сама. А назавтра комитетов стало
двадцать шесть! Гидра ожила!
- Пусть будет так, - миссис Плашков позволила себе легкий намек на
укоризну по отношению к Ребус - ложечкой выудила часть пепла из молочника.
- Надо предоставить продовольственные вопросы продовольственному
подкомитету. По-настоящему, надо обсудить совсем другой вопрос (насколько
я понимаю, у вас в протокольном комитете его завтра выносят на повестку
дня) - это отчет протокольного комитета о загородке для прессы.
- О чем? - каркнула Ребус.
Миссис Плашков сострадательно улыбнулась.
- О загородке для корреспондентов, освещающих этот визит в печати, -
сказала она.
- То есть как для корреспондентов, освещающих этот визит в печати?
- В дворцовом отделе прессы выдадут пропуска нескольким репортерам и
фотографам. Это делается по системе строгой очередности совершенно
независимо от нашей воли.
- А при чем тут загородка?
- Насколько я понимаю, протокольный комитет учитывает, что, если
представители прессы получат свободный доступ к спиртному, придется
принять кое-какие меры предосторожности.
- Минуточку, дружище. Что там насчет спиртного?
- Протокольный комитет считает - и нельзя с этим не согласиться, -
что представителей прессы надо угостить спиртными напитками. По-видимому,
так принято в подобных случаях.
- А почему бы не чаем, как всех остальных?
- По-видимому, они не пьют чая. В общем есть предложение отделить
представителей прессы от королевской свиты либо красными плюшевыми шнурами
с медной арматурой, либо плотной стенкой из комнатных растений. Не захотим
же мы, чтобы какой-нибудь пьяный репортеришка перегнулся через барьер и
попытался облапить королеву. Опять-таки вряд ли можно пренебречь
вероятностью, что кто-нибудь станет швыряться различными предметами. По
мнению протокольного комитета, искушение швыряться различными предметами
значительно ослабнет, если представители прессы не будут видеть, в кого
целиться.
Ребус задохнулась от дыма и ярости.
- А я-то думала, ожидается неофициальный визит, - выдавила она.
- Ну, знаете, нельзя же доводить понятие "неофициальный" до такой
крайности, когда по королеве открывают стрельбу сандвичами и пустыми
бутылками из-под горячительного.
Ребус шумно поставила чашку и втянула в себя воздух, чтобы
прокричать: "Костьми лягу, но не допущу", а потом надменно выплыть из
комнаты. Но от холодного воздуха у нее запершило в горле, воспаленном от
дыма, и начался длительный приступ кашля, к концу которого выгодный для
декларации момент был упущен.
Тем не менее она-таки легла костьми и конце концов восторжествовала
почти во всех комитетах, имеющих хоть какое-то отношение к делу. По ее
мнению, которое разделяли Голдвассер, Мак-Интош и Роу, то была славная
победа сил разума.
Но все же подрядчики получили заказ на красные плюшевые шнуры и
плотную стенку из комнатных растений. Ибо за претворение рекомендаций
всевозможных комитетов в жизнь отвечала не кто иная, как мисс Фрам,
секретарша Нунна, а она не слишком обращала внимание на то, что там
толкуют в комитетах. Каждый знает, как невелик в таких случаях прок от
комитетов. А мисс Фрам считала, что, хоть визит ожидается неофициальный,
не стоит доводить понятие "неофициальный" до такой крайности, когда по
королеве открывают стрельбу сандвичами и пустыми бутылками из-под
горячительного.
9
- Да, - глубокомысленно произнес Роу, - да.
"Пусть я не такой умный, как Мак-Интош, - думал он, - и в беседу с
Мак-Интошем внесу немногое, но зато уж что внесу, то внесу лишь после
усердного и добросовестного размышления". Глядя на Мак-Интоша поверх
пустых кофейных чашек в институтской столовой, он прикидывал, достаточно
ли уже сказал для того, чтобы Мак-Интош по заслугам оценил напряженную
работу его мысли.
- Да, - произнес он опять, будто вытянутые из него слова были
единственными уцелевшими участниками кровопролитной гражданской войны,
идущей в его мозгу. - Да.
- Люблю пофилософствовать, - сказал Мак-Интош. - Вы ведь знаете, я
люблю призадуматься над впечатляющим величием наших трудов, над их
печальной судьбой и масштабами.
- Да, - произнес Роу.
- Взять хоть ваш отдел, Роу. Вот вы разрабатываете программу, которая
позволит руководить игрой в бинго по всей стране с одной центральной
вычислительной машиной. Ну, это-то самоочевидно и неизбежно. Нет ничего
особенно новаторского в том, чтобы перепоручить вычислительной машине
чисто механический процесс выработки и коррелирования случайных факторов.
- Конечно нет.
- Затем вы начнете работу над программой автоматизации футбола. Это
тоже неизбежно. Профессиональный футбол становится все более
нерентабельным, а тотализаторы должны как-то сводить концы с концами. Даже
самый тупой, самый мелкий бизнесмен сразу поймет, что платить двадцати
двум мужчинам только за случайный выбор между выигрышем, проигрышем и
ничьей это экономическое безумство. Стоит вам освоить футбол - и люди
очень быстро поймут, что все стадионы страны можно заменить простейшей и
недорогой вычислительной машиной. И конечно, крикет. Когда выручка упадет
достаточно низко, чтобы людям стало не до сантиментов, каждый заметит, что
вычислительная машина куда лучше, чем крикетная команда, приспособлена к
условиям игры с множеством переменных - тут и влажность земли и освещение,
и износ поверхности мяча, и ошибки стража, и так далее. В сущности,
вычислительная машина способна выдать груду всевозможного статистического
материала, порождаемого спортом, и сделает это не только экономичнее, но и
по более содержательным схемам и с более яркими флуктуациями. Насколько я
понимаю, главная цель организованного спорта и спортивных игр - создать
избыточный статистический материал?
- О да, - произнес Роу. - Насколько мне известно.
- Других задач никто не ставил, правда?
- По-моему, нет.
- Конечно, нет. Но прежде чем строить какие-то теории, надо уточнить
основные допущения. А если так, то мы можем утверждать, что вычислительная
машина - более эффективный источник статистического материала, чем любые
мыслимые комбинации лошадей, собак и мускулистых юношей. Но это еще не
все. Ибо что мы доказали? Что всякое человеческое действие, состоящее в
повторении, или в оперировании переменными в соответствии с заранее
заданными правилами, или в произвольном оперировании известным числом
переменных, может быть смоделировано (по крайней мере теоретически)
вычислительной машиной.
- Да, произнес Роу, - это действительно основной, э-э, основной...
- ...Принцип, на котором зиждется наша работа. Это верно. Итак, мы
автоматизируем бинго. Теперь рассмотрим действия человека, играющего в
бинго. Разве его действия - закрывание номеров на доске по мере того, как
их выкликают, и сигнализация о том, что ряд закончен, - не автоматичны в
самой своей сути? Уж его-то работу наверняка выполнит вычислительная
машина, да еще при самой простой программе?
- Да, - произнес Роу. - Да, выполнит.
- Безусловно. Никто не станет убивать время в бинго-зале, если можно
просто внести деньги и передоверить игру машине. Заполнение футбольной
таблицы - еще одна работа, на которую легко запрограммировать
вычислительную машину. Можно задать ей случайное заполнение таблицы или
выбор на основе какой угодно программы, или разработку собственной
программы, или выбор между случайным отбором и собственной программой. Тут
мы снова имеем дело с переменными, которые можно установить заранее,
которыми можно оперировать по известным правилам. Все это поддается
программированию. Если этим занят человек, он впустую теряет время.
- Да-а-а-а, - произнес Роу. - Да-а-а-а.
- Если подумать, то можно ведь запрограммировать вычислительную
машину так, чтобы она оценивала за вас и результаты крикета... Или даже
оценивала настоящую автоматизированную игру, которую ведет игровая
вычислительная машина. Ее даже научат регистрировать аплодисменты при
особенно ярких флуктуациях - например при объявлении, что игрок берет
трудный мяч, стоя против солнца. Она будет регистрировать досаду, когда
команда, с которой ей велено отождествиться, терпит неудачу, досаду,
смешанную с невольным восхищением, если это произошло в результате
искусной игры противника. Она будет регистрировать скуку, если долгое
время не случится ничего из ряда вон выходящего... Однако на живых людях
эта скука не отразится.
- Но ведь на крикет ходят для того, чтобы увидеть и оценить искусство
игроков!
- Тогда почему же столько людей довольствуются тем, что слушают
репортаж по радио? Действия зрителя и радиослушателя одинаковы: выбор
реакций в зависимости от перестановок из предложенных переменных.
Насколько я понимаю, действия эти носят конечный характер и,
следовательно, программируются. Зритель великолепнейшим образом
взаимозаменяем.
- Но, - произнес Роу, - зритель получает удовольствие от зрелища.
- Охотно верю, но это к делу не относится. Оператор гидравлического
пресса, замененный вычислительной машиной при автоматизации завода
возможно, получал удовольствие от управления прессом. Но, несмотря на это,
его все же заменили. Человеческая личность, дорогой мой Роу, прибор
слишком ценный и сложный, чтобы растрачивать его на простые конечные
задачи вроде управления прессами, заполнения стадионов присутствия на
состязаниях по футболу и крикету. Я глубоко верю, что весь мир спорта со
временем станет абсолютно замкнутым, доступ к нему прекратится для всех,
кроме инженеров-эксплуатационников. Играть будут вычислительные машины.
Следить за игрой будут вычислительные машины. Комментировать игру будут
вычислительные машины. Записывать результат будут вычислительные машины, и
они же будут состязаться в памятливости с другими вычислительными машинами
во время телевизионных спортивных викторин, где машины - и организаторы, и
участники, и зрители.
- Да-а-а-а, - произнес Роу.
- Собственно, это ведь ваша область. Надо полагать, у вас все это уже
продумано.
- Да, знаете...
- Дел впереди по горло, Роу. Меня-то по рукам и ногам связывает
самаритянская программа, но будь у меня время перебраться в новый корпус,
я бы взял на себя часть той работы, что ведут Ребус и Плашков в
политическом и международном отделах. Если бы дипломатией и партийной
политикой руководили вычислительные машины, Роу, сильно уменьшилась бы
опасность отхода от старых добрых предвзятых идей ради грубой
действительности. Вот каким мне бы хотелось видеть наше политическое
руководство, потому что я и сам по природе такой. Мне свойственна странная
тенденция к мономании, Роу, подсознательное стремление автоматизироваться.
- Ясно.
- Опять-таки хотелось бы мне основать отдел церемоний. Эх, будь у
меня время! Да мы бы сами взялись за все, от командования парадом
королевской гвардии и составления списков награжденных до торжественного
открытия нового корпуса. Сколько бы мы сэкономили денег, времени и рабочей
силы! А невыразимый гнет усталости, от которого мы избавили бы людей! Да
вообще, будь у меня только время перебраться в новый корпус, нет счета
процессам, которые я мог бы программировать. Один из моих любимых замыслов
- программа по устранению посредников из сферы распределения: нужно только
скалькулировать среднюю прибыль торговцев, и мы прекрасно обойдемся без
них самих. А делился я с вами идеей запрограммировать машину на сочинение
порнографических романов? Ведь все авторы используют перестановки из
крайне ограниченного числа конечных переменных - это под силу самой
простой машине. Или справочники по вопросам секса базовых величин там еще
меньше, а перестановками рынок явно не насыщен. Но лично я, пожалуй,
предпочитаю порнографию. Есть в ней откровенное величие логики, которое
меня трогает... И кое-что другое, разумеется. - Да, - произнес Роу.
Мак-Интош давно замолчал, а мозг Роу все еще продолжал бороздить
океаны недодуманных дум. То был взбудораженный, кипучий мир. Если бы
только ему удалось занять выгодную позицию и хоть на секунду спокойно
охватить взглядом этот мир, Роу набросал бы его словесную карту. Карту
территорий гораздо более обширных, чем те, что исследовал Мак-Интош, - их
фантастические очертания уже вырисовывались перед его внутренним взором.
Если бы только.... Если бы...
- Да, - произнес он. - Да.
10
Сэр Прествик Ныттинг был не мастер говорить по телефону. И не таких,
как он, этот аппарат ставил в дурацкое положение. Разве узнаешь,
принадлежит ли голос тому, кем он назвался, представляет ли собой то, чем
кажется, кажется ли тем, что собой представляет, и правда ли то, что
говорит собеседник?
- Нунн? Алло, это Нунн? - вопрошал он опасливо.
Он боялся, что Нунн болеет или вообще умер, и его, Ныттинга, просто
разыгрывают.
- Нунн! Это вы Нунн? - повторил он свирепо. Внезапно его одолел
панический страх. Есть Нунн на другом конце провода или его там нет? А
вдруг он действительно умер? Сэру Прествику мерещились бесчисленные стайки
телефонисток: они подслушивают по всем каналам коммутатора и изнемогают от
сдавленного хохота, оттого что заставили сэра Прествика кричать на Нунна,
тогда как Нунн лежит мертвый в открытом гробу на собственном столе.
- Нунн! - воскликнул он удрученно. - Нунн!
- Здравствуйте, сэр Прествик, - сказал Нунн, которому пришлось на
время отойти от вешалки, где он отбивал довольно трудный мяч.
- Это вы, Нунн?
- У телефона, сэр Прествик.
- Ага. Я все пытаюсь до вас добраться, Нунн. Так вот, Нунн.... Алло!
Нунн! Нунн! Нунн, вы меня слушаете или нет?
Нунн не сводил глаз с мяча, который успел долететь до середины ковра;
теперь мяч чудом обогнул ножку стола и мимо корзины для бумаг, под
аплодисменты ценителей, ушел за пределы поля к батарее, подарив команде
лишние четыре очка.
- Извините, сэр Прествик. У нас сегодня горячий денек. Выкладывайте.
- Понятно. Так вот, Нунн...
- Видели вы скачки с препятствиями, которые ваш конкурент показывал
вчера по телевидению?
- Нет. Так вот, Нунн...
- Были довольно занятные курбеты. Извините, я вас перебил.
- Да собственно...
- Отвлекся. Признак старости.
- Ага. Так вот, всплыло...
- Непростительная грубость. Сам ненавижу, когда меня перебивают.
- Так вот, всплыло серьезнейшее непредвиденное обстоятельство.
- Так.
- Ваши планы относительно нового корпуса. Боюсь, что Ротемир их не
потерпит.
- Да неужто?
- У Ротемира создалось впечатление - и вот тут передо мной
соответствующее письмо от вашей мисс Фрам, - что корпус предназначен (я
цитирую) "...для увеличения объема работ отдела этики по исследованию
вопроса о том, в какой степени возможно запрограммировать вычислительные
машины на соблюдение кодекса этики".
- Все правильно.
- Мы ведь взялись поддерживать эту работу в убеждении, что она
содействует борьбе с детской преступностью и распущенностью. Именно таков
для нас смысл слова "этика".
- Именно таков он и для меня, сэр Прествик.
- Вот Ротемир отказывается понять - да и я отказываюсь, - чем же
тогда оправдывается использование корпуса под вычислительные машины,
сочиняющие порнографические романы и справочники по вопросам секса.
- Порнографические романы и справочники по вопросам секса?
- Именно.
- И у нас будут подобные машины?
- Так мне сообщили.
- В новом корпусе?
- По-видимому. Ротемир узнал об этом на званом вечере от какой-то
девушки.
- Вы уверены, что она в курсе того, что здесь происходит?
- Кажется, она узнала это от какого-то мужчины, а тот сказал, что об
этом толкуют по всему институту.
- Понятно. Что ж, займусь выяснением.
- Поймите меня правильно, мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто
мы хотим как-то влиять на работу, проводимую в новом корпусе, только
потому, что вложили в него деньги.
- Ни в коем случае.
- Самое немыслимое предположение. Ротемиру в голову не придет ничего
подобного.
- Конечно, нет.
- Просто мы должны соблюдать осторожность в вопросах, с которыми
связана честь фирмы.
- Именно. Именно. Я, конечно, никогда не вмешиваюсь в работу отделов,
вы и сами, без сомнения, понимаете.
- Ну конечно.
- Но я, безусловно, решительно пресеку всякую чепуху насчет
порнографических романов и справочников по сексу.
- Я же говорил Ротемиру, что на вас можно положиться.
- Буду только рад помочь.
- Мы ничего не имеем против вас лично, Нунн.
- Не сомневаюсь.
- Но насчет этого Ротемир пилит меня все утро. Надеюсь, я не был
слишком резок?
- Вы были вполне в своем праве. Вполне в своем праве.
- Поймите, Ротемир - ярый противник таких вещей. И, откровенно
говоря, после такого утра мой живот дает себя знать.
- Предоставьте все мне. Я немедленно переговорю с макинтошем.
- Надо полагать, Мак-Интош спит и видит во сне новый корпус?
- Да, это уж на все сто.
- Вот как? А у меня, когда я с ним беседовал, невольно сложилось
впечатление, что он относится к корпусу прохладно.
- Нет-нет, наоборот, весь так и горит.
- Поймите, он же твердил, что новый корпус ему не нужен и он не
желает иметь с ним ничего общего.
- Да это у него просто такая манера разговора. Странный народ эти
ученые лбы.
- Похоже на то.
- Удивляют меня на каждом шагу.
- Точно.
- Ну вот видите.
- Значит вы возьметесь за Мак-Интоша?
- Я возьмусь за Мак-Интоша.
- Ну, тогда ладно.
- Спасибо, что известили.
- Нет, это вам спасибо.
- Возьмусь за Мак-Интоша безотлагательно.
- Возьмитесь за него, пожалуйста.
- Безотлагательно.
- Значит, договорились.
- По-моему, обо всем.
- По-моему, тоже.
- Ну тогда...
- Главное, возьмитесь за Мак-Интоша.
- Возьмусь, возьмусь.
- Мне кажется, в нем все дело.
- Мне тоже так кажется.
- Если дело в чем-то другом, мы ведь всегда можем снова созвониться.
- Конечно.
- Ну, тогда, значит, привет супруге.
11
"Хью Роу, - отпечатал Хью Роу, - подарил нам свой блистательный
первый роман. Интимный, искрометный, интеллектуальный. "Р" от первой до
последней страницы читается с неослабевающим интересом. Без тени колебания
могу провозгласить этот роман лучшей книгой года".
В лабораторию вошел Голдвассер.
- Опять увидел из своего окна, что вы работаете. Не устоял против
искушения зайти посмотреть на вас вблизи.
- А-а, - произнес Роу.
"Р", - отпечатал он, - открывает собой новую знаменательную эру в
развитии романа как формы искусства".
- Это все, надо понимать, ваш роман? - спросил Голдвассер.
- Да, - произнес Роу. Он отпечатал: "Успех! Успех! Бесспорный успех!"
- А что за роман? - спросил Голдвассер.
"Динамический, добротный", - отпечатал Роу. И произнес:
- Да знаете, роман как роман.
- А-а.
"Беру на себя смелость призвать всех и каждого при первом же случае
ознакомиться с этим поистине выдающимся произведением".
- Можно мне его прочесть? - спросил Голдвассер.
- Прочесть? Да он, собственно, еще не совсем готов... В общем, когда
закончу, пожалуйста...
Но Голдвассер уже заглянул через плечо Роу.
- Понятно, - сказал он секундой позже. - Господи, Роу, приношу тысячу
извинений! Я просто не представлял... С моей стороны это непростительно.
- Все дело в том, - произнес Роу, - что я решил начать с рецензий...
- Начать? Вы хотите сказать, что роман еще даже не написан?
- Да. Понимаете, Голдвассер, я подумал, что лучше начать с рецензий,
а уж по ним как бы воссоздать роман.
- Ясно.
- Ведь писатели работают по-разному.
- Да.
- Вы находите, что начинать с этого конца нецелесообразно?
- Нет, отчего же.
- Понимаете, иногда я и сам призадумываюсь.
- Неужели?
- О да. Ведь когда пишешь, чувствуешь себя чертовски одиноким. Порой
даже начинаешь бояться, что у тебя уже ум за разум зашел.
Некоторое время Голдвассер размышлял.
- Роу, - сказал он. - А сюжет для романа у вас есть? Или персонажи?
Роу молча глазел на пишущую машинку. "Молниеносно, мучительно и
мудро, - подумал он. Беспощадная проницательность и сокрушительная
точность. Смотрит в самый корень".
- Как раз нащупываю, - произнес он.
- Понятно. А есть у вас другие - как бы это выразиться? - отправные
точки?
- Ну... - произнес Роу.
Он знал, что хочет написать, но рассказать об этом не мог. Написать,
вообще говоря, тоже. Ни рассказать, ни написать он не мог, так как образы,
которые ему хотелось перенести на бумагу, были томны и мимолетны как
сновидения. Чем больше тщишься описать сон, тем дальше он от тебя
ускользает, отступает перед словесной атакой, будто остывает, будто
бледнеет, и наконец, когда ты уже, казалось бы облек в слова, в памяти не
остается никаких следов того, что тебе снилось. Роу хотел перенести на
бумагу картины, которые возникали у него в голове неожиданно, когда мозг
был разгорячен и на мгновение охватывал, казалось, всю сладость жизни.
Вот, например, картина: пронизывающий мартовский ветер расцвечивает воду
солнечными бликами в устье судоходной реки. Или вот: усталые наивные глаза
отмечают первый серый проблеск летней зари на тополях и медных буках в
уборе листьев, на каменных балюстрадах и газонах, белых от росы. Или такая
картина: ноябрьским вечером сквозь туман идет Роу, и пар от его дыхания
туманом прорезает желтую дымку в круге света от уличного фонаря, и он
слышит тарахтенье мотоцикла: "Трах-тах-тах-тах-тах". Но как описать все
это, чтобы сохранился хоть малейший аромат этих бесценных, уникальных
картин, Роу понятия не имел.
- Значит, нет? - сказал Голдвассер.
- Только в самых общих чертах.
- Вы не хотите выпятить какую-нибудь идею? Ну, например, показать,
как власть растлевает людей или желания опустошают душу? Не хотите
разоблачить мещанские нравы провинциальных университетов или чрезмерно
крутую учебную политику Оксфорда или Кембриджа?
- В общем-то, наверное, нет.
- Что-ж, тогда начнем с персонажей и сюжета. Прежде всего нужен
герой. Допустим, его зовут Онн. Теперь, насколько я понимаю, у Онна
любовная связь.
- С Онной?
- Слишком прозрачно. Как насчет Мои - сокращенно от Мойры? Ну вот,
уже кое-что. Моя, конечно, замужем за тупым издателем по фамилии Хоуард.
Их брак уже давно превратился в чистую фикцию. И вот Онн - пылкий молодой
писатель, бунтующий против затхлых условностей, - уговаривает мою бежать с
ним и вместе строить новую жизнь.
- Прекрасно, Голдвассер!
- Мы ведь только-только начали. Теперь так: у Хоуарда есть любовница,
по имени Лизбет. Лизбет знакомится с Моей, и в обеих женщинах вспыхивает
странное влечение друг к другу. Исполненная чудовищного предчувствия
собственной неполноценности, моя пытается порвать с Онном и затевает
нарочито грязную, низкопробную интрижку с пьянчугой и пижоном Лио -
сводным братом Лизбет. В отчаянной попытке утешится после утраты мои, Онн
спит с Лизбет, но вот Лизбет ему признается, что когда-то была в связи с
Лио, и Онн, захлестнутый глубочайшим отвращением к жизни, вдруг допускает,
чтобы Хоуард его соблазнил.
- Голдвассер, это же большая литература! <Здесь автор пародирует
содержание некоторых романов английской писательницы Айрис Мэрдок.>
- Я еще не кончил. Онн, ясное дело, не знает главного: Хоуард таким
образом мстит Лио за его интрижку с Моей.
- Я, кажется, не совсем уловил.
- Да ведь Хоуарда, само собой, связывают с Лио многолетние узы. Это у
Лио единственное светлое пятно в жизни, и когда он узнает, что Хоуард
обманывает его с Онном, то ударяется в длительный загул, который его
убивает. Узнав о смерти Лио, Лизбет кончает с собой. Онн чувствует
моральную ответственность за смерть Лизбет и сходит с ума. Поскольку обоим
некуда больше кинуться, Хоуард и моя возобновляют совместную жизнь, чтобы
до самой могилы мучить друг друга взаимными упреками и покаяниями.
- Вот это, действительно, сюжет, Голдвассер!
- Во всяком случае, без подготовки я не могу высосать из пальца
ничего лучшего.
- По-моему, вышло потрясающе.
- Стоит вам немножко поработать, и сюжет станет достаточно
запутанным.
Роу призадумался.
- Голдвассер, а вам не кажется, что в романе слишком много секса?
- С чего бы? Все романы только об этом и толкуют.
- Да, пожалуй.
- Пока еще ничего другого не придумали, так ведь?
- Пожалуй, нет. Знаете, для меня это совсем новая отправная точка.
- Не представляю, о чем же вы собирались писать роман, если не о
сексуальных отношениях.
- Да было у меня что-то вроде идеи. Трудно объяснить, но в общем о
том, как человек идет по улице. В тумане.
- А дальше?
- Он выдыхает туман.
- Выдыхает?
- Потом слышит треск мотоцикла.
- Ну а дальше?
- Не знаю. По-настоящему я еще, конечно, не все продумал.
Голдвассер потер щеку.
- Это вы можете обыграть, - сказал он. - Я так думаю.
- Например, Онн идет по улице сквозь туман, направляясь от мои к
Лизбет?
- Или от Лизбет к Хоуарду.
- Пожалуй.
- Почти в любом месте можете обыграть.
- Да-а-а-а.
- Ну не буду вам мешать.
После ухода Голдвассера Роу вставил в машинку чистый лист бумаги. Он
всегда знал, что рано или поздно ему придется столкнуться с требованиями,
предъявляемыми к роману, но воображал, что будет от них отмахиваться хотя
бы до тех пор, пока не напишет развернутой критической статьи для
"Энкаунтера". <Английский литературно-художественный и общественно -
политический ежемесячный журнал самого реакционного толка - примечание
переводчика>.
"Хью Роу, - безрадостно отбивали сами собой его пальцы, - вопреки
ожиданиям некоторых литературоведов не создал абсолютно самобытного
шедевра. Однако "Клубок червей" - зрелое профессиональное произведение,
его сила - в действенном реализме замысла, оно смело смотрит в лицо жизни,
такой, какова она в современном романе..."
12
- А-а! Добрый день, Мак-Интош, - сказал Нунн. - Хорошо, что вы
заглянули. Присаживайтесь. Правильно, скиньте свои мокроступы. Вы курите?
Нет? Похвально, похвально.
Рука Нунна неприметно занесла в "Универсальный справочник рыболова":
"Мак, оч. настор.". Разумеется, надо создать ему непринужденную
обстановку, а потом уж приступать к допросу. Не в первой.
- Как насчет рыбки? - спросил он любезно.
- Чего? - не понял Мак-Интош.
- Рыбки.
- Э-э, не сейчас, благодарю.
- Не сейчас?
- Я только что поел.
- Ага.
Рука Нунна снова потянулась к справочнику. "Мак. оч. уклончив",
пометил он.
- Я только хотел сказать, - пояснил он, - что сегодня для нее день
подходящий.
- Подходящий день для рыбки?
- Да, сегодня ведь сыро.
- Вот как. А я-то думал, что для рыбки самый подходящий день -
пятница.
- Пятнами? Нет-нет, сплошная сырость.
- Понятно.
"Может, они и гениальны, эти ученые типы, - подумал Нунн, - но
простое человеческое общение с ними практически невозможно".
- А теперь вот что, Мак-Интош, - сказал он вслух. - Будем говорить
начистоту. Вы ведь знаете, я никогда не вмешиваюсь во внутреннюю жизнь
отделов. Да и не мог бы вмешиваться при всем желании. Я то сам не
кибернетик и, конечно, в вашей работе ни бум-бум.
- Да.
- И конечно, мы с директором, доверяем вам целиком и полностью.
Целиком и полностью.
- Так.
- Но дело-то вот в чем, Мак-Интош, - буду предельно откровенен.
Сегодня с утра я имел беседу с сэром Прествиком Ныттингом. Вы его знаете?
- Встречал.
- Конечно встречали. В общем, он говорил о том, какое безмерное
уважение питает Ротемир Пошлак к академическим свободам института.
- Неужели?
- Да. По-видимому, он всячески стремится, чтобы новый корпус был во
всех отношениях независим. Ему не хочется, чтобы мы считали, будто только
из-за того, что он вложил деньги, он желает как-то влиять на проводимую
нами работу.
- Приятно слышать.
- Мне думается, что вас как начальника отдела это должно особенно
устраивать. Но, конечно, это перекладывает на нас всю ответственность,
подача теперь наша. Чем большую свободу предоставляет нам Пошлак, тем
тщательнее мы должны следить за тем, чтобы ею не злоупотребляли. Уверен,
что вы меня понимаете.
- Да.
- Конечно, при нормальном ходе событий все это не имело бы такого
значения. Но, поскольку на открытие прибудет королева, институт окажется в
центре общественного внимания. Так что академическая свобода академической
свободой, а надо принять все мыслимые меры, чтобы не посадить в лужу наших
друзей из Объединенной телестудии. Я надеюсь, ясно выразился?
- Дело ясное, что дело темное.
- Вот и расчудесно. Умный поймет с полуслова, да? Так я и знал, что
вы уловите суть.
- Что?
- Это я к тому, что люди мелют всякую чушь про ученых - мол, с ними
трудно столковаться. А я говорю: порядочный человек - всегда порядочный
человек, кто бы он ни был, даже негритянский певец или ученый.
- Понятно.
- Не сомневаюсь. Поймите, я бы и не заикался, но только вы же знаете,
какое значение придают общественному мнению телевизионные компании. И вот,
когда я услышал, что вы там затеваете в новом корпусе...
- Затеваю?
- Да я же знаю наверняка, что все делается в чисто научных целях.
- В новом корпусе я ничего не затеваю.
- Да, но, строго говоря...
- Только так.
- Ну да, понял вас. Вы хотите сказать, что совсем ничего не затевали?
- Я вам все время объясняю: в новом корпусе я ровным счетом ничего не
делаю.
- Вот я и старался убедить в этом сэра Прествика.
- Хорошо.
- Поймите, я так ему и сказал. "Слушайте, - говорю, - не знаю откуда
вы взяли, но уверяю вас, что в новом корпусе макинтош ровным счетом ничего
не затевает".
- Поймите, я...
"Я знаю Мак-Интоша как облупленного, - говорю, - и могу сказать, что
он вовсе не такой человек".
- Поймите, я же неоднократно объяснял...
- Да ведь именно это я и говорил Прествику. "Это все чушь собачья, -
говорю, - можете совершенно спокойно пойти к тому, кто это выдумал, и
передать ему мои слова".
- Да...
- Поймите, сэр Прествик славный малый и все такое, но иногда я
задумываюсь, есть ли у него свое мнение. Уж очень он внушаем. Вечно
поддакивает обеим сторонам. Так ведь нельзя.
- Да.
- Вот видите. Я с самого начала знал, что до сэра Прествика все дошло
в искаженном виде. Спасибо, что помогли разобраться.
Когда Мак-Интош собрался уходить, Нунн пометил у себя в справочнике:
"Мак. оч. сговорчив".
- Еще одно слово, - сказал он. - Строго между нами, конечно, но если
ваш металлолом действительно станет выдавать клубничку, мне бы любопытно
хоть одним глазком взглянуть.
13
Как-то Мак-Интош сказал Роу, что, даже если бы Голдвассер больше
ничем не прославился, он бы прославился изобретением ПЯЗа.
ПЯЗ - праязык заголовков - был основан на обширном лексиконе
включающем все сравнительно короткие слова универсального назначения,
какие применяются авторами газетных заголовков. Открытие Голдвассера
состояло в том, что любые первичные единицы - слова "мир", "дорог",
"путь", "зов" и многие другие - можно расположить почти в любом сочетании,
и они составят фразу, а если, расположенные в любом сочетании они составят
фразу, то к ним легко будут примешиваться случайные факторы.
Следовательно, вычислительной машине очень просто подбирать материалы для
автоматизированной газеты: сначала слепить заголовок, пользуясь
элементарным ПЯЗом, затем подобрать к нему заметку.
ПЯЗ, как быстро понял Голдвассер, идеально разрешал проблему
ежедневной подачи материала в автоматизированную газету. Допустим,
лотерейный барабан выбросил:
ЗОВ ДОРОГ
Если каждый день наудачу прибавлять к этому словосочетанию единицу,
заголовки будут изменяться так:
СНОВА ЗОВ ДОРОГ
ЗОВ ДОРОГ ДУШИ
ЗОВ ДОРОГ ВДАЛЬ
И тому подобное. Или же единицы можно накапливать:
ЗОВ ДОРОГ ВДАЛЬ
СНОВА ЗОВ ДОРОГ ВЕДЕТ ВДАЛЬ
НЫНЧЕ СНОВА ЗОВ ДОРОГ ДУШИ ВЕДЕТ ВДАЛЬ
Или же единицы можно использовать по методу случайного отбора:
ТЕНЬ УТЕЧКИ ШУМА
УТЕЧКИ ШУМА ИСПЫТАНИЙ
ГОНКИ ИСПЫТАНИЙ ДОРОГ
Что еще важнее, от таких заголовков газета приобретает солидный вид;
создается впечатление, будто она освещает важные события, и легко скрыть
ее одержимость мировыми дрязгами, не расстраивая и не тревожа читателя.
Голдвассер даже провел опрос 457 человек, которым предварительно показали
заголовки
ПРОВАЛ ГОНКИ ДВИЖЕНИЯ
УДАР НАТИСКА УТЕЧКИ
ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЗАПРЕЩЕНИЯ ОТВРАЩЕНИЯ
На вопрос, понятны ли им заголовки, 86,4% группы ответили
положительно, но из их числа 97,3% никак не могли объяснить, что же они
там поняли. Иначе говоря, при помощи ПЯЗа вычислительная машина может
выпускать газету, текст которой отрадно привычен и в то же время
успокоительно непостижим.
Порой Голдвассеру, как утраченный золотой век, вспоминалось то время,
когда он изобрел ПЯЗ. Ноббс тогда еще не обрел ни командных высот старшего
научного сотрудника, ни бороды, ни веры в нерушимое мужское братство. В те
дни Голдвассера только-только назначили начальником отдела. Каждое утро он
нетерпеливо мчался на работу, в спешке напялив на себя то, что попадет под
руку. Ему ничего не стоило до ленча создать новый алгоритмический язык,
весь перерыв провести в спорах с Мак-Интошем, за вторую половину дня
придумать четыре новые категории, затем повести Мак-Интоша с его молодой
женой в ресторан, оттуда в кино и после этого далеко за полночь играть с
Мак-Интошем в шахматы. В те дни у него хватало уверенности, что он умнее
Мак-Интоша. У него даже хватало уверенности, что и Мак-Интош считает его
умнее. В те дни макинтош был у него старшим научным сотрудником.
Трудно усомниться в деградации мира, как вспомнишь, что на смену
Мак-Интошу пришел Ноббс. Иногда Голдвассер лишь ценой неимоверного усилия
убеждал себя, что мир в общих чертах неизменен (как он привык считать), а
Ноббс - потенциальный Мак-Интош для будущего потенциального Голдвассера.
Нелегко это было. Когда Мак-Интоша повысили в должности и сделали
начальником отдела этики, Голдвассер перестал растрачивать фантазию на
четкие умозрительные абсолюты типа ТЕМ БОЛЕЕ ДОРОГ ПОРОЙ. Все больше и
больше его рабочий день заполняли такие занятия, как обследование по
катастрофам.
Обследование по катастрофам показало, что людям неинтересно читать об
автомобильных катастрофах, если число жертв меньше десяти. С точки зрения
обывателя автокатастрофа с десятком жертв не так интересна, как
железнодорожная с одной жертвой, разве что первая отличается пикантными
подробностями: например, десять жертв оказались пятью парами молодоженов,
не доживших до первой брачной ночи, или пешеходов смял в лепешку мировой
судья, возвращаясь с охотничьего бала. Ведь железнодорожная катастрофа
всегда сенсация независимо от того, найдены среди обломков трогательные
детские игрушки или нет. Котируется железнодорожная катастрофа в
Континентальной Европе - при условии, что жертв не меньше пяти. Если
катастрофа случилась в США, минимальное число необходимых жертв возрастает
до двадцати.
Но по-настоящему обыватель упивается только авиакатастрофами.
Обычно максимум сенсации вызывали человек семьдесят мертвых при
двадцати уцелевших (в том числе и детях), если их перед этим хотя бы сутки
мотало в океане на надувных шлюпках. Читателям по душе, если при этом
ввернешь сообщение о чьей-нибудь жене, даме средних лет, которая
собиралась вылететь тем же рейсом, но в последнюю минуту передумала.
Целый месяц из-за обследования по катастрофам у Голдвассера была
хандра. Но разве можно выпускать приличную автоматизированную газету, если
не выяснены все подробности? Теперь хандра наползла сызнова, пока он
формулировал вопросы для обследования по убийствам.
Проект получился такой:
О каких убийствах вы предпочитаете читать - где убитая: а) маленькая
девочка; б) старая дама; в) беременная незамужняя женщина; г) проститутка;
д) учительница воскресной школы?
Предпочитаете ли вы, чтобы подозреваемый в убийстве был: а) стилягой;
б) респектабельным мужчиной средних лет; в) явным психопатом; г) мужем или
любовником убитой; д) умственно отсталым?
Предпочитаете ли вы, чтобы труп убитой был обнаженным или в белье?
Предпочитаете ли вы, чтобы насилие над жертвой было совершено до или
после смерти?
Предпочитаете ли вы, чтобы смерть наступила от: а) выстрела; б)
удушения; в) удара ножом; г) побоев; д) избиения ногами; е) замерзания в
беспомощном состоянии?
Предпочитаете ли вы, чтобы убийство произошло в обстановке: а)
экзотической; б) зловещей; в) похожей на ваш дом и дом вашего соседа?
В случае "в" предпочитаете ли вы, чтобы дело показало, что под
благопристойной поверхностью жизнь: а) так же безмятежна, какой кажется;
б) представляет собой выгребную яму разврата и непотребства?
Ноббс пришел в восторг от проекта.
- "Предпочитаете ли вы, чтобы труп был обнаженным или в белье?"
повторил он Голдвассеру. - Вот это, брат, я называю хорошим вопросом. Вот
это я называю хорошим вопросом.
Подавленный Ноббсом и своими вопросами, Голдвассер бросился искать
утешения в новых томах тестов на IQ - их прислал какой-то приятель из
америки. Прекрасные были тесты, и ответы на них были прекрасны, и
несколько часов кряду суровая действительность казалась Голдвассеру
бесконечно далекой и не заслуживающей внимания. А результаты этого
исследования выразились в виде кривой квартального графика, которая
медленно, но верно ползла вверх.
14
Комитет безопасности, то есть Нунн, вовсю занимался начальником
политического отдела, доктором Ребус. Комитет, или, вернее, мисс Фрам,
снял копии с протоколов всех других комитетов и подшил их в папку, по
конспиративным соображениям озаглавленную "Спортивные рекорды". Когда
Нунну удавалось выкроить время после сквоша и регби, он бессистемно
перечитывал протоколы, выискивал уязвимые с точки зрения безопасности
места. То, что он находил, укрепляло в нем инстинктивное недоверие к
четырем начальникам отделов - макинтошу, Голдвассеру, Роу и Ребус. Трудно
было попасть точно в яблочко, но тренированный глаз старого зубра
контрразведки сразу приметил этакое инакомыслие всей четверки, этакую
остаточную перманентную раздражительность, этакое непреодолимое отвращение
к общей идее шампанского, сверхмодных шляпок, церемонных рукопожатий и
реверансов, исполняемых в бесформенных шелковых платьях. Нунн знавал
ихнего брата. И пусть он, как заправский спортсмен, склонен прощать
человеческие слабости, все равно, его не может не насторожить, если люди,
играя в регби, устраивают свалку вокруг мяча без малейшего энтузиазма. По
тому, как игрок ведет себя в свалке вокруг мяча, можно довольно точно
определить людской характер. Нунн ни разу не видел Мак-Интоша,
Голдвассера, Роу или Ребус в подобной ситуации, но ведь по людскому
характеру довольно точно предсказать, как люди поведут себя в свалке
вокруг мяча.
Собственно, Нунн и не мог наблюдать Ребус на поле регби, поскольку
она была женщиной. Но он добросовестно размышлял о ней, и чем дольше он о
ней размышлял, тем больше убеждался, что из всей шайки она самая худшая. В
протоколах ее имя все чаще и чаще появлялось в связи с мнением
нежелательного меньшинства. То она выступала против рекомендации, чтобы
маленькая дочка директора преподнесла королеве букет цветов. То она
протестовала против того, чтобы взять напрокат красный ковер и брезентовый
навес, декорировать ими центральный вход и тем самым предотвратить
обязательное участие всего персонала в церемонном рукопожатии. Чем
подробнее обговаривались приготовления к королевскому визиту, тем меньше
считала она нужным держать свои возмутительные мнения при себе.
А взять хотя бы странную историю с затеянной ею петицией - все это
было тоже документально зафиксировано в "Спортивных рекордах". Имелся
текст самой петиции, адресованной директору, где выражались беспокойство и
тревога по поводу приготовлений к визиту и Чиддингфолду напоминали о
желании всего института обставить событие неофициально. Имелось
конфиденциальная записка Нунну от миссис Плашков с вопросом, что он
считает нужным предпринять в связи с петицией, и конфиденциальный ответ
Нунна миссис Плашков с советом на данном этапе поддерживать движение
протеста, но постараться вывести все на чистую воду. (Возмутительный
совет. И вообще, что это за тип - Нунн? Быть может, он... Ах да, гм,
конечно. Очень здорово.) Затем был перечень подписавшихся. Открывался он,
естественно, подписями Ребус, Мак-Интоша, Голдвассера и Роу. За ними
поставили свои автографы миссис Плашков и Нунн - надо полагать, после
конфиденциального обмена мнениями. За ними Чиддингфолд. (Чиддингфолд!
Разве не странно, что Чиддингфолд подписал петицию, адресованную ему
самому? Надо полагать, это по-человечески трогательный знак недопонимания.
А вдруг Чиддингфолд не снисходит до обыденщины настолько, чтобы
прочитывать представленные ему на подпись бумаги? Вдруг он ничего не
удостаивает прочтения? Вдруг он вообще не умеет читать?) Вслед за
Чиддингфолдом петицию подписали все остальные, и ее вручили Чиддингфолду,
а тот направил ее Нунну как заместителю председателя главного комитета
программы; Нунн же был слишком занят обеспечением безопасности, чтобы
самому возиться с петицией, и переправил ее секретарю комитета программы -
миссис Плашков, а та занесла в протокол, что комитет принял петицию к
сведению, и подшила вместе с прочими документами; тут-то петиция и
вернулась к Нунну. Нунн изучил ее с великим тщанием, но совершенно не
представлял, как ее расценивать. Его чрезвычайно поразило, что, после того
как они с миссис Плашков подписали петицию, чтобы вывести неблагонадежных
на чистую воду, ее подписали решительно все сотрудники института. Означает
ли это, что на самом деле все неблагонадежны? Или все подписывали, боясь,
что их сочтут неблагонадежными, если они не подпишут петицию вслед за
Нунном и миссис Плашков?
Во всяком случае, одно-то было ясно: историю с петицией затеяла
Ребус, а то, кто затевает историю, безусловно, неблагонадежный номер один.
Нунн тщательно продумал все, что касалось Ребус.
Прежде всего, она неряха, а это скверный признак с точки зрения
безопасности. Нунн сделал пометку в ежегоднике скачек. "1. Неряха",
записал он. И чем дольше размышлял Нунн о неряшливости Ребус, тем опаснее
казалось ему это качество. Волосы у нее вечно всклокочены. Каблуки вечно
сбиты. Во рту неизменно торчит сигарета - гвоздик, как выражается Ребус.
По ее собственным словам, она не из тех дамочек, которые стесняются в
выражениях. "Быть может, - вдумчиво рассуждал Нунн, - она гвоздь свой
держит в самом углу рта только для того, чтоб посвободнее выражаться".
Каков же итог размышлений? "2. Прическа", записал он.
"3", - записал он. Что там третье по степени неблагонадежности? Ему
не очень-то по душе была близорукость Ребус и толстые стекла ее очков.
Опять же от дыма гвоздиков глаза у нее постоянно слезились и зрение еще
больше ухудшалось. В довершение всего ее постоянно мучил резкий кашель
курильщика, отчего вокруг безнадежно плясало перед глазами то немногое,
что она еще могла разглядеть. "3, - записал Нунн. - Искаженное восприятие
мира".
Ходили слухи, будто Ребус неравнодушна к виски. Что ж, все
неравнодушны к виски. Нунн и сам неравнодушен к виски. Но ведь, как
вынужден был напомнить Нунн сам себе, он не носит сильных очков, изо рта у
него не висит сигарета, то бишь гвоздик. Опять-таки, есть в этой Ребус
что-то неуловимо непристойное. Она вполне подходит под рубрику старой
девы. Однако, когда она сидит, юбка у нее задирается выше колен. Сидя, она
часто раздвигает коленки на добрых полметра, так что минут
десять-пятнадцать кряду Нунн может любоваться трусиками, то
бледно-зелеными, то небесно-голубыми, то даже черными. Нельзя не ощутить,
что где-то под невзрачной внешней оболочкой скрыта обнаженная,
чувственная, даже распущенная женщина, а хриплый голос, режущий ухо
разговорами про гвоздики и дерьмо собачье, - возможно, лишь слабый
отголосок настойчивых душевных трелей. "4, - записал Нунн.
Безнравственность (?) открывает простор для шантажа".
В общем и целом, нездоровая личность. В ежегоднике скачек Нунн обвел
ее имя рамочкой. Рамочку он окружил зубцами, зубцы - рамочкой, новую
рамочку - волнистой линией, волнистую линию - снова рамочкой. Вокруг всего
этого он начертил фигурную кайму, фигурную кайму украсил новой рамочкой,
зубцами и волнистой линией, а этот расширенный вариант - новой фигурной
каймой. Потом низко склонился над делом рук своих и стал через один
заштриховывать промежутки между обводами. Только одно тревожило Нунна во
время работы. Долгий опыт борьбы с подрывной деятельностью подсказывал
ему, что организатор петиции всегда лишь ширма для другой, гораздо более
опасной личности, которая остается невыявленной. Вот на кого надо наложить
лапу. Нунн перебирал в уме все подозрительные фамилии. Роу? Мак-Интош?
Конечно, фамилии несимпатичные. Но слышится ли в них отзвук взаправдашней
измены? А как насчет Голдвассера? Голдвассер... Голдвассер... Есть что-то
в этой фамилии - что-то неблагозвучное, настораживающее, нездоровое.
Ничего определенного, конечно, просто чутье ветерана службы безопасности.
К списку недостатков Ребус Нунн прибавил еще один пункт. "5.
Голдвассер", - записал он.
15
Ни Плашков, ни Ребус не жалели времени, чтобы сплотить тех, кто
разделял их позицию в вопросе о торжественном открытии. Но трудно было
заметить ощутимые успехи. Кулуарная обработка Плашков льстила тем, кому и
без нее внушали отвращение подрывная уравниловка и Ребус. Усилия Ребус
игнорировали решительно все, кроме тех, кто давно проникся благородным
стародавним предубеждением против монархии и Плашков. Из этого общего
правила были только два исключения. Первое - Чиддингфолд, молчаливо
признанный "ничьей землей" между двумя фракциями, а второе - Хоу,
начальник отдела мод.
Хоу был идеальным объектом для кулуарной обработки. Ни одна кулуарная
беседа с ним не пропадала впустую. Начать с того, что Хоу не питал
предубеждения ни к кому, даже к тем, против кого предубеждены были почти
все. Он считал, что Ноббс в глубине души искренен. Он верил, что у
Голдвассера много достоинств и что Нунна никто не понимает. Он во
всеуслышание заявлял, что Мак-Интош не виноват, если родился шотландцем.
Но, главное, душа у Хоу была открытая, восприимчивая к новым идеям.
Как говорится, нараспашку. Мнения, теории, философские концепции входили у
него в одно ухо, ненадолго задерживались и под напором новых убеждений и
взглядов выталкивались через другое. Ламаркизм, монтеизм, фрейдизм,
бухманизм, клейнизм, шпенглеризм - все это втягивалось сквозняком, весело
кружилось внутри и уплывало прочь как ветром сдутое. Все зависело от того,
кто последним беседовал с Хоу. Встретит он, например, во вторник утром
человека, верящего в иглоукалывание, дешевые займы и викторианские обои
ручного наката, и день-деньской будет хранить твердую, искреннюю верность
этим идеалам готовый ради них на пытки и мученичество. Но к вечеру того же
вторника ему встретится человек, который скажет, что в идеях
иглоукалывания, дешевых займов и викторианских обоев ручного наката есть
элементарные логические изъяны, и в среду Хоу будет источать тихую жалость
к наивным, доверчивым простакам, замороченным этими идеями. "Работать надо
по системе", - скажет ему бывало Роу за утренним кофе. "Знаю", - ответит
Хоу, его добрые серые глаза засветятся искренним сочувствием, и он будет
работать по системе до самого перерыва, а там Мак-Интоша дернет нелегкая
заметить между двумя ложками супа: "Система - это методика машин и
дураков". "Знаю", - ответит Хоу мягко, чтобы Мак-Интош не догадался, сколь
тривиально его замечание. И всю вторую половину дня Хоу проработает
бессистемно. Человек величайшей скромности, он знал, что в прошлом часто
заблуждался и ныне ему явно не пристало бросать камень в самую что ни на
есть бредовую идею, отказываться принять ее и приютить. Его мозг, не
обремененный способностью к критическому мышлению, функционировал шустро и
энергично, сплошь и рядом чужие доводы убеждали Хоу, прежде чем собеседник
успевал изложить их до конца. Скажут ему, бывало: "Право же, ваша теория
несостоятельна. Ведь если рассмотреть все доказательства..." "Знаю, -
ответит тут же Хоу. - Знаю. Действительно, абсолютно несостоятельна".
В институтском воздухе только и слышалось симпатичное бормотание -
это Хоу мягко повторял свое "знаю". Хоу любили все, ибо считали, что его
идеи созвучны их собственным, и Хоу всех любил примерно по тем же
причинам.
Дом у Хоу был такой же открытый, как и душа. Люди, едва знакомые с
хозяином, приходили к ужину, оставались переночевать и задерживались на
несколько месяцев, ссорились друг с другом, ломали мебель и выезжали под
напором вновь прибывших. Время от времени без всяких поводов вспыхивали
чудовищные пьянки, дом наполняли какие-то мерзкие личности и славные люди,
которые притворялись мерзавцами, чтобы не обращать на себя излишнего
внимания, а потом так же внезапно и необъяснимо все затухало.
Жилище супругов Хоу, "Дом всех святых", хорошо соответствовало такому
режиму. Это была неоготическая церковь XIX века, которую Хоу с женой сами
перестроили и отремонтировали. Стряпали они в ризнице на искусно
реставрированной плите ранней викторианской эпохи, спали в эффектных
матросских гамаках в северном клиросе, ели в алтаре. Поперечные нефы
перегородили стенками и каучуконосными растениями, выкроив из северного
нефа комнату для игр, а из южного - лоджию-солярий, хотя палящий зной
полуденного солнца заметно умерялся, пока лучи процеживались сквозь образа
Св.Артура, Св.Джайлса, Св.Бэриана и Св.Мод. Крипту сдавали как
однокомнатную квартиру, а весь корабль церкви остался нетронутым, служил
столовой и гостиной одновременно. К купели приладили краны с горячей и
холодной водой.
Эффект усиливали забавные предметы декоративного назначения: старая
лебедка, электрофорная машина, епископская риза, эмалированные
викторианские картинки - реклама ваксы и серных спичек, коллекция вставных
зубов времен короля Эдуарда. Подобно бездомным скитальцам и великолепным
пышнохвостым кометам, легендарного гостеприимства Хоу домогалась вся
заваль лавок старого хлама со всего мира. В их доме это добро успевало
отдышаться на пути к помойке, а затем его выкидывали ради еще более
вопиющей дребедени.
Однажды вечером, в самый разгар веселья, Хоу, к своему удивлению и
удовольствию, обнаружил, что среди гостей присутствует чуть ли не весь
штат института имени Уильяма Морриса. Наверное, кто-то разослал им
приглашения. Во всяком случае, вечер прошел на редкость удачно. При виде
"Дома всех святых" сотрудники института ахнули, ибо, хотя многие
переоборудовали под жилье нечто сугубо для этого не приспособленное,
однако никто из них не посягнул на большее, чем коттеджи ремесленников,
конюшни и приюты "Армии Спасения". Ради такого случая купель превратили в
чашу для пунша, и вскоре весь неф огласился немыслимым гамом: каждый
разговаривал все громче и громче, стараясь перекричать эхо, оглушительно
гудевшее под крышей, и не было, пожалуй, такого уголка в помещении, где
хоть кто-нибудь слышал, что говорит сосед, а это придавало сборищу особую
прелесть - ведь не исключено, что со всех сторон так и брызжет ум и
остроумие, стоит только вслушаться.
Плашков обхаживала Хоу, льстила ему, как только могла.
- Право же, вы на редкость удачно распорядились помещением, невнятно
изрекла она.
- Знаю, - отвечал Хоу, уверенный, что она выдвинула очередную
политическую или социологическую теорию.
- Это я про вас! - крикнула Плашков: ее хорошо поставленный
женственный голос не был способен подняться выше известной ноты. Удачно!
- Знаю. Действительно, на редкость удачно, - с восхищением сказал
Хоу, уже наслышанный о работах Васс.
Прибыли Чиддингфолд с женой и присоединились к своим подданным. Они
встали как две гигантские снежные бабы, на голову выше остальных,
массивные, недвижимые, замораживающие все поблизости. Чиддингфолд,
казалось, стремился съежится и уменьшиться, будто норовил стряхнуть с себя
необозримую полноту власти и хоть на один вечер уподобиться простым людям.
Откуда-то из глубин этой громадной крепости выглядывал маленький человечек
и улыбался вымученной улыбкой узника - человечек отменно красноречивый,
если учесть, сколько времени он провел в одиночном заключении. "Привет", -
говорил он каждому, кто подходил достаточно близко, и застенчиво улыбался.
Голдвассер очутился рядом с директором.
- Привет, - сказал Чиддингфолд.
- Добрый вечер, директор, - сказал Голдвассер.
Директор улыбнулся. И Голдвассер улыбнулся. Больше говорить было не о
чем. Но Голдвассер чувствовал, что обязательно надо сказать еще
что-нибудь. Стояли они так, словно беседовали. Значит, должна же
завязаться какая-то беседа, пусть даже минимальная. Глаза Чиддингфолда
медленно опускались, пока не впились в непритязательные солнечные
сплетения людей, находящихся от него на средней дистанции, а на губах его
еще замешкались следы улыбки, словно крошки от холодной закуски. В
отчаянии Голдвассер огляделся по сторонам, отыскивая подходящую тему.
Искусство? Политика? Социология? Ни об одном из этих предметов ему ничего
не лезло в голову. Он не мог вспомнить ни единой фамилии художника, ни
единого злободневного вопроса политики или социологии. Его умственная
деятельность была парализована, окоченела от волн холода, которые вопреки
всем своим усилиям излучал Чиддингфолд. Голдвассер долго обозревал
содержимое своего бокала, затем отпил из него медленно и вдумчиво. Бокал
уже давно был пуст.
- Что ж, - сказал наконец Голдвассер, - по крайней мере каждый из нас
теперь может утверждать, что в воскресенье побывал в храме божием.
На мгновение глаза Чиддингфолда задержались на Голдвассере. В их
глубине что-то промелькнуло - какая-то глубоко личная мука. Улыбка
расширилась до предела вежливости, затем сузилась донельзя. "Беседа
состоялась, - подумал Голдвассер, - теперь интервью не стыдно и
закруглить".
- Мне надо идти, - сказал он.
Чиддингфолд опять улыбнулся, на сей раз отрешенно, точно семейной
шутке, которая пробудила в нем затаенную тоску о прошлом. Голдвассер
выждал еще несколько секунд и отошел с таким решительным видом, будто
спешил по срочному вызову.
Повсюду стоял прежний гам. Те из гостей, кто не имел отношения к
институту, вслух возмущались теми, кто имел к нему отношение.
- Что это за люди? - кричали они друг другу.
- Какие люди?
- А вот эти падлы в твидовых спортивных пиджаках.
- По-моему, они из какого-то института.
- Так что же они здесь делают?
- Говорят, это друзья Хоу.
- Странные у него друзья.
- Подонки они, все до единого.
- Знай себе стоят и разговаривают между собой.
- Вижу. Только компанию портят.
- Да.
В одном из уголков с плохой акустикой Роу во весь голос вел
профессиональный разговор с Хоу.
- Моя личная точка зрения, - прорывались отдельные слова, - ...где бы
ни... решения... конечное количество возможных вариантов... справится
вычислительная...
- Это верно, - прокричал Хоу.
- Лично я... красивая идея... программа... писать порнографические...
- Знаю. Как вы сказали?
- Порнографические романы.
- Знаю.
- И...
- Вот именно.
- И справочники по сексу.
- Знаю. Знаю.
Люди упорно подходили к миссис Плашков и спрашивали, пришел ли вместе
с ней ее муж.
- ...думаю... где-то здесь, - отвечала она.
- ...прямо умирает...
- Ах, нет... жив и здоров...
- Нет, я всегда... познакомиться.
Нунн был в отличной форме. Он давал миссис Хоу подробный отчет о игре
каждого члена английской сборной в течении всего 15-го международного
чемпионата. Он понимал, что миссис Хоу ничего не смыслит в регби, и потому
любезно переводил свой рассказ на язык футбола. Ему приходило в голову,
что, возможно, миссис Хоу ничего не смыслит и в футболе, но ведь есть
предел человеческим возможностям развлекать ближних своих. Никто не
скажет, твердил себе Нунн, что он не лезет из кожи вон, стараясь быть
обходительным даже с самыми безнадежными занудами. Шуточки он отпускает -
и разъясняет - в самой пикантной и смачной манере. Но ей-богу, если миссис
Хоу не перестанет смотреть мимо него загнанным, одичалым взглядом, он
занесет ее фамилию в свой справочник по бадминтону, иначе пусть его
кастрируют.
Голдвассер чуть-чуть перебрал - достаточно, чтобы изумляться, сколь
искусно он это скрывает. Видел он лишь прямо перед собой, как лошадь в
шорах, и ограниченность поля зрения, казалось, необычайно способствовала
концентрации его умственных способностей.
