одить не к чему. Во-вторых, тут и Елене лучше - то да  се...
помочь. А самое главное, что дома в такое времечко именно лучше не сидеть,
а находиться в гостях. А еще, самое главное, и делать нечего. А  вот  винт
составить можно.
   - Вы играете? - спросил Мышлаевский у Лариосика.
   Лариосик покраснел, смутился и сразу все выговорил, и  что  в  винт  он
играет, но очень, очень плохо... Лишь бы  его  не  ругали,  как  ругали  в
Житомире податные инспектора... Что он потерпел драму, но здесь,  у  Елены
Васильевны,  оживает  душой,  потому  что  это  совершенно  исключительный
человек, Елена Васильевна, и в квартире у них тепло и уютно, в особенности
замечательны кремовые шторы на всех окнах, благодаря чему чувствуешь  себя
оторванным от внешнего мира... А он, этот внешний мир... согласитесь сами,
грязен, кровав и бессмыслен.
   -  Вы,  позвольте  узнать,  стихи  сочиняете?  -  спросил  Мышлаевский,
внимательно всматриваясь в Лариосика.
   - Пишу, - скромно, краснея, произнес Лариосик.
   - Так... Извините, что я вас перебил... Так бессмыслен, вы  говорите...
Продолжайте, пожалуйста...
   - Да, бессмыслен, а наши израненные  души  ищут  покоя  вот  именно  за
такими кремовыми шторами...
   - Ну, знаете, что касается покоя, не знаю, как  у  вас  в  Житомире,  а
здесь, в городе, пожалуй, вы его не найдете... Ты щетку смочи водой, а  то
пылишь здорово. Свечи есть? Бесподобно. Мы вас выходящим  в  таком  случае
запишем... Впятером именно покойная игра...
   - И Николка, как покойник, играет, - вставил Карась.
   - Ну, что ты, Федя. Кто в прошлый раз под печкой  проиграл?  Ты  сам  и
пошел в ренонс. Зачем клевещешь?
   - Блакитный петлюровский крап...
   - Именно за  кремовыми  шторами  и  жить.  Все  смеются  почему-то  над
поэтами...
   - Да храни бог... Зачем же вы в дурную сторону мой  вопрос  приняли.  Я
против поэтов ничего не имею. Не читаю я, правда, стихов...
   - И других никаких книг, за исключением артиллерийского устава и первых
пятнадцати  страниц  римского  права...  На  шестнадцатой  странице  война
началась, он и бросил...
   - Врет, не слушайте... Ваше имя и отчество - Ларион Иванович?
   Лариосик объяснил, что он Ларион Ларионович, но что ему так  симпатично
все общество, которое даже не общество, а  дружная  семья,  что  он  очень
желал бы, чтобы его называли  по  имени  "Ларион"  без  отчества...  Если,
конечно, никто ничего не имеет против.
   -  Как  будто  симпатичный  парень...  -   шепнул   сдержанный   Карась
Шервинскому.
   - Ну, что ж... сойдемся поближе... Отчего ж... Врет: если угодно знать,
"Войну и мир" читал... Вот, действительно, книга. До самого конца прочитал
- и с удовольствием. А почему? Потому что писал не обормот какой-нибудь, а
артиллерийский офицер. У вас десятка? Вы со мной... Карась с Шервинским...
Николка, выходи.
   - Только вы меня, ради бога, не ругайте, - как-то  нервически  попросил
Лариосик.
   - Ну, что вы, в самом деле. Что мы, папуасы какие-нибудь?  Это  у  вас,
видно,  в  Житомире  такие  податные  инспектора  отчаянные,  они  вас   и
напугали... У нас принят тон строгий.
   - Помилуйте, можете быть спокойны, - отозвался Шервинский, усаживаясь.
   - Две пики... Да-с... вот-с писатель был граф Лев  Николаевич  Толстой,
артиллерии поручик... Жалко, что бросил служить... пас... до  генерала  бы
дослужился... Впрочем, что ж, у него имение было... Можно от скуки и роман
написать... зимой делать не черта... В имении это просто. Без козыря...
   - Три бубны, - робко сказал Лариосик.
   - Пас, - отозвался Карась.
   - "Что же вы? Вы прекрасно играете. Вас не ругать, а хвалить нужно. Ну,
если три бубны, то мы скажем - четыре пики. Я сам бы  в  имение  теперь  с
удовольствием поехал...
   - Четыре бубны, - подсказал Лариосику Николка, заглядывая в карты.
   - Четыре? Пас.
   - Пас.
   При трепетном стеариновом свете свечей,  в  дыму  папирос,  волнующийся
Лариосик  купил.  Мышлаевский,  словно  гильзы  из   винтовки,   разбросал
партнерам по карте.
   - М-малый в пиках, - скомандовал он и поощрил Лариосика, - молодец.
   Карты из  рук  Мышлаевского  летели  беззвучно,  как  кленовые  листья.
Шервинский швырял аккуратно, Карась  -  не  везет,  -  хлестко.  Лариосик,
вздыхая, тихонько выкладывал, словно удостоверения личности.
   - "Папа-мама", видали мы это, - сказал Карась.
   Мышлаевский вдруг побагровел, швырнул карты на стол и, зверски  выкатив
глаза на Лариосика, рявкнул:
   - Какого же ты лешего мою даму долбанул? Ларион?!
   - Здорово. Га-га-га, - хищно обрадовался Карась, - без одной!
   Страшный  гвалт  поднялся  за  зеленым  столом,  и  языки   на   свечах
закачались. Николка, шипя и взмахивая руками, бросился прикрывать дверь  и
задергивать портьеру.
   - Я думал,  что  у  Федора  Николаевича  король,  -  мертвея,  вымолвил
Лариосик.
   - Как это можно думать... - Мышлаевский старался не кричать, поэтому из
горла у него вылетало сипение, которое делало его еще  более  страшным,  -
если ты его своими руками купил и мне прислал? А? Ведь это черт  знает,  -
Мышлаевский ко всем поворачивался, - ведь это... Он покоя ищет. А?  А  без
одной сидеть -  это  покой?  Считанная  же  игра!  Надо  все-таки  вертеть
головой, это же не стихи!
   - Постой. Может быть, Карась...
   - Что может быть? Ничего не может  быть,  кроме  ерунды.  Вы  извините,
батюшка, может, в Житомире так и играют, но это черт знает что такое!.. Вы
не сердитесь... но Пушкин или Ломоносов хоть стихи и писали, а такую штуку
никогда бы не устроили... или Надсон, например.
   - Тише, ты. Ну, что налетел? Со всяким бывает.
   - Я так и знал, - забормотал Лариосик... - Мне не везет...
   - Стой. Ст...
   И разом наступила полная тишина. В отдалении за многими дверями в кухне
затрепетал  звоночек.  Помолчали.  Послышался  стук  каблуков,  раскрылись
двери, появилась Анюта. Голова Елены  мелькнула  в  передней.  Мышлаевский
побарабанил по сукну и сказал:
   - Рановато как будто? А?
   -  Да,  рано,  -  отозвался   Николка,   считающийся   самым   сведущим
специалистом по вопросу обысков.
   - Открывать идти? - беспокойно спросила Анюта.
   - Нет, Анна Тимофеевна, - ответил Мышлаевский,  -  повремените,  -  он,
кряхтя, поднялся с кресла, - вообще теперь  я  буду  открывать,  а  вы  не
затрудняйтесь...
   - Вместе пойдем, - сказал Карась.
   - Ну, - заговорил Мышлаевский и сразу поглядел так, словно стоял  перед
взводом, - тэк-с. Там, стало быть, в порядке... У доктора - сыпной  тиф  и
прочее. Ты, Лена, - сестра... Карась, ты за медика сойдешь  -  студента...
Ушейся в спальню...  Шприц  там  какой-нибудь  возьми...  Много  нас.  Ну,
ничего...
   Звонок  повторился  нетерпеливо,  Анюта  дернулась,  и  все  стали  еще
серьезнее.
   - Успеется, - сказал  Мышлаевский  и  вынул  из  заднего  кармана  брюк
маленький черный револьвер, похожий на игрушечный.
   - Вот это  напрасно,  -  сказал,  темнея,  Шервинский,  -  это  я  тебе
удивляюсь. Ты-то мог бы быть поосторожнее. Как же ты по улице шел?
   - Не беспокойся, - серьезно и вежливо ответил Мышлаевский,  -  устроим.
Держи, Николка, и играй к черному ходу или к форточке.  Если  петлюровские
архангелы, закашляюсь я, сплавь, только чтоб потом  найти.  Вещь  дорогая,
под Варшаву со мной ездила... У тебя все в порядке?
   - Будь покоен, - строго и гордо ответил специалист  Николка,  овладевая
револьвером.
   - Итак, - Мышлаевский ткнул пальцем в грудь  Шервинского  и  сказал:  -
Певец, в гости пришел, - в Карася,  -  медик,  -  в  Николку,  -  брат,  -
Лариосику, - жилец-студент. Удостоверение есть?
   - У меня паспорт царский, - бледнея, сказал Лариосик, - и  студенческий
харьковский.
   - Царский под ноготь, а студенческий показать.
   Лариосик зацепился за портьеру, а потом убежал.
   - Прочие -  чепуха,  женщины...  -  продолжал  Мышлаевский,  -  нуте-с,
удостоверения у всех есть? В  карманах  ничего  лишнего?..  Эй,  Ларион!..
Спроси там у него, оружия нет ли?
   - Эй, Ларион! - окликнул в столовой Николка, - оружие?
   - Нету, нету, боже сохрани, - откликнулся откуда-то Лариосик.
   Звонок повторился отчаянный, долгий, нетерпеливый.
   - Ну, господи благослови, - сказал Мышлаевский и двинулся. Карась исчез
в спальне Турбина.
   - Пасьянс раскладывали, - сказал Шервинский и задул свечи.
   Три двери вели в квартиру Турбиных. Первая  из  передней  на  лестницу,
вторая стеклянная,  замыкавшая  собственно  владение  Турбиных.  Внизу  за
стеклянной дверью темный холодный парадный ход, в который  выходила  сбоку
дверь Лисовичей; а коридор замыкала уже последняя дверь на улицу.
   Двери прогремели, и Мышлаевский внизу крикнул:
   - Кто там?
   Вверху за своей  спиной  на  лестнице  почувствовал  какие-то  силуэты.
Приглушенный голос за дверью взмолился:
   -  Звонишь,  звонишь...  Тальберг-Турбина   тут?..   Телеграмма   ей...
откройте...
   "Тэк-с",  -  мелькнуло  в  голове  у  Мышлаевского,  и  он   закашлялся
болезненным кашлем. Один  силуэт  сзади  на  лестнице  исчез.  Мышлаевский
осторожно открыл болт,  повернул  ключ  и  открыл  дверь,  оставив  ее  на
цепочке.
   - Давайте телеграмму, - сказал он, становясь боком к  двери,  так,  что
она прикрывала его. Рука  в  сером  просунулась  и  подала  ему  маленький
конвертик.  Пораженный   Мышлаевский   увидал,   что   это   действительно
телеграмма.
   - Распишитесь, - злобно сказал голос за дверью.
   Мышлаевский метнул взгляд и увидал, что на улице только один.
   - Анюта, Анюта, - бодро, выздоровев от бронхита, вскричал  Мышлаевский.
- Давай карандаш.
   Вместо Анюты к нему сбежал Карась,  подал.  На  клочке,  выдернутом  из
квадратика, Мышлаевский нацарапал: "Тур", шепнул Карасю:
   - Дай двадцать пять...
   Дверь загремела... Заперлась...
   Ошеломленный Мышлаевский с Карасем поднялись вверх. Сошлись  решительно
все. Елена развернула квадратик и машинально вслух прочла слова:
   "Страшное несчастье постигло Лариосика точка Актер оперетки Липский..."
   - Боже мой, - вскричал багровый Лариосик, - это она!
   - Шестьдесят три слова, - восхищенно ахнул Николка,  -  смотри,  кругом
исписано.
   - Господи! - воскликнула Елена. -  Что  же  это  такое?  Ах,  извините,
Ларион... что начала читать. Я совсем про нее забыла...
   - Что это такое? - спросил Мышлаевский.
   - Жена его бросила, - шепнул на ухо Николка, - такой скандал...
   Страшный грохот  в  стеклянную  дверь,  как  обвал  с  горы,  влетел  в
квартиру. Анюта взвизгнула. Елена побледнела и начала клониться  к  стене.
Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился
в лице. Шервинский подхватил Елену,  сам  бледный...  Из  спальни  Турбина
послышался стон.
   - Двери... - крикнула Елена.
   По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский,  за
ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик.
   - Это уже хуже, - бормотал Мышлаевский.
   За стеклянной  дверью  взметнулся  черный  одинокий  силуэт,  оборвался
грохот.
   - Кто там? - загремел Мышлаевский как в цейхгаузе.
   - Ради бога... Ради  бога...  Откройте,  Лисович  -  я...  Лисович!!  -
вскричал силуэт. - Лисович - я... Лисович...
   Василиса был  ужасен...  Волосы  с  просвечивающей  розоватой  лысинкой
торчали вбок. Галстук висел на боку и полы пиджака  мотались,  как  дверцы
взломанного  шкафа.  Глаза  Василисы  были  безумны   и   мутны,   как   у
отравленного. Он показался на последней ступеньке, вдруг качнулся и рухнул
на руки Мышлаевскому. Мышлаевский принял его и еле удержал, сам  присел  к
лестнице и сипло, растерянно крикнул:
   - Карась! Воды...



        15

   Был вечер. Время подходило к  одиннадцати  часам.  По  случаю  событий,
значительно раньше, чем обычно, опустела и без того не очень людная улица.
   Шел жидкий снежок, пушинки его мерно летали за окном, а ветви акации  у
тротуара, летом темнившие  окна  Турбиных,  все  более  обвисали  в  своих
снежных гребешках.
   Началось с обеда и пошел нехороший тусклый вечер  с  неприятностями,  с
сосущим сердцем. Электричество зажглось  почему-то  в  полсвета,  а  Ванда
накормила за обедом мозгами.  Вообще  говоря,  мозги  пища  ужасная,  а  в
Вандином приготовлении - невыносимая. Был перед мозгами еще суп, в который
Ванда налила постного  масла,  и  хмурый  Василиса  встал  из-за  стола  с
мучительной мыслью, что будто он и не обедал вовсе. Вечером же была  масса
хлопот, и все хлопот неприятных, тяжелых. В столовой стоял  столовый  стол
кверху ножками и пачка Лебiдь-Юрчиков лежала на полу.
   - Ты дура, - сказал Василиса жене.
   Ванда изменилась в лице и ответила:
   - Я знала, что ты хам, уже давно.  Твое  поведение  в  последнее  время
достигло геркулесовых столбов.
   Василисе мучительно захотелось ударить ее со всего размаху косо по лицу
так, чтоб она отлетела и стукнулась об угол буфета. А потом еще раз, еще и
бить ее до тех пор, пока это проклятое, костлявое существо не умолкнет, не
признает себя побежденным. Он  -  Василиса,  измучен  ведь,  он,  в  конце
концов, работает, как вол, и он  требует,  требует,  чтобы  его  слушались
дома. Василиса скрипнул зубами и сдержался, нападение на Ванду было  вовсе
не так безопасно, как это можно было предположить.
   - Делай так, как я говорю, - сквозь зубы сказал Василиса, - пойми,  что
буфет могут отодвинуть, и что тогда? А это никому не придет в голову.  Все
в городе так делают.
   Ванда повиновалась ему, и они вдвоем взялись за  работу  -  к  столу  с
внутренней стороны кнопками пришпиливали денежные бумажки.
   Скоро вся внутренняя поверхность стола расцветилась и стала  похожа  на
замысловатый шелковый ковер.
   Василиса, кряхтя, с налитым кровью  лицом,  поднялся  и  окинул  взором
денежное поле.
   -  Неудобно,  -  сказала  Ванда,  -  понадобится  бумажка,  нужно  стол
переворачивать.
   - И перевернешь, руки не отвалятся, - сипло ответил Василиса,  -  лучше
стол перевернуть, чем лишиться всего.  Слышала,  что  в  городе  делается?
Хуже, чем большевики. Говорят, что повальные  обыски  идут,  все  офицеров
ищут.
   В одиннадцать часов вечера Ванда принесла из кухни самовар  и  всюду  в
квартире потушила свет. Из  буфета  достала  кулек  с  черствым  хлебом  и
головку зеленого сыра. Лампочка, висящая  над  столом  в  одном  из  гнезд
трехгнездной  люстры,  источала  с  неполно   накаленных   нитей   тусклый
красноватый свет.
   Василиса жевал ломтик французской булки, и зеленый сыр раздражал его до
слез, как сверлящая зубная боль. Тошный порошок при каждом  укусе  сыпался
вместо рта на пиджак и за галстук. Не понимая, что  мучает  его,  Василиса
исподлобья смотрел на жующую Ванду.
   - Я удивляюсь, как легко им все сходит с рук, - говорила Ванда, обращая
взор к потолку, - я была уверена, что убьют кого-нибудь из них.  Нет,  все
вернулись, и сейчас опять квартира полна офицерами...
   В другое время  слова  Ванды  не  произвели  бы  на  Василису  никакого
впечатления, но сейчас, когда вся его душа горела в тоске, они  показались
ему невыносимо подлыми.
   - Удивляюсь тебе, -  ответил  он,  отводя  взор  в  сторону,  чтобы  не
расстраиваться, - ты прекрасно знаешь,  что,  в  сущности,  они  поступили
правильно. Нужно же кому-нибудь было  защищать  город  от  этих  (Василиса
понизил голос) мерзавцев... И притом напрасно ты думаешь,  что  так  легко
сошло с рук... Я думаю, что он...
   Ванда впилась глазами и закивала головой.
   - Я сама, сама сразу это сообразила... Конечно, его ранили...
   - Ну, вот, значит, нечего и радоваться - "сошло, сошло"...
   Ванда лизнула губы.
   - Я не радуюсь, я только говорю "сошло", а  вот  мне  интересно  знать,
если, не дай бог, к нам явятся и спросят тебя, как  председателя  домового
комитета, а кто у вас наверху? Были они у гетмана? Что ты будешь говорить?
   Василиса нахмурился и покосился:
   - Можно будет сказать, что он доктор... Наконец, откуда я знаю? Откуда?
   - Вот то-то, откуда...
   На этом слове в передней прозвенел звонок. Василиса побледнел, а  Ванда
повернула жилистую шею.
   Василиса, шмыгнув носом, поднялся со стула и сказал:
   - Знаешь что? Может быть, сейчас сбегать к Турбиным, вызвать их?
   Ванда не успела ответить, потому что звонок в ту же минуту повторился.
   - Ах, боже мой, - тревожно молвил Василиса, - нет, нужно идти.
   Ванда глянула в испуге и двинулась за ним. Открыли дверь из квартиры  в
общий коридор. Василиса вышел в коридор,  пахнуло  холодком,  острое  лицо
Ванды, с тревожными, расширенными глазами, выглянуло.  Над  ее  головой  в
третий раз назойливо затрещало электричество в блестящей чашке.
   На мгновенье у Василисы пробежала мысль постучать  в  стеклянные  двери
Турбиных - кто-нибудь сейчас же бы вышел, и не было бы так страшно.  И  он
побоялся это сделать. А вдруг: "Ты чего стучал? А? Боишься чего-то?" -  и,
кроме того, мелькнула, правда слабая, надежда, что,  может  быть,  это  не
они, а так что-нибудь...
   - Кто... там? - слабо спросил Василиса у двери.
   Тотчас же замочная  скважина  отозвалась  в  живот  Василисы  сиповатым
голосом, а над Вандой еще и еще затрещал звонок.
   - Видчиняй, - хрипнула скважина,  -  из  штабу.  Та  не  отходи,  а  то
стрельнем через дверь...
   - Ах, бож... - выдохнула Ванда.
   Василиса мертвыми руками сбросил болт и тяжелый  крючок,  не  помнил  и
сам, как снял цепочку.
   - Скорийш... - грубо сказала скважина.
   Темнота с улицы глянула на Василису куском серого неба,  краем  акаций,
пушинками. Вошло всего  трое,  но  Василисе  показалось,  что  их  гораздо
больше.
   - Позвольте узнать... по какому поводу?
   - С обыском, - ответил первый вошедший волчьим голосом и  как-то  сразу
надвинулся на Василису, Коридор повернулся,  и  лицо  Ванды  в  освещенной
двери показалось резко напудренным.
   -  Тогда,  извините,  пожалуйста,  -  голос  Василисы  звучал   бледно,
бескрасочно, - может быть, мандат есть? Я, собственно, мирный житель... не
знаю, почему же ко мне? У меня  -  ничего,  -  Василиса  мучительно  хотел
сказать по-украински и сказал, - нема.
   - Ну, мы побачимо, - ответил первый.
   Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне  их  видел
Василиса. В первом человеке все  было  волчье,  так  почему-то  показалось
Василисе.  Лицо  его  узкое,  глаза  маленькие,  глубоко   сидящие,   кожа
серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими  бороздами,
он  как-то  странно  косил,  смотрел  исподлобья  и  тут,  даже  в   узком
пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой,  ныряющей  походкой
привычного к снегу и траве существа. Он говорил на страшном и неправильном
языке - смеси русских и украинских слов - языке, знакомом жителям  Города,
бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и  вертит
лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы... На  голове
у волка была папаха, и синий лоскут, обшитый сусальным позументом,  свисал
набок.
   Второй - гигант, занял почти до потолка переднюю Василисы. Он был румян
бабьим полным и радостным румянцем, молод, и ничего у  него  не  росло  на
щеках. На голове у него был шлык с  объеденными  молью  ушами,  на  плечах
серая шинель, и на неестественно маленьких ногах ужасные скверные опорки.
   Третий  был  с  провалившимся  носом,  изъеденным   сбоку   гноеточащей
коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой. На голове у  него  старая
офицерская фуражка с  красным  околышем  и  следом  от  кокарды,  на  теле
двубортный  солдатский   старинный   мундир   с   медными,   позеленевшими
пуговицами, на ногах черные штаны, на ступнях лапти, поверх пухлых,  серых
казенных  чулок.  Его  лицо  в  свете  лампы  отливало  в  два   цвета   -
восково-желтый и фиолетовый, глаза смотрели страдальчески-злобно.
   - Побачимо, побачимо, - повторил волк, - и мандат есть.
   С этими словами он полез в карман штанов, вытащил смятую бумагу и ткнул
ее Василисе. Один глаз его  поразил  сердце  Василисы,  а  второй,  левый,
косой, проткнул бегло сундуки в передней.
   На скомканном листке -  четвертушке  со  штампом  "Штаб  1-го  сичевого
куреня" было написано химическим карандашом косо крупными каракулями:

   "Предписуется зробить обыск у жителя Василия Лисовича, по Алексеевскому
спуску, дом N_13. За сопротивление карается расстрилом.
   Начальник Штабу Проценко.
   Адъютант Миклун."

   В левом нижнем углу стояла неразборчивая синяя печать.
   Цветы букетами зелени на обоях попрыгали немного в глазах  Василисы,  и
он сказал, пока волк вновь овладевал бумажкой:
   - Прохаю, пожалуйста, но у меня ничего...
   Волк вынул из кармана черный,  смазанный  машинным  маслом  браунинг  и
направил его на Василису. Ванда тихонько вскрикнула: "Ай".  Лоснящийся  от
машинного  масла  кольт,  длинный  и  стремительный,   оказался   в   руке
изуродованного. Василиса согнул  колени  и  немного  присел,  став  меньше
ростом. Электричество почему-то вспыхнуло ярко-бело и радостно.
   - Хто в квартире? - сипловато спросил волк.
   - Никого нету, - ответил Василиса белыми губами, - я та жинка.
   - Нуте, хлопцы, - смотрите, та швидче, - хрипнул волк,  оборачиваясь  к
своим спутникам, - нема часу.
   Гигант тотчас тряхнул сундук, как коробку, а  изуродованный  шмыгнул  к
печке. Револьверы спрятались. Изуродованный кулаками постучал по стене, со
стуком открыл заслонку, из черной дверцы ударило скуповатым теплом.
   - Оружие е? - спросил волк.
   - Честное слово... помилуйте, какое оружие...
   - Нет у нас, - одним дыханием подтвердила тень Ванды.
   - Лучше скажи, а то бачил - расстрил? - внушительно сказал волк...
   - Ей-богу... откуда же?
   В кабинете загорелась зеленая лампа, и  Александр  II,  возмущенный  до
глубины чугунной души, глянул на  троих.  В  зелени  кабинета  Василиса  в
первый раз в жизни узнал, как приходит, грозно кружа голову,  предчувствие
обморока. Все трое принялись первым долгом за обои. Гигант пачками, легко,
игрушечно, сбросил с полки ряд за рядом книги, и шестеро рук  заходили  по
стенам, выстукивая их...  Туп...  туп...  глухо  постукивала  стена.  Тук,
отозвалась внезапно пластинка  в  тайнике.  Радость  сверкнула  в  волчьих
глазах.
   - Що я казав?  -  шепнул  он  беззвучно.  Гигант  продрал  кожу  кресла
тяжелыми ногами, возвысился почти до потолка, что-то крякнуло, лопнуло под
пальцами гиганта, и он выдрал из стены пластинку.  Бумажный  перекрещенный
пакет оказался в руках волка. Василиса пошатнулся и прислонился  к  стене.
Волк начал качать головой и долго качал, глядя на полумертвого Василису.
   - Что же ты, зараза, - заговорил он горько, - що ж ты? Нема,  нема,  ах
ты, сучий хвост. Казал нема, а сам гроши в стенку запечатав? Тебя же убить
треба!
   - Что вы! - вскрикнула Ванда.
   С  Василисой  что-то  странное  сделалось,  вследствие  чего  он  вдруг
рассмеялся судорожным смехом, и смех этот был ужасен, потому что в голубых
глазах Василисы прыгал ужас, а смеялись только губы, нос и щеки.
   - Декрета, панове, помилуйте, никакого же не было. Тут кой-какие бумаги
из банка и вещицы... Денег-то мало... Заработанные... Ведь теперь  же  все
равно царские деньги аннулированы...
   Василиса говорил и смотрел на  волка  так,  словно  тот  доставлял  ему
жуткое восхищение.
   - Тебя заарестовать бы требовалось, - назидательно сказал волк, тряхнул
пакетом и запихнул его в бездонный карман рваной шинели. -  Нуте,  хлопцы,
беритесь за ящики.
   Из ящиков, открытых самим Василисой, выскакивали груды  бумаг,  печати,
печатки, карточки, ручки, портсигары. Листы усеяли зеленый ковер и красное
сукно стола, листы, шурша, падали  на  пол.  Урод  перевернул  корзину.  В
гостиной стучали по стенам поверхностно, как  бы  нехотя.  Гигант  сдернул
ковер и потопал ногами в пол, отчего  на  паркете  остались  замысловатые,
словно выжженные следы. Электричество, разгораясь  к  ночи,  разбрызгивало
веселый свет, и блистал цветок граммофона. Василиса шел за тремя, волоча и
шаркая ногами. Тупое спокойствие овладело Василисой, и мысли его текли как
будто складнее. В спальне мгновенно - хаос: полезли из зеркального  шкафа,
горбом,  одеяла,  простыни,  кверху  ногами  встал  матрас.  Гигант  вдруг
остановился,  просиял  застенчивой  улыбкой  и   заглянул   вниз.   Из-под
взбудораженной  кровати  глянули  Василисины  шевровые  новые  ботинки   с
лакированными носами. Гигант усмехнулся, оглянулся застенчиво на Василису.
   - Яки гарны ботинки, - сказал он тонким голосом, - а что они, часом, на
мене не придутся?
   Василиса не придумал еще, что ему ответить,  как  гигант  наклонился  и
нежно взялся за ботинки. Василиса дрогнул.
   - Они шевровые, панове, - сказал он, сам не понимая, что говорит.
   Волк обернулся к нему, в косых глазах мелькнул горький гнев.
   - Молчи, гнида, - сказал он мрачно. - Молчать! - повторил он,  внезапно
раздражаясь. - Ты спасибо скажи нам, що мы тебе не расстреляли, як вора  и
бандита, за утайку  сокровищ.  Ты  молчи,  -  продолжал  он,  наступая  на
совершенно бледного Василису и грозно сверкая глазами.  -  Накопил  вещей,
нажрал морду, розовый, як свинья, а ты бачишь, в чем  добрые  люди  ходют?
Бачишь? У него ноги мороженые, рваные, он в окопах за тебя гнил,  а  ты  в
квартире сидел, на граммофонах играл. У-у, матери твоей, -  в  глазах  его
мелькнуло  желание  ударить  Василису  по  уху,  он  дернул  рукой.  Ванда
вскрикнула: "Что вы..." Волк не посмел ударить представительного  Василису
и только ткнул его кулаком в грудь. Бледный Василиса пошатнулся,  чувствуя
острую боль и тоску в груди от удара острого кулака.
   "Вот так революция, - подумал он в своей розовой и аккуратной голове, -
хорошенькая революция. Вешать их надо было всех, а теперь поздно..."
   - Василько, обувайсь, - ласково обратился волк к гиганту.  Тот  сел  на
пружинный матрас и сбросил опорки. Ботинки не налезали на  серые,  толстые
чулки. - Выдай казаку носки, - строго обратился волк к Ванде. Та мгновенно
присела к нижнему ящику желтого шкафа и вынула носки. Гигант сбросил серые
чулки, показав ступни с красноватыми  пальцами  и  черными  изъединами,  и
натянул носки. С трудом налезли ботинки, шнурок на левом с треском лопнул.
Восхищенно, по-детски улыбаясь, гигант затянул обрывки и встал.  И  тотчас
как будто  что  лопнуло  в  натянутых  отношениях  этих  странных  пятерых
человек,  шаг  за  шагом   шедших   по   квартире.   Появилась   простота.
Изуродованный,  глянув  на  ботинки  на  гиганте,  вдруг   проворно   снял
Василисины брюки, висящие на гвоздике, рядом с умывальником.  Волк  только
еще раз подозрительно оглянулся на Василису, - не скажет  ли  чего,  -  но
Василиса и Ванда ничего не говорили, и лица их были  совершенно  одинаково
белые, с громадными глазами.  Спальня  стала  похожа  на  уголок  магазина
готового  платья.  Изуродованный  стоял  в  одних  полосатых,   в   клочья
изодранных подштанниках и рассматривал на свет брюки.
   - Дорогая вещь, шевиот... - гнусаво сказал он, присел в синее кресло  и
стал натягивать. Волк сменил грязную гимнастерку на серый пиджак Василисы,
причем вернул  Василисе  какие-то  бумажки  со  словами:  "Якись  бумажки,
берите, пане, може, нужные". -  Со  стола  взял  стеклянные  часы  в  виде
глобуса, в котором жирно и черно красовались римские цифры.
   Волк натянул шинель, и под шинелью было слышно,  как  ходили  и  тикали
часы.
   - Часы нужная вещь. Без часов - як без рук,  -  говорил  изуродованному
волк, все более смягчаясь по отношению к Василисе, - ночью глянуть сколько
времени - незаменимая вещь.
   Затем все тронулись и пошли обратно через гостиную в кабинет.  Василиса
и Ванда рядом молча шли позади. В кабинете волк, кося  глазами,  о  чем-то
задумался, потом сказал Василисе:
   - Вы, пане, дайте нам расписку... (Какая-то  дума  беспокоила  его,  он
хмурил лоб гармоникой.)
   - Как? - шепнул Василиса.
   - Расписку, що вы нам вещи выдалы, - пояснил волк, глядя в землю.
   Василиса изменился в лице, его щеки порозовели.
   - Но как же... Я же... (Он хотел крикнуть: "Как, я же еще и расписку?!"
- но у него не вышли эти  слова,  а  вышли  другие.)  вы...  вам  надлежит
расписаться, так сказать...
   - Ой, убить тебе треба, як собаку. У-у, кровопийца... Знаю  я,  что  ты
думаешь. Знаю.  Ты,  як  бы  твоя  власть  была,  изничтожил  бы  нас,  як
насекомых. У-у, вижу я, добром с тобой не сговоришь. Хлопцы, ставь  его  к
стенке. У, як вдарю...
   Он рассердился и нервно притиснул Василису к стене, ухватив  его  рукой
за горло, отчего Василиса мгновенно стал красным.
   - Ай! - в ужасе вскрикнула Ванда и ухватила за руку волка,  -  что  вы.
Помилуйте... Вася, напиши, напиши...
   Волк выпустил инженерово горло, и с хрустом в сторону отскочил, как  на
пружине, воротничок. Василиса и сам не заметил,  как  оказался  сидящим  в
кресле. Руки его тряслись. Он оторвал от  блокнота  листок,  макнул  перо.
Настала тишина, и в  тишине  было  слышно,  как  в  кармане  волка  стучал
стеклянный глобус.
   - Как же писать? - спросил Василиса слабым, хрипловатым голосом.
   Волк задумался, поморгал глазами.
   - Пышить... по предписанию штаба сичевого куреня... вещи...  вещи...  в
размере... у целости сдал...
   - В разм... - как-то скрипнул Василиса и сейчас же умолк.
   - ...Сдал при обыске. И претензий нияких не маю. И подпишить...
   Тут Василиса собрал остатки последнего духа и спросил, отведя глаза:
   - А кому?
   Волк подозрительно посмотрел на  Василису,  но  сдержал  негодование  и
только вздохнул.
   -  Пишить:  получив...  получили  у  целости  Немоляка  (он  задумался,
посмотрел на урода) ...Кирпатый и отаман Ураган.
   Василиса, мутно  глядя  в  бумагу,  писал  под  его  диктовку.  Написав
требуемое, вместо подписи поставил  дрожащую  "Василис",  протянул  бумагу
волку. Тот взял листок и стал в него вглядываться.
   В это время далеко  на  лестнице  вверху  загремели  стеклянные  двери,
послышались шаги и грянул голос Мышлаевского.
   Лицо волка резко изменилось, потемнело. Зашевелились его спутники. Волк
стал бурым и тихонько крикнул: "Ша". Он  вытащил  из  кармана  браунинг  и
направил его на Василису, и тот  страдальчески  улыбнулся.  За  дверями  в
коридоре слышались шаги, перекликанья. Потом слышно  было,  как  прогремел
болт, крюк, цепь -  запирали  дверь.  Еще  пробежали  шаги,  донесся  смех
мужчины. После этого стукнула  стеклянная  дверь,  ушли  ввысь  замирающие
шаги,  и  все  стихло.  Урод  вышел  в  переднюю,  наклонился  к  двери  и
прислушался. Когда он вернулся, многозначительно переглянулся с волком,  и
все, теснясь, стали выходить в переднюю. Там, в передней, гигант пошевелил
пальцами в тесноватых ботинках и сказал:
   - Холодно буде.
   Он надел Василисины галоши.
   Волк повернулся к Василисе и заговорил мягким голосом, бегая глазами:
   - Вы вот що, пане... Вы молчите, що мы были у вас. Бо як  вы  накапаете
на нас, то вас наши хлопцы вбьють. С квартиры до утра не выходите,  за  це
строго взыскуеться...
   - Прощении просим, - сказал провалившийся нос гнилым голосом.
   Румяный  гигант  ничего  не  сказал,  только  застенчиво  посмотрел  на
Василису и искоса, радостно - на сияющие галоши. Шли они из двери Василисы
по коридору к уличной двери, почему-то приподымаясь  на  цыпочки,  быстро,
толкаясь. Прогремели запоры, глянуло темное  небо,  и  Василиса  холодными
руками запер болты, голова его кружилась, и мгновенно ему показалось,  что
он видит сон. Тотчас сердце его упало, потом заколотилось часто, часто.  В
передней рыдала Ванда. Она упала на сундук, стукнулась головой  об  стену,
крупные слезы залили ее лицо.
   - Боже! Что же это такое?.. Боже. Боже. Вася... Среди бела дня. Что  же
это делается?..
   Василиса трясся перед ней, как лист, лицо его было искажено.
   - Вася, - вскричала Ванда, - ты знаешь... Это никакой не штаб, не полк.
Вася! Это были бандиты!
   - Я сам, сам понял, - бормотал Василиса, в отчаянии разводя руками.
   - Господи! - вскрикнула Ванда. - Нужно бежать скорей, сию  минуту,  сию
минуту заявить, ловить их. Ловить! Царица небесная! Все вещи. Все! Все!  И
хоть бы кто-нибудь, кто-нибудь...  А?..  -  Она  затряслась,  скатилась  с
сундука на пол, закрыла  лицо  руками.  Волосы  ее  разметались,  кофточка
расстегнулась на спине.
   - Куда ж, куда?.. - спрашивал Василиса.
   - Боже мой, в штаб, в  варту!  Заявление  подать.  Скорей.  Что  ж  это
такое?!
   Василиса топтался на месте, вдруг кинулся бежать в дверь. Он налетел на
стеклянную преграду и поднял грохот.


   Все,  кроме  Шервинского  и  Елены,  толпились  в  квартире   Василисы.
Лариосик, бледный, стоял в дверях. Мышлаевский, раздвинув  ноги,  поглядел
на опорки и лохмотья, брошенные неизвестными  посетителями,  повернулся  к
Василисе.
   - Пиши пропало. Это бандиты. Благодарите бога, что  живы  остались.  Я,
сказать по правде, удивлен, что вы так дешево отделались.
   - Боже... что они с нами сделали! - сказала Ванда.
   - Они угрожали мне смертью.
   - Спасибо, что угрозу не привели в исполнение. Первый раз  такую  штуку
вижу.
   - Чисто сделано, - тихонько подтвердил Карась.
   - Что же  теперь  делать?..  -  замирая,  спросил  Василиса.  -  Бежать
жаловаться?.. Куда?.. Ради бога, Виктор Викторович, посоветуйте.
   Мышлаевский крякнул, подумал.
   - Никуда я вам жаловаться не советую, - молвил он, - во-первых,  их  не
поймают - раз. - Он загнул длинный палец, - во-вторых...
   - Вася, ты помнишь, они сказали, что убьют, если ты заявишь?
   - Ну, это вздор, -  Мышлаевский  нахмурился,  -  никто  не  убьет,  но,
говорю, не поймают их, да и ловить никто не станет, а второе, - он  загнул
второй палец, - ведь вам придется заявить, что у вас взяли,  вы  говорите,
царские деньги... Нуте-с, вы заявите там в штаб этот ихний или куда там, а
они вам, чего доброго, второй обыск устроят.
   - Может  быть,  очень  может  быть,  -  подтвердил  высокий  специалист
Николка.
   Василиса, растерзанный, облитый водой после  обморока,  поник  головой,
Ванда тихо заплакала, прислонившись  к  притолоке,  всем  стало  их  жаль.
Лариосик тяжело вздохнул у дверей и выкатил мутные глаза.
   - Вот оно, у каждого свое горе, - прошептал он.
   - Чем же они были вооружены? - спросил Николка.
   - Боже мой. У обоих револьверы, а третий... Вася, у третьего ничего  не
было?
   - У двух револьверы, - слабо подтвердил Василиса.
   - Какие не заметили? - деловито добивался Николка.
   - Ведь я ж не знаю, - вздохнув, ответил Василиса, - не знаю  я  систем.
Один большой черный, другой маленький черный с цепочкой.
   - Цепочка, - вздохнула Ванда.
   Николка нахмурился и искоса,  как  птица,  посмотрел  на  Василису.  Он
потоптался на месте, потом беспокойно двинулся  и  проворно  отправился  к
двери. Лариосик поплелся за ним. Лариосик не достиг еще столовой, когда из
Николкиной  комнаты  долетел  звон  стекла  и  Николкин  вопль.   Лариосик
устремился туда. В Николкиной комнате ярко горел свет, в открытую форточку
несло холодом и зияла огромная дыра,  которую  Николка  устроил  коленями,
сорвавшись с отчаяния с подоконника. Николкины глаза блуждали.
   -  Неужели?  -  вскричал  Лариосик,  вздымая  руки.  -  Это   настоящее
колдовство!
   Николка бросился вон из комнаты, проскочил сквозь книжную, через кухню,
мимо ошеломленной Анюты, кричащей: "Никол, Никол, куда  ж  ты  без  шапки?
Господи, аль еще что случилось?.." И выскочил через сени во  двор.  Анюта,
крестясь, закинула в сенях крючок, убежала в кухню и припала  к  окну,  но
Николка моментально пропал из глаз.
   Он круто свернул влево,  сбежал  вниз  и  остановился  перед  сугробом,
запиравшим вход в ущелье между стенами. Сугроб  был  совершенно  нетронут.
"Ничего не понимаю", - в отчаянии бормотал  Николка  и  храбро  кинулся  в
сугроб. Ему показалось, что он задохнется. Он долго месил снег, плевался и
фыркал, прорвал, наконец, снеговую преграду и весь белый  пролез  в  дикое
ущелье, глянул вверх и увидал: вверху,  там,  где  из  рокового  окна  его
комнаты выпадал свет, черными головками виднелись костыли и их  остренькие
густые тени, но коробки не было.
   С последней надеждой,  что,  может  быть,  петля  оборвалась,  Николка,
поминутно падая на колени, шарил по битым кирпичам. Коробки не было.
   Тут яркий свет осветил вдруг Николкину голову: "А-а", - закричал  он  и
полез дальше к забору, закрывающему ущелье с  улицы.  Он  дополз  и  ткнул
руками, доски отошли, глянула широкая дыра на черную улицу. Все понятно...
Они отшили доски, ведущие в ущелье, были здесь и даже, по-о-нимаю,  хотели
залезть к Василисе через кладовку, но там решетка на окне.
   Николка, весь белый, вошел в кухню молча.
   - Господи, дай хоть почищу... - вскричала Анюта.
   - Уйди ты от меня, ради бога, - ответил Николка  и  прошел  в  комнаты,
обтирая закоченевшие руки  об  штаны.  -  Ларион,  дай  мне  по  морде,  -
обратился он к Лариосику. - Тот  заморгал  глазами,  потом  выкатил  их  и
сказал:
   - Что ты, Николаша? Зачем же так впадать в отчаяние? -  Он  робко  стал
шаркать руками по спине Николки и рукавом сбивать снег.
   - Не говоря о том, что  Алеша  оторвет  мне  голову,  если,  даст  бог,
поправится, - продолжал Николка, - но самое главное... най-турсов кольт!..
Лучше б меня убили самого, ей-богу!.. Это бог наказал меня за  то,  что  я
над Василисой издевался. И жаль Василису, но ты понимаешь, они этим  самым
револьвером его  и  отделали.  Хотя,  впрочем,  его  можно  и  без  всяких
револьверов обобрать, как липочку... Такой уж человек. - Эх...  Вот  какая
история. Бери бумагу, Ларион, будем окно заклеивать.


   Ночью из  ущелья  вылезли  с  гвоздями,  топором  и  молотком  Николка,
Мышлаевский и Лариосик. Ущелье было короткими досками забито наглухо.  Сам
Николка с остервенением вгонял длинные, толстые гвозди с  таким  расчетом,
чтобы они остриями вылезли наружу. Еще позже на веранде со свечами ходили,
а затем через холодную кладовую на чердак  лезли  Николка,  Мышлаевский  и
Лариосик. На чердаке, над квартирой, со зловещим топотом они лазили всюду,
сгибаясь между теплыми трубами, между бельем, и забили слуховое окно.
   Василиса, узнав об экспедиции на чердак, обнаружил живейший  интерес  и
тоже  присоединился  и  лазил  между   балками,   одобряя   все   действия
Мышлаевского.
   - Какая жалость, что вы не дали нам как-нибудь  знать.  Нужно  было  бы
Ванду Михайловну послать к нам через черный ход, - говорил Николка,  капая
со свечи стеарином.
   - Ну, брат, не очень-то, - отозвался Мышлаевский, - когда уже они  были
в квартире, это, друг, дело довольно дохлое. Ты думаешь, они не  стали  бы
защищаться? Еще как. Ты прежде чем в квартиру бы влез, получил бы  пулю  в
живот. Вот и покойничек. Так-то-с. А вот  не  пускать,  это  дело  другого
рода.
   - Угрожали выстрелить  через  дверь,  Виктор  Викторович,  -  задушевно
сказал Василиса.
   - Никогда бы не выстрелили, - отозвался Мышлаевский, гремя молотком,  -
ни в коем случае. Всю бы улицу на себя навлекли.
   Позже ночью Карась нежился в квартире Лисовичей, как Людовик XIV. Этому
предшествовал такой разговор:
   - Не придут же сегодня, что вы! - говорил Мышлаевский.
   - Нет, нет, нет, - вперебой отвечали Ванда и Василиса на лестнице, - мы
умоляем, просим вас или Федора Николаевича, просим!.. Что вам стоит? Ванда
Михайловна чайком вас напоит. Удобно уложим. Очень просим и  завтра  тоже.
Помилуйте, без мужчины в квартире!
   - Я ни за что не засну, - подтвердила Ванда, кутаясь в пуховый платок.
   - Коньячок есть у меня - согреемся,  -  неожиданно  залихватски  как-то
сказал Василиса.
   - Иди, Карась, - сказал Мышлаевский.
   Вследствие этого Карась и нежился. Мозги и суп с постным маслом, как  и
следовало  ожидать,  были  лишь  симптомами  той   омерзительной   болезни
скупости, которой Василиса заразил свою  жену.  На  самом  деле  в  недрах
квартиры скрывались сокровища, и они были известны только одной Ванде.  На
столе в  столовой  появилась  банка  с  маринованными  грибами,  телятина,
вишневое варенье и настоящий, славный коньяк Шустова с  колоколом.  Карась
потребовал рюмку для Ванды Михайловны и ей налил.
   - Не полную, не полную, - кричала Ванда.
   Василиса, отчаянно махнув рукой, подчиняясь Карасю, выпил одну рюмку.
   - Ты не забывай, Вася, что тебе вредно, - нежно сказала Ванда.
   После авторитетного разъяснения Карася, что никому абсолютно  не  может
быть вреден коньяк и что его дают даже  малокровным  с  молоком,  Василиса
выпил вторую рюмку, и щеки его порозовели, и на лбу выступил  пот.  Карась
выпил пять рюмок и пришел в очень хорошее расположение духа.  "Если  б  ее
откормить, она вовсе не так уж дурна", - думал он, глядя на Ванду.
   Затем Карась похвалил расположение квартиры Лисовичей  и  обсудил  план
сигнализации  в  квартиру  Турбиных:  один  звонок  из  кухни,  другой  из
передней. Чуть что  -  наверх  звонок.  И,  пожалуйста,  выйдет  открывать
Мышлаевский, это будет совсем другое дело.
   Карась очень хвалил квартиру: и уютно, и  хорошо  меблирована,  и  один
недостаток - холодно.
   Ночью сам Василиса притащил дров  и  собственноручно  затопил  печку  в
гостиной. Карась, раздевшись, лежал на тахте между двумя  великолепнейшими
простынями и чувствовал себя очень уютно и хорошо. Василиса в  рубашке,  в
подтяжках пришел к нему и присел на кресло со словами:
   - Не спится, знаете ли, вы разрешите с вами немного побеседовать?
   Печка догорела,  Василиса  круглый,  успокоившийся,  сидел  в  креслах,
вздыхал и говорил:
   - Вот-с как, Федор Николаевич. Все, что нажито упорным трудом,  в  оди