нечно, не поможет. Убили его, несомненно. Все ясно. В плен они не берут.
Раз не пришел, значит, попался вместе с дивизионом, и его  убили.  Ужас  в
том, что у Петлюры, как  говорят,  восемьсот  тысяч  войска,  отборного  и
лучшего. Нас обманули, послали на смерть...
   Откуда же взялась эта страшная армия? Соткалась из морозного  тумана  в
игольчатом синем и сумеречном воздухе... Туманно... туманно...
   Елена встала и протянула руку.
   - Будь прокляты немцы. Будь они прокляты. Но если только бог не накажет
их, значит, у него нет справедливости. Возможно ли, чтобы они  за  это  не
ответили? Они ответят. Будут они мучиться так же, как и мы, будут.
   Она упрямо повторяла "будут", словно заклинала. На лице и на шее у  нее
играл багровый цвет, а пустые глаза  были  окрашены  в  черную  ненависть.
Николка, растопырив ноги, впал от таких выкриков в отчаяние и печаль.
   - Может, он еще и жив? - робко спросил он. -  Видишь  ли,  все-таки  он
врач... Если даже и схватили, может быть, не убьют, а заберут в плен.
   - Будут кошек есть, будут друг друга убивать,  как  и  мы,  -  говорила
Елена звонко и ненавистно грозила огню пальцами.
   "Эх, эх... Болботун не может быть великий князь. Восемьсот тысяч войска
не может быть, и  миллиона  тоже...  Впрочем,  туман.  Вот  оно,  налетело
страшное времечко. И Тальберг-то, оказывается, умный, вовремя уехал. Огонь
на полу танцует. Ведь вот же были  мирные  времена  и  прекрасные  страны.
Например, Париж и Людовик с образками на шляпе, и Клопен Трульефу  полз  и
грелся в таком же огне. И  даже  ему,  нищему,  было  хорошо.  Ну,  нигде,
никогда не было такого гнусного гада, как этот рыжий дворник  Нерон.  Все,
конечно, нас ненавидят, но ведь он шакал форменный! Сзади за руку".


   И вот тут за окнами забухали пушки. Николка вскочил и заметался.
   - Ты слышишь? слышишь? слышишь? Может  быть,  это  немцы?  Может  быть,
союзники подошли на помощь? Кто? Ведь не могут же они стрелять по  Городу,
если они его уже взяли.
   Елена сложила руки на груди и сказала:
   - Никол, я тебя все равно не пущу.  Не  пущу.  Умоляю  тебя  никуда  не
выходить. Не сходи с ума.
   - Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел
бы и послушал. Ведь виден весь Подол.
   - Хорошо, иди. Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту - иди.
   Николка смутился.
   - Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.
   - И я с тобой.
   - Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?
   - Да, не услышим. И это ты будешь виноват.
   - Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу
не сделаю.
   - Честное слово?
   - Честное слово.
   - Ты за калитку не выйдешь? На гору лезть не будешь? Постоишь во дворе?
   - Честное слово.
   - Иди.


   Густейший снег шел четырнадцатого декабря 1918 года и застилал Город. И
эти странные, неожиданные пушки стреляли в девять часов  вечера.  Стреляли
они только четверть часа.
   Снег таял у Николки за воротником, и он боролся с соблазном  влезть  на
снежные высоты. Оттуда можно было бы увидеть не только Подол, но  и  часть
верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы и  на
них домишки, где лампадками мерцают окна.  Но  честного  слова  не  должен
нарушать ни один человек, потому что  нельзя  будет  жить  на  свете.  Так
полагал Николка. При каждом грозном и отдаленном грохоте он молился  таким
образом: "Господи, дай..."
   Но пушки смолкли.
   "Это были  наши  пушки",  -  горестно  думал  Николка.  Возвращаясь  от
калитки,  он  заглянул  в  окно  к  Щегловым.  Во  флигельке,  в   окошке,
завернулась беленькая шторка и видно было:  Марья  Петровна  мыла  Петьку.
Петька голый сидел в корыте и беззвучно плакал, потому  что  мыло  залезло
ему в глаза, Марья Петровна выжимала на Петьку губку.  На  веревке  висело
белье, а над бельем  ходила  и  кланялась  большая  тень  Марьи  Петровны.
Николке  показалось,  что  у  Щегловых  очень  уютно  и  тепло,  а  ему  в
расстегнутой шинели холодно.


   В глубоких снегах, верстах в восьми от предместья Города, на севере,  в
сторожке, брошенной сторожем и  заваленной  наглухо  белым  снегом,  сидел
штабс-капитан.  На  столике  лежала  краюха  хлеба,  стоял  ящик  полевого
телефона  и  малюсенькая  трехлинейная  лампочка  с  закопченным   пузатым
стеклом. В печке догорал огонек. Капитан был маленький, с  длинным  острым
носом, в шинели с большим воротником. Левой рукой он щипал и ломал краюху,
а правой жал кнопки телефона. Но телефон  словно  умер  и  ничего  ему  не
отвечал.
   Кругом капитана, верст на пять, не было ничего, кроме  тьмы,  и  в  ней
густой метели. Были сугробы снега.
   Еще час прошел, и штабс-капитан оставил телефон в покое.  Около  девяти
вечера он посопел носом и сказал почему-то вслух:
   - С ума сойду. В сущности, следовало бы застрелиться.  -  И,  словно  в
ответ ему, запел телефон.
   - Это шестая батарея? - спросил далекий голос.
   - Да, да, - с буйной радостью ответил капитан.
   Встревоженный голос издалека казался очень радостным и глухим:
   - Откройте немедленно огонь по урочищу... - Далекий смутный  собеседник
квакал по нити,  -  ураганный...  -  Голос  перерезало.  -  У  меня  такое
впечатление... - И на этом голос опять перерезало.
   - Да, слушаю, слушаю, -  отчаянно  скаля  зубы,  вскрикивал  капитан  в
трубку. Прошла долгая пауза.
   - Я не могу открыть огня, - сказал капитан в трубку, отлично  чувствуя,
что говорит он в полную пустоту, но не говорить не мог. - Вся моя прислуга
и трое прапорщиков разбежались. На батарее я один. Передайте это на Пост.
   Еще час просидел штабс-капитан, потом вышел. Очень сильно мело.  Четыре
мрачных и страшных пушки уже заносило снегом, и на дулах и у замков начало
наметать гребешки. Крутило и вертело, и капитан тыкался в  холодном  визге
метели, как слепой. Так в слепоте он долго возился, пока не снял на ощупь,
в снежной тьме первый замок. Хотел бросить его в колодец за сторожкой,  но
раздумал и вернулся в сторожку. Выходил еще три раза и все четыре замка  с
орудий снял и спрятал в люк под полом, где лежала картошка. Затем  ушел  в
тьму, предварительно задув  лампу.  Часа  два  он  шел,  утопая  в  снегу,
совершенно невидимый и темный, и дошел до  шоссе,  ведущего  в  Город.  На
шоссе тускло горели редкие фонари. Под первым из этих  фонарей  его  убили
конные с хвостами на головах шашками, сняли с него сапоги и часы.
   Тот же голос возник в трубке телефона в шести верстах  от  сторожки  на
запад, в землянке.
   - Откройте... огонь по урочищу немедленно. У  меня  такое  впечатление,
что неприятель прошел между вами и нами на Город.
   - Слушаете? слушаете? - ответили ему из землянки.
   - Узнайте на Посту... - перерезало.
   Голос, не слушая, заквакал в трубке в ответ:
   - Беглым по урочищу... по коннице...
   И совсем перерезало.
   Из землянки с фонарями вылезли три офицера  и  три  юнкера  в  тулупах.
Четвертый офицер и двое юнкеров были возле орудий у фонаря, который метель
старалась погасить. Через пять минут пушки стали прыгать и страшно бить  в
темноту. Мощным грохотом они наполнили всю местность верст  на  пятнадцать
кругом, донесли до дома N_13 по Алексеевскому спуску... Господи, дай...
   Конная сотня, вертясь в метели, выскочила из темноты сзади на фонари  и
перебила всех юнкеров, четырех офицеров. Командир, оставшийся в землянке у
телефона, выстрелил себе в рот.
   Последними словами командира были:
   - Штабная сволочь. Отлично понимаю большевиков.


   Ночью Николка зажег верхний фонарь в своей угловой комнате и вырезал  у
себя на двери большой крест и изломанную надпись под ним перочинным ножом:
"п.Турс. 14-го дек. 1918 г. 4 ч. дня".
   "Най"  откинул  для  конспирации  на  случай,  если  придут  с  обыском
петлюровцы.
   Хотел не спать, чтобы не пропустить звонка, Елене в  стену  постучал  и
сказал:
   - Ты спи, - я не буду спать.
   И сейчас же после этого заснул как мертвый, одетым, на  кровати.  Елена
же не спала до рассвета и все слушала и слушала, не раздастся  ли  звонок.
Но не было никакого звонка, и старший брат Алексей пропал.


   Уставшему, разбитому человеку спать нужно, и уж  одиннадцать  часов,  а
все спится и спится... Оригинально спится, я вам  доложу!  Сапоги  мешают,
пояс впился под ребра, ворот душит, и кошмар уселся лапками на груди.
   Николка завалился головой навзничь, лицо побагровело, из горла свист...
Свист!.. Снег и паутина какая-то... Ну, кругом  паутина,  черт,  ее  дери!
Самое  главное  пробраться  сквозь  эту  паутину,  а  то  она,  проклятая,
нарастает, нарастает и подбирается к самому лицу. И чего доброго,  окутает
так, что и не выберешься! Так и задохнешься. За  сетью  паутины  чистейший
снег, сколько угодно, целые равнины. Вот на этот снег нужно  выбраться,  и
поскорее, потому что чей-то голос как будто где-то ахнул: "Никол!" И  тут,
вообразите, поймалась в эту паутину какая-то бойкая птица  и  застучала...
Ти-ки-тики, тики, тики. Фью. Фи-у! Тики! Тики. Фу ты, черт!  Ее  самое  не
видно, но свистит где-то близко, и еще кто-то плачется на свою  судьбу,  и
опять голос: "Ник! Ник! Николка!!"
   - Эх! - крякнул Николка, разодрал паутину и разом  сел,  всклокоченный,
растерзанный, с бляхой на боку. Светлые волосы стали дыбом, словно  кто-то
Николку долго трепал.
   - Кто? Кто? Кто? - в ужасе спросил Николка, ничего не понимая.
   - Кто. Кто, кто, кто, кто,  кто,  так!  так!..  Фи-ти!  Фи-у!  Фьюх!  -
ответила паутина, и скорбный голос сказал, полный внутренних слез:
   - Да, с любовником!
   Николка в ужасе прижался к стене и уставился на видение. Видение было в
коричневом  френче,  коричневых  же  штанах-галифе  и  сапогах  с  желтыми
жокейскими отворотами. Глаза, мутные и скорбные,  глядели  из  глубочайших
орбит невероятно огромной головы,  коротко  остриженной.  Несомненно,  оно
было  молодо,  видение-то,  но  кожа  у  него  была  на  лице  старческая,
серенькая, и зубы глядели кривые и желтые. В руках  у  видения  находилась
большая клетка с накинутым на нее черным платком и  распечатанное  голубое
письмо...
   "Это я еще не проснулся", - сообразил Николка и сделал движение  рукой,
стараясь разодрать видение, как паутину, и пребольно  ткнулся  пальцами  в
прутья.  В  черной  клетке  тотчас,  как  взбесилась,  закричала  птица  и
засвистала, и затарахтела.
   - Николка! - где-то далеко-далеко прокричал Еленин голос в тревоге.
   "Господи Иисусе, - подумал Николка, - нет, я  проснулся,  но  сразу  же
сошел с ума, и знаю отчего - от военного переутомления. Боже мой!  И  вижу
уже чепуху... а пальцы? Боже! Алексей  не  вернулся...  ах,  да...  он  не
вернулся... убили... ой, ой, ой!"
   - С любовником на том  самом  диване,  -  сказало  видение  трагическим
голосом, - на котором я читал ей стихи.
   Видение оборачивалось к двери,  очевидно,  к  какому-то  слушателю,  но
потом окончательно устремилось к Николке:
   - Да-с, на этом самом диване... Они теперь сидят  и  целуются...  после
векселей на семьдесят пять тысяч, которые я подписал не  задумываясь,  как
джентльмен. Ибо джентльменом был и им останусь всегда. Пусть целуются!
   "О,  ей,  ей",  -  подумал  Николка.  Глаза  его  выкатились  и   спина
похолодела.
   - Впрочем, извиняюсь, - сказало видение, все более и  более  выходя  из
зыбкого, сонного тумана и превращаясь  в  настоящее  живое  тело,  -  вам,
вероятно, не совсем ясно? Так не угодно ли, вот  письмо,  -  оно  вам  все
объяснит. Я не скрываю своего позора ни от кого, как джентльмен.
   И с этими словами неизвестный вручил Николке голубое письмо. Совершенно
ошалев,  Николка  взял  его  и  стал  читать,  шевеля   губами,   крупный,
разгонистый и взволнованный почерк. Без всякой даты,  на  нежном  небесном
листке было написано:
   "Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю его  прямо
к вам, по-родственному. Телеграмму я, впрочем, послала,  он  все  вам  сам
расскажет, бедный мальчик.  Лариосика  постиг  ужасный  удар,  и  я  долго
боялась, что он не переживет его. Милочка  Рубцова,  на  которой,  как  вы
знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной  змеей!  Приютите
его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать.  Я  аккуратно  буду
переводить вам содержание. Житомир стал ему ненавистен,  и  я  вполне  это
понимаю. Впрочем, не буду больше ничего писать, - я слишком взволнована, и
сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет. Целую вас  крепко,
крепко и Сережу!"
   После этого стояла неразборчивая подпись.
   - Я птицу захватил с собой, - сказал неизвестный, вздыхая,  -  птица  -
лучший друг человека. Многие, правда, считают ее лишней в доме, но я  одно
могу сказать - птица уж, во всяком случае, никому не делает зла.
   Последняя фраза очень  понравилась  Николке.  Не  стараясь  уже  ничего
понять, он застенчиво почесал непонятным письмом  бровь  и  стал  спускать
ноги  с  кровати,  думая:  "Неприлично...  спросить,  как  его  фамилия?..
Удивительное происшествие..."
   - Это канарейка? - спросил он.
   - Но какая! - ответил неизвестный восторженно, - собственно, это даже и
не канарейка, а  настоящий  кенар.  Самец.  И  таких  у  меня  в  Житомире
пятнадцать штук. Я перевез их к маме, пусть она кормит их.  Этот  негодяй,
наверное, посвертывал бы им шеи. Он ненавидит птиц. Разрешите поставить ее
пока на ваш письменный стол?
   - Пожалуйста, - ответил Николка. - Вы из Житомира?
   - Ну да, - ответил неизвестный, - и представьте, совпадение:  я  прибыл
одновременно с вашим братом.
   - Каким братом?
   - Как с каким? Ваш брат прибыл вместе  со  мной,  -  ответил  удивленно
неизвестный.
   - Какой брат? - жалобно вскричал Николка, - какой брат? Из Житомира?!
   - Ваш старший брат...
   Голос Елены явственно выкрикнул в гостиной: "Николка! Николка! Илларион
Ларионыч! Да будите же его! Будите!"
   - Трики, фит, фит, трики! - протяжно заорала птица.
   Николка уронил голубое письмо и пулей полетел через книжную в  столовую
и в ней замер, растопырив руки.
   Алексей Турбин в черном чужом пальто  с  рваной  подкладкой,  в  черных
чужих брюках лежал неподвижно на  диванчике  под  часами.  Его  лицо  было
бледно синеватой бледностью, а зубы стиснуты. Елена металась  возле  него,
халат ее распахнулся, и были видны  черные  чулки  и  кружево  белья.  Она
хваталась то за пуговицы на груди Турбина,  то  за  руки,  крича:  "Никол!
Никол!"
   Через три минуты Николка в сдвинутой на затылок студенческой фуражке, в
серой шинели нараспашку бежал, тяжело пыхтя, вверх по Алексеевскому спуску
и бормотал: "А если его нету? Вот, боже мой, история с желтыми отворотами!
Но Курицкого нельзя звать ни в коем случае, это совершенно ясно...  Кит  и
кот..." Птица оглушительно стучала у него в голове - кити, кот, кити, кот!
   Через час в столовой стоял на полу таз, полный  красной  жидкой  водой,
валялись комки красной  рваной  марли  и  белые  осколки  посуды,  которую
обрушил с буфета неизвестный с желтыми  отворотами,  доставая  стакан.  По
осколкам все бегали и ходили с хрустом взад и вперед. Турбин  бледный,  но
уже не синеватый, лежал по-прежнему  навзничь  на  подушке.  Он  пришел  в
сознание и хотел что-то сказать, но остробородый, с засученными  рукавами,
доктор в золотом пенсне,  наклонившись  к  нему,  сказал,  вытирая  марлей
окровавленные руки:
   - Помолчите, коллега...
   Анюта, белая, меловая, с  огромными  глазами,  и  Елена,  растрепанная,
рыжая, подымали Турбина и снимали с него залитую кровью и водой  рубаху  с
разрезанным рукавом.
   - Вы разрежьте дальше, уж нечего жалеть, - сказал остробородый.
   Рубаху на Турбине искромсали ножницами и сняли по кускам, обнажив худое
желтоватое тело и левую руку, только что наглухо забинтованную  до  плеча.
Концы дранок торчали вверху повязки и внизу"  Николка  стоял  на  коленях,
осторожно расстегивая пуговицы, и снимал с Турбина брюки.
   - Совсем раздевайте и сейчас  же  в  постель,  -  говорил  клинобородый
басом. Анюта из кувшина лила ему на руки, и мыло клочьями  падало  в  таз.
Неизвестный стоял в сторонке, не принимая участия в толкотне  и  суете,  и
горько смотрел то на разбитые тарелки, то, краснея, на растерзанную  Елену
- капот ее совсем разошелся. Глаза неизвестного были увлажнены слезами.
   Несли Турбина из столовой в его комнату все, и тут  неизвестный  принял
участие: он подсунул руки под коленки Турбину и нес его ноги.
   В гостиной Елена протянула врачу деньги. Тот отстранил рукой...
   - Что вы, ей-богу, - сказал он, -  с  врача?  Тут  поважней  вопрос.  В
сущности, в госпиталь надо...
   - Нельзя, - донесся слабый голос Турбина, - нельзя в госпит...
   - Помолчите, коллега, - отозвался доктор, - мы и без вас управимся. Да,
конечно, я сам понимаю... Черт знает что сейчас делается в городе... -  Он
кивнул на окно. - Гм... пожалуй, он  прав:  нельзя...  Ну,  что  ж,  тогда
дома... Сегодня вечером я приеду.
   - Опасно это, доктор? - заметила Елена тревожно.
   Доктор уставился в  паркет,  как  будто  в  блестящей  желтизне  и  был
заключен диагноз, крякнул и, покрутив бородку, ответил:
   - Кость цела... Гм... крупные сосуды не затронуты...  нерв  тоже...  Но
нагноение будет... В рану попали клочья шерсти от шинели... Температура...
- Выдавив из себя эти малопонятные обрывки мыслей, доктор повысил голос  и
уверенно сказал: - Полный покой... Морфий,  если  будет  мучиться,  я  сам
впрысну  вечером.  Есть  -  жидкое...  ну,  бульон  дадите...   Пусть   не
разговаривает много...
   - Доктор, доктор, я очень вас прошу... он просил, пожалуйста, никому не
говорить...
   Доктор искоса закинул на Елену взгляд хмурый и глубокий и забурчал:
   - Да, это я понимаю... Как это он подвернулся?..
   Елена только сдержанно вздохнула и развела руками.
   - Ладно, - буркнул доктор и боком, как медведь, полез в переднюю.




        ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


        12

   В маленькой спальне Турбина на двух окнах,  выходящих  на  застекленную
веранду, упали темненькие шторы. Комнату наполнил сумрак, и Еленина голова
засветилась в нем. В ответ ей светилось беловатое пятно на подушке -  лицо
и шея Турбина. Провод от штепселя  змеей  сполз  к  стулу,  и  розовенькая
лампочка в колпачке загорелась и день превратила  в  ночь.  Турбин  сделал
знак Елене прикрыть дверь.
   - Анюту сейчас же предупредить, чтобы молчала...
   - Знаю знаю... Ты не говори, Алеша, много.
   - Сам знаю... Я тихонько... Ах, если рука пропадет!
   - Ну что ты, Алеша... лежи, молчи... Пальто-то этой  дамы  у  нас  пока
будет?
   - Да, да. Чтобы Николка  не  вздумал  тащить  его.  А  то  на  улице...
Слышишь? Вообще, ради бога, не пускай его никуда.
   - Дай бог ей здоровья,  -  искренне  и  нежно  сказала  Елена,  -  вот,
говорят, нет добрых людей на свете...
   Слабенькая краска выступила на скулах  раненого,  и  глаза  уперлись  в
невысокий белый потолок, потом он перевел их  на  Елену  и,  поморщившись,
спросил:
   - Да, позвольте, а что это за головастик?
   Елена наклонилась в розовый луч и вздернула плечами.
   - Понимаешь, ну, только  что  перед  тобой,  минутки  две,  не  больше,
явление: Сережин  племянник  из  Житомира.  Ты  же  слышал:  Суржанский...
Ларион... Ну, знаменитый Лариосик.
   - Ну?..
   - Ну, приехал к нам с письмом. Какая-то драма у них. Только  что  начал
рассказывать, как она тебя привезла.
   - Птица какая-то, бог его знает...
   Елена со смехом и ужасом в глазах наклонилась к постели:
   - Что птица!.. Он ведь жить у нас просится. Я уж не знаю, как и быть.
   - Жи-ить?..
   - Ну, да... Только молчи и  не  шевелись,  прошу  тебя,  Алеша...  Мать
умоляет, пишет, ведь этот самый Лариосик кумир ее... Я такого балбеса, как
этот Лариосик, в жизнь свою не видала. У нас он  начал  с  того,  что  всю
посуду расхлопал. Синий сервиз. Только две тарелки осталось.
   - Ну, вот. Я уж не знаю, как быть...
   В розовой тени долго слышался шепот. В отдалении звучали за  дверями  и
портьерами глухо голоса Николки и  неожиданного  гостя.  Елена  простирала
руки, умоляя Алексея  говорить  поменьше.  Слышался  в  столовой  хруст  -
взбудораженная Анюта выметала синий сервиз. Наконец, было решено в шепоте.
Ввиду того, что теперь в городе будет происходить черт знает что  и  очень
возможно, что придут реквизировать комнаты, ввиду того, что денег  нет,  а
за Лариосика будут платить, - пустить Лариосика. Но обязать его  соблюдать
правила турбинской жизни.  Относительно  птицы  -  испытать.  Ежели  птица
несносна в доме, потребовать ее удаления, а хозяина ее оставить. По поводу
сервиза, ввиду того, что у Елены,  конечно,  даже  язык  не  повернется  и
вообще это  хамство  и  мещанство,  -  сервиз  предать  забвению.  Пустить
Лариосика  в  книжную,  поставить  там  кровать  с  пружинным  матрацем  и
столик...
   Елена вышла в столовую. Лариосик стоял в скорбной позе, повесив  голову
и глядя на то место, где некогда на буфете помещалось  стопкой  двенадцать
тарелок.  Мутно-голубые  глаза  выражали  полную  скорбь.  Николка   стоял
напротив Лариосика, открыв рот и слушая какие-то  речи.  Глаза  у  Николки
были наполнены напряженнейшим любопытством,
   - Нету кожи в Житомире, - растерянно  говорил  Лариосик,  -  понимаете,
совершенно нету. Такой кожи, как я привык носить,  нету.  Я  кликнул  клич
сапожникам, предлагая какие угодно деньги, но нету. И вот пришлось...
   Увидя Елену, Лариосик побледнел, переступил на месте и, глядя почему-то
вниз на изумрудные кисти капота, заговорил так:
   - Елена Васильевна, сию минуту я еду в магазины, кликну клич, и  у  вас
будет сегодня же сервиз. Я не знаю, что мне и  говорить.  Как  перед  вами
извиниться?  Меня,  безусловно,  следует  убить  за  сервиз.   Я   ужасный
неудачник, - отнесся он к Николке. - Я сейчас же в магазины,  -  продолжал
он Елене.
   - Я вас очень прошу ни в какие магазины не ездить, тем более,  что  все
они, конечно, закрыты. Да позвольте, неужели вы не знаете,  что  у  нас  в
Городе происходит?
   - Как же не знать!  -  воскликнул  Лариосик.  -  Я  ведь  с  санитарным
поездом, как вы знаете из телеграммы.
   - Из какой телеграммы? - спросила Елена. -  Мы  никакой  телеграммы  не
получили.
   - Как? - Лариосик открыл широкий рот. - Не  по-лучили?  А-га!  То-то  я
смотрю, - он повернулся к Николке, - что вы на меня с таким  удивлением...
Но позвольте... Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.
   - Ц... Ц... Шестьдесят три слова! - поразился Николка. - Какая жалость.
Ведь телеграммы теперь так плохо ходят. Совсем, вернее, не ходят.
   - Как же теперь быть? - огорчился Лариосик. - Вы разрешите мне у вас? -
Он беспомощно огляделся, и сразу по глазам его было видно, что у  Турбиных
ему очень нравится и никуда он уходить бы не хотел.
   - Все устроено, - ответила Елена и милостиво кивнула,  -  мы  согласны.
Оставайтесь и устраивайтесь. Видите, у нас какое несчастье...
   Лариосик огорчился еще больше. Глаза его заволокло слезной дымкой.
   - Елена Васильевна! - с чувством сказал он. -  Располагайте  мной,  как
вам угодно. Я, знаете ли, могу не спать по три и четыре ночи подряд.
   - Спасибо, большое спасибо.
   - А теперь, - Лариосик обратился к Николке,  -  не  могу  ли  я  у  вас
попросить ножницы?
   Николка,  взъерошенный  от  удивления  и  интереса,  слетал  куда-то  и
вернулся с ножницами. Лариосик взялся за пуговицу френча, поморгал глазами
и опять обратился к Николке:
   - Впрочем, виноват, на минутку в вашу комнату...
   В Николкиной  комнате  Лариосик  снял  френч,  обнаружив  необыкновенно
грязную рубашку, вооружился ножницами, вспорол черную лоснящуюся подкладку
френча и вытащил из-под нее  толстый  зелено-желтый  сверток  денег.  Этот
сверток он торжественно принес в столовую и выложил перед Еленой на  стол,
говоря:
   - Вот, Елена Васильевна, разрешите вам сейчас же внести деньги  за  мое
содержание.
   - Почему же такая спешность, - краснея, спросила  Елена,  -  это  можно
было бы и после...
   Лариосик горячо запротестовал:
   - Нет, нет,  Елена  Васильевна,  вы  уж,  пожалуйста,  примите  сейчас.
Помилуйте, в такой  трудный  момент  деньги  всегда  остро  нужны,  я  это
прекрасно понимаю! - Он развернул пакет, причем  изнутри  выпала  карточка
какой-то женщины. Лариосик проворно подобрал ее и  со  вздохом  спрятал  в
карман. - Да оной лучше у вас  будет.  Мне  что  нужно?  Мне  нужно  будет
папирос купить и канареечного семени для птицы...
   Елена на минуту забыла рану Алексея, и приятный блеск показался у нее в
глазах, настолько обстоятельны и уместны были действия Лариосика.
   "Он, пожалуй, не такой балбес, как я первоначально подумала, - подумала
она, - вежлив и добросовестен,  только  чудак  какой-то.  Сервиза  безумно
жаль".
   "Вот тип", - думал Николка. Чудесное появление  Лариосика  вытеснило  в
нем его печальные мысли.
   - Здесь восемь тысяч,  -  говорил  Лариосик,  двигая  по  столу  пачку,
похожую на яичницу с луком, - если мало, мы  подсчитаем,  и  сейчас  же  я
выпишу еще.
   - Нет, нет, потом, отлично, - ответила Елена. - Вы вот  что:  я  сейчас
попрошу Анюту, чтобы она истопила вам ванну, и  сейчас  же  купайтесь.  Но
скажите, как же вы приехали, как же вы пробрались,  не  понимаю?  -  Елена
стала комкать деньги и прятать их в громадный карман капота.
   Глаза Лариосика наполнились ужасом от воспоминания.
   - Это кошмар! - воскликнул он, складывая руки, как католик на  молитве.
- Я ведь девять дней... нет, виноват, десять?.. позвольте...  воскресенье,
ну да, понедельник... одиннадцать дней ехал от Житомира!..
   -  Одиннадцать  дней!  -  вскричал  Николка.  -  Видишь!  -   почему-то
укоризненно обратился он к Елене.
   - Да-с, одиннадцать... Выехал я, поезд  был  гетманский,  а  по  дороге
превратился в петлюровский. И вот приезжаем мы на  станцию,  как  ее,  ну,
вот, ну, господи, забыл... все равно... и  тут  меня,  вообразите,  хотели
расстрелять. Явились эти петлюровцы, с хвостами...
   - Синие? - спросил Николка с любопытством.
   - Красные...  да,  с  красными...  и  кричат:  слазь!  Мы  тебя  сейчас
расстреляем! Они решили, что я офицер и спрятался в санитарном поезде. А у
меня протекция просто была... у мамы к доктору Курицкому.
   - Курицкому? - многозначительно воскликнул Николка. - Тэк-с, - кот... и
кит. Знаем.
   - Кити, кот, кити, кот, - за дверями глухо отозвалась птичка.
   - Да, к нему... он и привел поезд к нам в Житомир... Боже  мой!  Я  тут
начинаю богу молиться. Думаю,  все  пропало!  И,  знаете  ли?  птица  меня
спасла. Я говорю, я не офицер. Я ученый птицевод, показываю птицу...  Тут,
знаете, один ударил меня по затылку и говорит так нагло - иди себе,  бисов
птицевод. Вот наглец! Я бы его убил, как джентльмен, но сами понимаете...
   -  Еле...  -  глухо  послышалось  из  спальни  Турбина.  Елена   быстро
повернулась и, не дослушав, бросилась туда.


   Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа
дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трех  часов.  Но  на  лице
Елены в три часа дня стрелки показывали  самый  низкий  и  угнетенный  час
жизни - половину шестого. Обе стрелки прошли печальные складки у углов рта
и стянулись вниз к подбородку. В глазах  ее  началась  тоска  и  решимость
бороться с бедой.
   На лице у Николки показались колючие и нелепые без двадцати час оттого,
что в Николкиной голове был хаос и путаница, вызванная важными загадочными
словами "Мало-Провальная...", словами, произнесенными умирающим на  боевом
перекрестке вчера, словами, которые было необходимо разъяснить  не  позже,
чем в ближайшие дни. Хаос и трудности были вызваны  и  важным  падением  с
неба  в  жизнь  Турбиных  загадочного  и  интересного  Лариосика,  и   тем
обстоятельством,  что  стряслось  чудовищное  и  величественное   событие:
Петлюра взял Город. Тот самый Петлюра и, поймите! - тот самый Город. И что
теперь будет  происходить  в  нем,  для  ума  человеческого,  даже  самого
развитого, непонятно и непостижимо. Совершенно ясно, что  вчера  стряслась
отвратительная катастрофа - всех наших перебили, захватили врасплох. Кровь
их, несомненно, вопиет к небу - это раз.  Преступники-генералы  и  штабные
мерзавцы заслуживают смерти - это два. Но, кроме ужаса, нарастает и жгучий
интерес, - что же, в самом деле, будет? Как будут жить семьсот тысяч людей
здесь, в Городе, под властью  загадочной  личности,  которая  носит  такое
страшное и некрасивое имя - Петлюра? Кто он такой? Почему?.. Ах,  впрочем,
все это отходит пока на задний  план  по  сравнению  с  самым  главным,  с
кровавым... Эх... эх... ужаснейшая вещь,  я  вам  доложу.  Точно,  правда,
ничего не известно, но,  вернее  всего,  и  Мышлаевского  и  Карася  можно
считать кончеными.
   Николка на скользком и сальном столе колол лед широким косарем.  Льдины
или раскалывались с хрустом, или выскальзывали из-под косаря и прыгали  по
всей кухне, пальцы у Николки  занемели.  Пузырь  с  серебристой  крышечкой
лежал под рукой.
   - Мало... Провальная...  -  шевелил  Николка  губами,  и  в  мозгу  его
мелькали образы Най-Турса, рыжего Нерона  и  Мышлаевского.  И  как  только
последний образ, в разрезной шинели, пронизывал мысли Николки, лицо Анюты,
хлопочущей в печальном сне и  смятении  у  жаркой  плиты,  все  явственней
показывало без двадцати пяти пять  -  час  угнетения  и  печали.  Целы  ли
разноцветные глаза? Будет ли еще слышен  развалистый  шаг,  прихлопывающий
шпорным звоном - дрень... дрень...
   - Неси лед, - сказала Елена, открывая дверь в кухню.
   - Сейчас, сейчас, - торопливо  отозвался  Николка,  завинтил  крышку  и
побежал.
   - Анюта, милая, - заговорила Елена, - смотри никому ни слова не говори,
что Алексея Васильевича ранили. Если узнают, храни бог, что он против  них
воевал, будет беда.
   -  Я,  Елена  Васильевна,  понимаю.  Что  вы!   -   Анюта   тревожными,
расширенными глазами поглядела на Елену. - Что в городе  делается,  царица
небесная! Тут на Боричевом Току, иду я, лежат  двое  без  сапог...  Крови,
крови!..  Стоит  кругом  народ,  смотрит...  Говорит  какой-то,  что  двух
офицеров убили...  Так  и  лежат,  головы  без  шапок...  У  меня  и  ноги
подкосились, убежала, чуть корзину не бросила...
   Анюта зябко передернула плечами, что-то вспомнила, и тотчас из  рук  ее
косо поехали на пол сковородки...
   - Тише, тише, ради бога, - молвила Елена, простирая руки.
   На сером лице Лариосика стрелки показывали в три часа дня высший подъем
и силу - ровно двенадцать. Обе стрелки  сошлись  на  полудне,  слиплись  и
торчали  вверх,  как  острие  меча.  Происходило  это  потому,  что  после
катастрофы, потрясшей Лариосикову нежную душу в Житомире, после  страшного
одиннадцатидневного путешествия в санитарном  поезде  и  сильных  ощущений
Лариосику чрезвычайно понравилось  в  жилище  у  Турбиных.  Чем  именно  -
Лариосик пока не мог бы этого объяснить, потому что и сам  себе  этого  не
уяснил точно.
   Показалась  необычайно  заслуживающей  почтения  и  внимания  красавица
Елена. И Николка очень понравился. Желая это подчеркнуть, Лариосик  улучил
момент, когда Николка перестал шнырять в комнату Алексея и обратно, и стал
помогать ему устанавливать и раздвигать пружинную узкую кровать в  книжной
комнате.
   - У вас очень открытое лицо, располагающее к  себе,  -  сказал  вежливо
Лариосик и до того засмотрелся на  открытое  лицо,  что  не  заметил,  как
сложил сложную гремящую кровать и ущемил между двумя  створками  Николкину
руку. Боль была так сильна, что Николка взвыл, правда, глухо, но настолько
сильно, что прибежала, шурша, Елена. У  Николки,  напрягающего  все  силы,
чтобы не завизжать, из глаз сами  собой  падали  крупные  слезы.  Елена  и
Лариосик вцепились в сложенную автоматическую кровать и долго рвали  ее  в
разные  стороны,  освобождая  посиневшую  кисть.  Лариосик  сам  чуть   не
заплакал, когда она вылезла мятая и в красных полосах.
   - Боже мой! - сказал он, искажая свое и без того печальное лицо. -  Что
же это со мной делается?! До  чего  мне  не  везет!..  Вам  очень  больно?
Простите меня, ради бога.
   Николка молча кинулся в кухню, и там Анюта пустила ему на руку, по  его
распоряжению, струю холодной воды из крана.
   После  того,  как  хитрая   патентованная   кровать   расщелкнулась   и
разложилась и стало ясно, что особенного повреждения Николкиной руки  нет,
Лариосиком вновь овладел приступ приятной и тихой радости по поводу  книг.
У него, кроме страсти и любви к птицам, была еще и страсть к книгам. Здесь
же на  открытых  многополочных  шкафах  тесным  строем  стояли  сокровища.
Зелеными, красными, тисненными  золотом  и  желтыми  обложками  и  черными
папками со  всех  четырех  стен  на  Лариосика  глядели  книги.  Уж  давно
разложилась кровать и застелилась постель и возле  нее  стоял  стул  и  на
спинке его висело полотенце, а на сиденье среди всяких необходимых мужчине
вещей  -  мыльницы,  папирос,  спичек,  часов,  утвердилась  в   наклонном
положении таинственная женская карточка, а Лариосик все  еще  находился  в
книжной, то путешествуя вокруг облепленных книгами стен,  то  присаживаясь
на корточки у нижних рядов залежей, жадными глазами глядя на переплеты, не
зная, за что скорее взяться - за "Посмертные  записки  Пиквикского  клуба"
или за "Русский вестник 1871 года". Стрелки стояли на двенадцати.
   Но в жилище вместе с сумерками надвигалась все более  и  более  печаль.
Поэтому часы не били двенадцать раз, стояли молча стрелки и были похожи на
сверкающий меч, обернутый в траурный флаг.
   Виною траура, виною  разнобоя  на  жизненных  часах  всех  лиц,  крепко
привязанных к пыльному и старому  турбинскому  уюту,  был  тонкий  ртутный
столбик. В три часа в спальне Турбина он показал 39,6.  Елена,  побледнев,
хотела стряхнуть его, но Турбин повернул голову, повел глазами и слабо, но
настойчиво  произнес:  "Покажи".  Елена  молча  и  неохотно   подала   ему
термометр. Турбин глянул и тяжело и глубоко вздохнул.
   В пять часов он лежал с холодным, серым мешком на  голове,  и  в  мешке
таял и плавился мелкий лед. Лицо его порозовело, а глаза стали  блестящими
и очень похорошели.
   - Тридцать девять и шесть... здорово, - говорил он,  изредка  облизывая
сухие, потрескавшиеся губы. - Та-ак... Все может  быть...  Но,  во  всяком
случае, практике конец... надолго. Лишь бы руку-то сохранить... а то что я
без руки.
   - Алеша, молчи, пожалуйста, - просила Елена, оправляя у него на  плечах
одеяло... Турбин умолкал, закрывая глаза. От раны  вверху  у  самой  левой
подмышки тянулся и расползался  по  телу  сухой,  колючий  жар.  Порой  он
наполнял всю грудь и туманил голову, но ноги неприятно леденели. К вечеру,
когда всюду зажглись лампы и давно в молчании и тревоге отошел обед трех -
Елены,  Николки  и  Лариосика,  -  ртутный  столб,  разбухая  и   рождаясь
колдовским образом из густого серебряного шарика, выполз  и  дотянулся  до
деления 40,2. Тогда тревога и тоска в розовой спальне вдруг стали таять  и
расплываться. Тоска пришла, как серый ком, рассевшийся на одеяле, а теперь
она превратилась в желтые струны,  которые  потянулись,  как  водоросли  в
воде. Забылась практика и страх, что будет, потому что все  заслонили  эти
водоросли. Рвущая боль вверху,  в  левой  части  груди,  отупела  и  стала
малоподвижной.  Жар  сменялся  холодом.  Жгучая  свечка  в   груди   порою
превращалась в ледяной ножичек, сверлящий где-то в  легком.  Турбин  тогда
качал головой и сбрасывал пузырь и сползал глубже под одеяло. Боль в  ране
выворачивалась из смягчающего чехла и начинала  мучить  так,  что  раненый
невольно сухо и слабо произносил слова жалобы. Когда же ножичек исчезал  и
уступал опять свое место палящей свече, жар тогда наливал тело,  простыни,
всю тесную пещеру под одеялом, и раненый просил - "пить". То Николкино, то
Еленино, то Лариосиково лица показывались в дымке, наклонялись и  слушали.
Глаза у всех стали страшно похожими,  нахмуренными  и  сердитыми.  Стрелки
Николки сразу стянулись и стали, как у Елены, -  ровно  половина  шестого.
Николка поминутно выходил в столовую - свет почему-то горел в  этот  вечер
тускло и тревожно - и смотрел  на  часы.  Тонкрх...  тонкрх...  сердито  и
предостерегающе ходили часы с хрипотой, и стрелки их показывали то девять,
то девять с четвертью, то девять с половиной...
   - Эх, эх, - вздыхал Николка и брел, как сонная муха, из столовой  через
прихожую мимо спальни Турбина в гостиную, а оттуда в кабинет и выглядывал,
отвернув белые занавески, через балконную дверь на улицу... "Чего доброго,
не струсил бы врач... не придет..." - думал он. Улица,  крутая  и  кривая,
была пустыннее, чем все эти дни, но все же уж не так ужасна. И шли изредка
и скрипели понемногу извозчичьи сани. Но редко... Николка  соображал,  что
придется, пожалуй, идти... И думал, как уломать Елену.
   - Если до десяти с половиной он не придет,  я  пойду  сама  с  Ларионом
Ларионовичем, а ты останешься дежурить  у  Алеши...  Молчи,  пожалуйста...
Пойми,  у  тебя  юнкерская  физиономия...  А  Лариосику   дадим   штатское
Алешине... И его с дамой не тронут...
   Лариосик суетился, изъявлял готовность пожертвовать собой и идти одному
и пошел надевать штатское платье.
   Нож совсем пропал, но жар пошел гуще - поддавал тиф  на  каменку,  и  в
жару пришла уже не раз не совсем ясная и совершенно посторонняя турбинской
жизни фигура человека. Она была в сером.
   - А ты знаешь, он, вероятно, кувыркнулся? Серый? -  вдруг  отчетливо  и
строго молвил Турбин и посмотрел на Елену внимательно. - Это  неприятно...
Вообще, в сущности, все птицы. В кладовую бы в теплую убрать, да посадить,
в тепле и опомнились бы.
   - Что ты, Алеша? - испуганно спросила Елена, наклоняясь и чувствуя, как
в лицо ей веет теплом от лица Турбина. - Птица? Какая птица?
   Лариосик в черном штатском стал горбатым, широким,  скрыл  под  брюками
желтые отвороты. Он испугался, глаза его жалобно  забегали.  На  цыпочках,
балансируя, он выбежал  из  спаленки  через  прихожую  в  столовую,  через
книжную повернул в Николкину и там, строго  взмахивая  руками,  кинулся  к
клетке на письменном столе и набросил на нее черный плат...  Но  это  было
лишнее - птица давно спала в  углу,  свернувшись  в  оперенный  клубок,  и
молчала, не ведая никаких тревог. Лариосик плотно прикрыл дверь в книжную,
а из книжной в столовую.
   - Неприятно... ох, неприятно, -  беспокойно  говорил  Турбин,  глядя  в
угол, - напрасно я застрелил его... Ты слушай...  -  Он  стал  освобождать
здоровую руку из-под одеяла... - Лучший  способ  пригласить  и  объяснить,
чего, мол, мечешься, как дурак?.. Я, конечно, беру  на  себя  вину...  Все
пропало и глупо...
   - Да, да, - тяжко молвил  Николка,  а  Елена  повесила  голову.  Турбин
встревожился, хотел подниматься, но острая боль навалилась,  он  застонал,
потом злобно сказал:
   - Уберите тогда!..
   - Может быть, вынести ее в кухню? Я, впрочем, закрыл ее, она молчит,  -
тревожно зашептал Елене Лариосик.
   Елена махнула рукой: "Нет, нет, не то..." Николка  решительными  шагами
вышел в столовую. Волосы его взъерошились, он глядел  на  циферблат:  часы
показывали около десяти. Встревоженная Анюта вышла из двери в столовую.
   - Что, как Алексей Васильевич? - спросила она.
   - Бредит, - с глубоким вздохом ответил Николка.
   - Ах ты, боже мой, - зашептала Анюта, - чего же это доктор не едет?
   Николка глянул на нее и вернулся в спальню. Он прильнул к уху  Елены  и
начал внушать ей:
   - Воля твоя, а я отправлюсь за ним. Если нет его, надо  звать  другого.
Десять часов. На улице совершенно спокойно.
   - Подождем до половины одиннадцатого, - качая головой и  кутая  руки  в
платок, отвечала Елена шепотом, - другого звать  неудобно.  Я  знаю,  этот
придет.
   Тяжелая, нелепая и толстая мортира в начале одиннадцатого поместилась в
узкую спаленку. Черт знает  что!  Совершенно  немыслимо  будет  жить.  Она
заняла все от стены до стены, так, что левое колесо прижалось  к  постели.
Невозможно  жить,  нужно  будет  лазить  между  тяжелыми  спицами,   потом
сгибаться в дугу и через второе, правое колесо протискиваться,  да  еще  с
вещами, а вещей навешано на левой руке бог знает  сколько.  Тянут  руку  к
земле, бечевой режут подмышку. Мортиру  убрать  невозможно,  вся  квартира
стала мортирной, согласно распоряжению, и бестолковый полковник Малышев, и
ставшая бестолковой Елена, глядящая из колес, ничего не могут предпринять,
чтобы убрать пушку или,  по  крайней  мере,  самого-то  больного  человека
перевести в другие, сносные условия существования, туда, где  нет  никаких
мортир. Самая квартира стала,  благодаря  проклятой,  тяжелой  и  холодной
штуке, как постоялый двор. Колокольчик на двери звонит часто...  бррынь...
и стали являться с визитами.  Мелькнул  полковник  Малышев,  нелепый,  как
лопарь, в ушастой шапке и с золотыми погонами, и притащил  с  собой  ворох
бумаг. Турбин прикрикнул на него, и Малышев ушел в дуло пушки  и  сменился
Николкой, суетливым, бестолковым и глупым в своем упрямстве. Николка давал
пить, но не холодную, витую струю из фонтана, а лил теплую противную воду,
отдающую кастрюлей.
   - Фу... гадость эту... перестань, - бормотал Турбин.
   Николка и пугался и брови поднимал, но был упрям и неумел. Елена не раз
превращалась в черного и лишнего Лариосика, Сережина племянника, и,  вновь
возвращаясь в рыжую Елену, бегала пальцами где-то возле лба,  и  от  этого
было очень мало облегченья. Еленины руки, обычно теплые и ловкие,  теперь,
как грабли, расх