вадцать  даже  не  умеют
стрелять!
   Студзинский молчал.
   - Ну так вот-с. А об остальном вечером. Все успеем. Валите к дивизиону.
   И они вошли в зал.
   - Смир-р-р-р-но! Га-сааа офицеры! - прокричал Студзинский.
   - Здравствуйте, артиллеристы!
   Студзинский из-за спины Малышева, как  беспокойный  режиссер,  взмахнул
рукой, и серая колючая стена рявкнула так, что дрогнули стекла.
   - Здра...рра...жла...гсин... полковник...
   Малышев весело оглядел ряды, отнял руку от козырька и заговорил:
   - Бесподобно... Артиллеристы! Слов тратить не буду, говорить  не  умею,
потому что на митингах не выступал, и потому скажу коротко. Будем мы  бить
Петлюру, сукина сына, и, будьте покойны, побьем. Среди  вас  владимировцы,
константиновцы, алексеевцы, орлы их ни разу еще не видали от них сраму.  А
многие из вас воспитанники  этой  знаменитой  гимназии.  Старые  ее  стены
смотрят на вас. И  я  надеюсь,  что  вы  не  заставите  краснеть  за  вас.
Артиллеристы мортирного дивизиона! Отстоим  Город  великий  в  часы  осады
бандитом. Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему
покажется не более, чем его собственные подштанники, мать его  душу  через
семь гробов!!!
   - Га...а-а... Га-а... - ответила колючая  гуща,  подавленная  бойкостью
выражений господина полковника.
   - Постарайтесь, артиллеристы!
   Студзинский опять, как режиссер из-за кулис, испуганно взмахнул  рукой,
и опять громада обрушила пласты пыли своим  воплем,  повторенным  громовым
эхом:
   Ррр...Ррррр...Стра...Рррррр!!!


   Через десять минут в актовом зале, как на Бородинском поле, стали сотни
ружей  в  козлах.  Двое  часовых  зачернели  на  концах  поросшей  штыками
паркетной  пыльной  равнины.  Где-то  в  отдалении,   внизу,   стучали   и
перекатывались   шаги   торопливо   расходившихся,    согласно    приказу,
новоявленных артиллеристов. В коридорах что-то ковано гремело и стучало, и
слышались офицерские выкрики - Студзинский  сам  разводил  караулы.  Затем
неожиданно в коридорах запела труба. В  ее  рваных,  застоявшихся  звуках,
летящих по всей гимназии, грозность была надломлена, а  слышна  явственная
тревога и фальшь. В  коридоре  над  пролетом,  окаймленном  двумя  рамками
лестницы в вестибюль, стоял юнкер и раздувал щеки.  Георгиевские  потертые
ленты свешивались с тусклой медной  трубы.  Мышлаевский,  растопырив  ноги
циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его.
   - Не доносите... Теперь так, так. Раздуйте  ее,  раздуйте.  Залежалась,
матушка. А ну-ка, тревогу.
   "Та-та-там-та-там", - пел трубач, наводя ужас и тоску на крыс.
   Сумерки резко ползли в двусветный зал. Перед полем  в  козлах  остались
Малышев и Турбин. Малышев как-то хмуро  глянул  на  врача,  но  сейчас  же
устроил на лице приветливую улыбку.
   - Ну-с, доктор, у вас как? Санитарная часть в порядке?
   - Точно так, господин полковник.
   - Вы, доктор, можете отправляться  домой.  И  фельдшеров  отпустите.  И
таким образом: фельдшера пусть явятся завтра в семь часов утра,  вместе  с
остальными... А вы... (Малышев подумал, прищурился.) Вас  попрошу  прибыть
сюда завтра в два часа  дня.  До  тех  пор  вы  свободны.  (Малышев  опять
подумал.) И вот что-с: погоны можете пока не надевать. (Малышев  помялся.)
В наши планы не входит особенно привлекать к себе внимание. Одним  словом,
завтра прошу в два часа сюда.
   - Слушаю-с, господин полковник.
   Турбин потоптался на месте. Малышев вынул  портсигар  и  предложил  ему
папиросу. Турбин в ответ зажег спичку. Загорелись две красные звездочки, и
тут же сразу стало ясно, что  значительно  потемнело.  Малышев  беспокойно
глянул вверх, где смутно белели дуговые шары, потом вышел в коридор.
   -  Поручик  Мышлаевский.  Пожалуйте  сюда.  Вот  что-с:   поручаю   вам
электрическое освещение здания полностью. Потрудитесь  в  кратчайший  срок
осветить. Будьте любезны овладеть им настолько, чтобы в любое мгновение вы
могли его всюду не только зажечь, но  и  потушить.  И  ответственность  за
освещение целиком ваша.
   Мышлаевский козырнул, круто повернулся.  Трубач  пискнул  и  прекратил.
Мышлаевский, бренча шпорами -  топы-топы-топы,  -  покатился  по  парадной
лестнице с  такой  быстротой,  словно  поехал  на  коньках.  Через  минуту
откуда-то снизу раздались его громовые удары кулаками куда-то и  командные
вопли. И в ответ им, в парадном подъезде, куда вел  широченный  двускатный
вестибюль, дав  слабый  отблеск  на  портрет  Александра,  вспыхнул  свет.
Малышев от удовольствия даже приоткрыл рот и обратился к Турбину:
   - Нет, черт возьми... Это действительно офицер. Видали?
   А снизу на лестнице показалась фигурка и медленно полезла  по  ступеням
вверх. Когда она  повернула  на  первой  площадке,  и  Малышев  и  Турбин,
свесившись с перил, разглядели ее. Фигурка шла на  разъезжающихся  больных
ногах и трясла белой головой. На фигурке была широкая двубортная куртка  с
серебряными пуговицами и цветными зелеными петлицами. В прыгающих руках  у
фигурки торчал огромный  ключ.  Мышлаевский  поднимался  сзади  и  изредка
покрикивал:
   - Живее, живее, старикан! Что ползешь, как вошь по струне?
   - Ваше... ваше... -  шамкал  и  шаркал  тихонько  старик.  Из  мглы  на
площадке вынырнул Карась, за ним другой, высокий офицер, потом два  юнкера
и, наконец, вострорылый пулемет. Фигурка  метнулась  в  ужасе,  согнулась,
согнулась и в пояс поклонилась пулемету.
   - Ваше высокоблагородие, - бормотала она.
   Наверху  фигурка  трясущимися  руками,  тычась  в   полутьме,   открыла
продолговатый ящик на стене, и белое пятно глянуло из него.  Старик  сунул
руку куда-то, щелкнул, и мгновенно залило верхнюю площадь вестибюля,  вход
в актовый зал и коридор.
   Тьма свернулась и убежала  в  его  концы.  Мышлаевский  овладел  ключом
моментально, и,  просунув  руку  в  ящик,  начал  играть,  щелкая  черными
ручками. Свет, ослепительный до того,  что  даже  отливал  в  розовое,  то
загорался, то  исчезал.  Вспыхнули  шары  в  зале  и  погасли.  Неожиданно
загорелись два шара по концам коридора, и  тьма,  кувыркнувшись,  улизнула
совсем.
   - Как? эй! - кричал Мышлаевский.
   - Погасло, - отвечали голоса снизу из провала вестибюля.
   - Есть! Горит! - кричали снизу.
   Вдоволь наигравшись, Мышлаевский  окончательно  зажег  зал,  коридор  и
рефлектор над Александром, запер ящик на ключ и опустил его в карман.
   - Катись, старикан, спать, - молвил он успокоительно, -  все  в  полном
порядке.
   Старик виновато заморгал подслеповатыми глазами:
   - А ключик-то? ключик... ваше высокоблагородие... Как же?  У  вас,  что
ли, будет?
   - Ключик у меня будет. Вот именно.
   Старик потрясся еще немножко и медленно стал уходить.
   - Юнкер!
   Румяный толстый юнкер грохнул ложем у ящика и стал неподвижно.
   - К ящику пропускать  беспрепятственно  командира  дивизиона,  старшего
офицера и меня. Но никого более. В случае надобности, по приказанию одного
из трех, ящик взломаете, но осторожно, чтобы ни в коем случае не повредить
щита.
   - Слушаю, господин поручик.
   Мышлаевский поравнялся с Турбиным и шепнул:
   - Максим-то... видал?
   - Господи... видал, видал, - шепнул Турбин.
   Командир дивизиона стал у входа в актовый зал, и тысяча огней играла на
серебряной резьбе его шашки. Он поманил Мышлаевского и сказал:
   - Ну, вот-с, поручик, я доволен,  что  вы  попали  к  нам  в  дивизион.
Молодцом.
   - Рад стараться, господин полковник.
   - Вы еще наладите нам отопление здесь в зале,  чтобы  отогревать  смены
юнкеров, а уж об остальном я позабочусь сам. Накормлю вас и водки достану,
в количестве небольшом, но достаточном, чтобы согреться.
   Мышлаевский  приятнейшим  образом  улыбнулся  господину  полковнику   и
внушительно откашлялся:
   - Эк... км...
   Турбин более не слушал. Наклонившись над  балюстрадой,  он  не  отрывал
глаз от белоголовой фигурки, пока  она  не  исчезла  внизу.  Пустая  тоска
овладела  Турбиным.  Тут  же,  у  холодной  балюстрады,  с  исключительной
ясностью перед ним прошло воспоминание.
   ...Толпа гимназистов всех возрастов в полном восхищении валила по этому
самому коридору. Коренастый Максим, старший педель,  стремительно  увлекал
две черные фигурки, открывая чудное шествие.
   - Пущай, пущай, пущай,  пущай,  -  бормотал  он,  -  пущай,  по  случаю
радостного приезда господина попечителя, господин инспектор полюбуются  на
господина Турбина с господином Мышлаевским.  Это  им  будет  удовольствие.
Прямо-таки замечательное удовольствие!
   Надо думать, что последние  слова  Максима  заключали  в  себе  злейшую
иронию. Лишь человеку с извращенным вкусом  созерцание  господ  Турбина  и
Мышлаевского могло доставить удовольствие, да еще в радостный час  приезда
попечителя.
   У господина  Мышлаевского,  ущемленного  в  левой  руке  Максима,  была
наискось рассечена  верхняя  губа,  и  левый  рукав  висел  на  нитке.  На
господине Турбине, увлекаемом  правою,  не  было  пояса,  и  все  пуговицы
отлетели не только на блузе, но даже на  разрезе  брюк  спереди,  так  что
собственное тело и белье господина  Турбина  безобразнейшим  образом  было
открыто для взоров.
   -  Пустите  нас,  миленький  Максим,  дорогой,  -   молили   Турбин   и
Мышлаевский, обращая по очереди к Максиму угасающие взоры на окровавленных
лицах.
   - Ура! Волоки его, Макс  Преподобный!  -  кричали  сзади  взволнованные
гимназисты.  -  Нет  такого  закону,  чтобы  второклассников  безнаказанно
уродовать!
   Ах, боже мой, боже мой! Тогда было солнце, шум и грохот. И Максим тогда
был не такой, как теперь, - белый,  скорбный  и  голодный.  У  Максима  на
голове была черная сапожная щетка, лишь кое-где тронутая нитями проседи, у
Максима железные клещи вместо рук, и на шее медаль величиною с  колесо  на
экипаже... Ах, колесо, колесо. Все-то ты ехало из  деревни  "Б",  делая  N
оборотов, и вот приехало в каменную  пустоту.  Боже,  какой  холод.  Нужно
защищать теперь... Но что? Пустоту? Гул шагов?.. Разве ты, ты,  Александр,
спасешь Бородинскими полками гибнущий дом? Оживи, сведи их с полотна!  Они
побили бы Петлюру.
   Ноги Турбина понесли его вниз сами  собой.  "Максим"!  -  хотелось  ему
крикнуть, потом он стал останавливаться и совсем  остановился.  Представил
себе Максима внизу, в подвальной квартирке, где  жили  сторожа.  Наверное,
трясется у печки, все забыл и еще будет плакать. А  тут  и  так  тоски  по
самое  горло.  Плюнуть  надо  на  все  это.  Довольно  сентиментальничать.
Просентиментальничали свою жизнь. Довольно.


   И все-таки, когда Турбин отпустил  фельдшеров,  он  оказался  в  пустом
сумеречном классе. Угольными пятнами глядели со стен доски. И парты стояли
рядами. Он не удержался, поднял крышку и присел. Трудно, тяжело, неудобно.
Как близка черная  доска.  Да,  клянусь,  клянусь,  тот  самый  класс  или
соседний, потому что вон из окна  тот  самый  вид  на  Город.  Вон  черная
умершая громада университета.  Стрела  бульвара  в  белых  огнях,  коробки
домов, провалы тьмы, стены, высь небес...
   А в окнах настоящая опера "Ночь под рождество", снег и огонечки, дрожат
и мерцают... "Желал бы я знать, почему стреляют в Святошине?" И безобидно,
и далеко, пушки, как в вату, бу-у, бу-у...
   - Довольно.
   Турбин опустил крышку парты, вышел в коридор и мимо караулов ушел через
вестибюль на улицу. В парадном подъезде стоял пулемет. Прохожих  на  улице
было мало, и шел крупный снег.


   Господин полковник провел хлопотливую ночь. Много  рейсов  совершил  он
между гимназией и находящейся в двух шагах от нее мадам Анжу.  К  полуночи
машина хорошо работала и полным ходом. В гимназии, тихонько шипя, изливали
розовый свет калильные фонари в шарах. Зал  значительно  потеплел,  потому
что весь вечер и всю ночь бушевало пламя в старинных печах в  библиотечных
приделах зала.
   Юнкера,  под  командою  Мышлаевского,  "Отечественными   записками"   и
"Библиотекой для чтения" за 1863 год разожгли белые печи и потом всю  ночь
непрерывно, гремя  топорами,  старыми  партами  топили  их.  Судзинский  и
Мышлаевский, приняв по два стакана спирта (господин полковник сдержал свое
обещание и доставил его в количестве достаточном, чтобы согреться,  именно
- полведра), сменяясь, спали по два часа вповалку с юнкерами, на шинелях у
печек, и багровые огни и тени играли на их лицах. Потом вставали, всю ночь
ходили   от   караула   к   караулу,   проверяя   посты.   И   Карась    с
юнкерами-пулеметчиками дежурил у выходов в  сад.  И  в  бараньих  тулупах,
сменяясь каждый час, стояли четверо юнкеров у толстомордых мортир.
   У мадам Анжу печка раскалилась, как черт, в  трубах  звенело  и  несло,
один из юнкеров стоял на часах у двери, не спуская глаз с  мотоциклетки  у
подъезда, и пять юнкеров мертво спали в магазине, расстелив шинели. К часу
ночи господин полковник окончательно обосновался у мадам Анжу,  зевал,  но
еще не ложился, все время беседуя с кем-то по телефону. А в два часа ночи,
свистя, подъехала мотоциклетка, и из нее вылез  военный  человек  в  серой
шинели.
   - Пропустить. Это ко мне.
   Человек доставил полковнику объемистый узел  в  простыне,  перевязанный
крест-накрест веревкою. Господин полковник собственноручно запрятал его  в
маленькую каморочку, находящуюся в приделе магазина, и запер ее на висячий
замок. Серый человек покатил на мотоциклетке обратно, а господин полковник
перешел на галерею и там, разложив  шинель  и  положив  под  голову  груду
лоскутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шесть  с
половиной, заснул.



        7

   Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире -
Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым
пухлым пластом нетронутого снега.
   Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила  зимою  многоэтажного
массива. Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да  страшно  там
просто! И храбрый человек не пойдет. Да и делать там  нечего.  Одно  всего
освещенное место:  стоит  на  страшном  тяжелом  постаменте  уже  сто  лет
чугунный черный Владимир и держит  в  руке,  стоймя,  трехсаженный  крест.
Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы,  скаты  и  террасы,  зажигается
крест и горит всю ночь. И далеко виден, верст  за  сорок  виден  в  черных
далях,  ведущих  к  Москве.  Но  тут  освещает  немного,   падает,   задев
зелено-черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы
балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу Больше  ничего.  А
уж дальше, дальше!.. Полная тьма. Деревья во тьме, странные, как люстры  в
кисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло. Жуть.
   Ну, понятное дело, ни один человек и  не  потащится  сюда.  Даже  самый
отважный. Незачем, самое  главное.  Совсем  другое  дело  в  Городе.  Ночь
тревожная, важная, военная ночь. Фонари горят  бусинами.  Немцы  спят,  но
вполглаза спят. В самом темном переулке вдруг рождается голубой конус.
   - Halt!
   Хруст...  Хруст...  посредине  улицы  ползут  пешки  в  тазах.   Черные
наушники... Хруст... Винтовочки не за плечами, а на руку. С немцами  шутки
шутить нельзя, пока что... Что бы там ни было, а немцы - штука  серьезная.
Похожи на навозных жуков.
   - Докумиэнт!
   - Halt!
   Конус из фонарика. Эгей!..
   И вот тяжелая черная  лакированная  машина,  впереди  четыре  огня.  Не
простая машина, потому что вслед за зеркальной кареткой скачет облегченной
рысью конвой - восемь конных. Но немцам это все равно. И машине кричат:
   - Halt!
   - Куда? Кто? Зачем?
   - Командующий, генерал от кавалерии Белоруков.
   Ну, это, конечно, другое дело. Это, пожалуйста.  В  стеклах  кареты,  в
глубине, бледное усатое лицо. Неясный блеск на плечах генеральской шинели.
И тазы немецкие козырнули. Правда,  в  глубине  души  им  все  равно,  что
командующий Белоруков,  что  Петлюра,  что  предводитель  зулусов  в  этой
паршивой стране. Но тем не менее... У  зулусов  жить  -  по-зулусьи  выть.
Козырнули тазы. Международная вежливость, как говорится.


   Ночь важная, военная. Из окон мадам Анжу падают  лучи  света.  В  лучах
дамские шляпы, и корсеты, и панталоны, и севастопольские пушки.  И  ходит,
ходит маятник-юнкер, зябнет, штыком чертит императорский вензель. И там, в
Александровской  гимназии,  льют   шары,   как   на   балу.   Мышлаевский,
подкрепившись водкой в количестве достаточном, ходит, ходит, на Александра
Благословенного поглядывает,  на  ящик  с  выключателями  посматривает.  В
гимназии довольно весело и важно. В караулах как-никак восемь пулеметов  и
юнкера - это вам не студенты!.. Они, знаете ли,  драться  будут.  Глаза  у
Мышлаевского, как у кролика, - красные. Которая уж  ночь  и  сна  мало,  а
водки много и тревоги порядочно. Ну, в Городе с тревогою  пока  что  легко
справиться. Ежели ты человек чистый, пожалуйста, гуляй. Правда,  раз  пять
остановят. Но если документы налицо, иди  себе,  пожалуйста.  Удивительно,
что ночью шляешься, но иди...
   А на Горку кто полезет? Абсолютная глупость. Да  еще  и  ветер  там  на
высотах...  пройдет  по  сугробным  аллеям,  так   тебе   чертовы   голоса
померещатся. Если бы кто и полез на Горку, то уж разве какой-нибудь совсем
отверженный человек, который при всех властях мира  чувствует  себя  среди
людей, как волк в собачьей стае. Полный  мизерабль,  как  у  Гюго.  Такой,
которому в Город и показываться-то не следует, а уж если  и  показываться,
то на свой риск и страх. Проскочишь  между  патрулями  -  твоя  удача,  не
проскочишь - не прогневайся. Ежели бы такой  человек  на  Горку  и  попал,
пожалеть его искренне следовало бы по человечеству.
   Ведь это и собаке не пожелаешь. Ветер-то ледяной.  Пять  минут  на  нем
побудешь и домой запросишься, а...
   - Як часов с пьять? Эх... Эх... померзнем!..
   Главное, ходу нет в верхний Город мимо панорамы и  водонапорной  башни,
там, изволите ли видеть, в Михайловском  переулке,  в  монастырском  доме,
штаб князя Белорукова. И поминутно - то машины  с  конвоем,  то  машины  с
пулеметами, то...
   - Офицерня, ах твою душу, щоб вам повылазило!
   Патрули, патрули, патрули.
   А по террасам вниз в нижний Город - Подол - и думать нечего, потому что
на Александровской улице, что вьется у подножья Горки,  во-первых,  фонари
цепью, а во-вторых, немцы, хай им бис! патруль за патрулем! Разве  уж  под
утро? Да ведь замерзнем до утра. Ледяной ветер  -  гу-у...  -  пройдет  по
аллеям, и мерещится,  что  бормочут  в  сугробах  у  решетки  человеческие
голоса.
   - Замерзнем, Кирпатый!
   - Терпи, Немоляка, терпи. Походят патрули до утра, заснут. Проскочим на
Ввоз, отогреемся у Сычихи.
   Пошевелится тьма вдоль решетки,  и  кажется,  что  три  чернейших  тени
жмутся  к  парапету,  тянутся,  глядят   вниз,   где,   как   на   ладони,
Александровская улица. Вот она молчит, вот пуста,  но  вдруг  побегут  два
голубоватых конуса - пролетят немецкие  машины  или  же  покажутся  черные
лепешечки тазов и от них короткие острые тени... И как на ладони видно...
   Отделяется одна тень на Горке, и сипит ее волчий острый голос:
   - Э... Немоляка... Рискуем! Ходим. Может, проскочим...
   Нехорошо на Горке.


   И во  дворце,  представьте  себе,  тоже  нехорошо.  Какая-то  странная,
неприличная ночью  во  дворце  суета.  Через  зал,  где  стоят  аляповатые
золоченые стулья, по лоснящемуся паркету мышиной побежкой пробежал  старый
лакей с бакенбардами. Где-то в отдалении прозвучал  дробный  электрический
звоночек, прозвякали чьи-то шпоры. В спальне зеркала  в  тусклых  рамах  с
коронами отразили странную неестественную  картину.  Худой,  седоватый,  с
подстриженными усиками на  лисьем  бритом  пергаментном  лице  человек,  в
богатой черкеске с серебряными газырями, заметался у  зеркал.  Возле  него
шевелились три немецких офицера и двое русских. Один в черкеске, как и сам
центральный  человек,  другой  во  френче  и   рейтузах,   обличавших   их
кавалергардское происхождение, но в клиновидных  гетманских  погонах.  Они
помогли лисьему человеку переодеться.  Была  совлечена  черкеска,  широкие
шаровары,  лакированные  сапоги.  Человека  облекли  в  форму  германского
майора, и он стал не хуже и не лучше сотен  других  майоров.  Затем  дверь
отворилась, раздвинулись  пыльные  дворцовые  портьеры  и  пропустили  еще
одного человека в форме военного врача германской армии. Он принес с собой
целую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовал  голову
новорожденного германского майора так,  что  остался  видным  лишь  правый
лисий глаз  да  тонкий  рот,  чуть  приоткрывавший  золотые  и  платиновые
коронки.
   Неприличная ночная суета во дворце продолжалась  еще  некоторое  время.
Каким-то офицерам, слоняющимся в зале с  аляповатыми  стульями  и  в  зале
соседнем, вышедший германец рассказал по-немецки,  что  майор  фон  Шратт,
разряжая револьвер, нечаянно ранил себя в шею  и  что  его  сейчас  срочно
нужно отправить в германский госпиталь. Где-то звенел телефон, еще  где-то
пела птичка  -  пиу!  Затем  к  боковому  подъезду  дворца,  пройдя  через
стрельчатые резные ворота, подошла германская бесшумная машина  с  красным
крестом,  и  закутанного  в  марлю,   наглухо   запакованного   в   шинель
таинственного майора фон Шратта вынесли  на  носилках  и,  откинув  стенку
специальной машины, заложили в нее. Ушла  машина,  раз  глухо  рявкнув  на
повороте при выезде из ворот.
   Во дворце же продолжалась до самого утра суетня и тревога, горели  огни
в залах портретных и в залах золоченых, часто звенел  телефон,  и  лица  у
лакеев стали как будто наглыми, и в глазах заиграли веселые огни...
   В маленькой  узкой  комнатке,  в  первом  этаже  дворца  у  телефонного
аппарата оказался человек в форме артиллерийского полковника. Он осторожно
прикрыл дверь в маленькую  обеленную,  совсем  не  похожую  на  дворцовую,
аппаратную комнату и лишь тогда взялся за трубку.  Он  попросил  бессонную
барышню на станции дать ему номер 212. И,  получив  его,  сказал  "мерси",
строго и тревожно сдвинув брови, и спросил интимно и глуховато:
   - Это штаб мортирного дивизиона?


   Увы, увы! Полковнику Малышеву не пришлось спать до  половины  седьмого,
как он рассчитывал. В четыре часа ночи птичка в магазине мадам Анжу запела
чрезвычайно настойчиво, и дежурный юнкер вынужден был господина полковника
разбудить. Господин полковник проснулся с замечательной быстротой и  сразу
и остро стал соображать, словно вовсе никогда и не спал. И в претензии  на
юнкера за прерванный сон господин полковник не был.  Мотоциклетка  увлекла
его в начале пятого утра куда-то, а когда  к  пяти  полковник  вернулся  к
мадам Анжу, он так же тревожно и строго в боевой нахмуренной думе  сдвинул
свои брови, как и тот полковник во дворце, который из  аппаратной  вызывал
мортирный дивизион.


   В семь часов на Бородинском поле, освещенном розоватыми шарами, стояла,
пожимаясь  от  предрассветного  холода,  гудя  и  ворча  говором,  та   же
растянутая гусеница, что поднималась по лестнице  к  портрету  Александра.
Штабс-капитан Студзинский стоял поодаль ее в  группе  офицеров  и  молчал.
Странное дело, в глазах его был тот же косоватый отблеск тревоги, как и  у
полковника Малышева, начиная с четырех часов утра. Но всякий,  кто  увидал
бы и полковника и штабс-капитана в эту знаменитую ночь,  мог  бы  сразу  и
уверенно сказать, в  чем  разница:  у  Студзинского  в  глазах  -  тревога
предчувствия, а у Малышева в глазах тревога определенная,  когда  все  уже
совершенно ясно, понятно и погано. У Студзинского из-за обшлага его шинели
торчал длинный список  артиллеристов  дивизиона.  Студзинский  только  что
произвел перекличку и убедился, что двадцати человек не  хватает.  Поэтому
список носил на себе след резкого движения штабс-капитанских  пальцев:  он
был скомкан.
   В похолодевшем зале вились дымки - в офицерской группе курили.
   Минута в минуту, в семь часов перед строем появился полковник  Малышев,
и, как  предыдущим  днем,  его  встретил  приветственный  грохот  в  зале.
Господин полковник, как  и  в  предыдущий  день,  был  опоясан  серебряной
шашкой, но в силу каких-то причин тысяча огней уже не играла на серебряной
резьбе. На правом бедре  у  полковника  покоился  револьвер  в  кобуре,  и
означенная кобура, вероятно, вследствие несвойственной полковнику Малышеву
рассеянности, была расстегнута.
   Полковник выступил перед дивизионом, левую руку в перчатке  положил  на
эфес шашки, а правую без перчатки  нежно  наложил  на  кобуру  и  произнес
следующие слова:
   - Приказываю господам офицерам  и  артиллеристам  мортирного  дивизиона
слушать внимательно то, что я им скажу!  За  ночь  в  нашем  положении,  в
положении армии, и я бы сказал, в  государственном  положении  на  Украине
произошли резкие и  внезапные  изменения.  Поэтому  я  объявляю  вам,  что
дивизион распущен! Предлагаю каждому из вас,  сняв  с  себя  всякие  знаки
отличия и захватив здесь в цейхгаузе все, что каждый из вас пожелает и что
он может унести на себе, разойтись по домам, скрыться в них, ничем себя не
проявлять и ожидать нового вызова от меня!
   Он помолчал и этим как будто бы  еще  больше  подчеркнул  ту  абсолютно
полную тишину, что была в зале. Даже фонари перестали  шипеть.  Все  взоры
артиллеристов и офицерской группы сосредоточились на одной точке  в  зале,
именно на подстриженных усах господина полковника.
   Он заговорил вновь:
   - Этот вызов последует  с  моей  стороны  немедленно,  лишь  произойдет
какое-либо изменение в положении. Но должен вам  сказать,  что  надежд  на
него мало... Сейчас мне самому еще неизвестно, как сложится обстановка, но
я думаю, что лучшее, на что может рассчитывать каждый...  э...  (полковник
вдруг выкрикнул следующее слово) лучший! из вас - это быть отправленным на
Дон. Итак: приказываю всему дивизиону, за исключением  господ  офицеров  и
тех юнкеров, которые сегодня ночью несли караулы, немедленно разойтись  по
домам!
   - А?! А?! Га, га, га! - прошелестело по всей громаде,  и  штыки  в  ней
как-то осели. Замелькали растерянные лица, и как будто где-то  в  шеренгах
мелькнуло несколько обрадованных глаз...
   Из  офицерской  группы  выделился  штабс-капитан  Студзинский,   как-то
иссиня-бледноватый, косящий глазами, сделал несколько шагов по направлению
к полковнику Малышеву, затем оглянулся на офицеров. Мышлаевский смотрел не
на него, а все туда же, на усы полковника Малышева, причем вид у него  был
такой, словно  он  хочет,  по  своему  обыкновению,  выругаться  скверными
матерными словами. Карась нелепо подбоченился  и  заморгал  глазами.  А  в
отдельной группочке  молодых  прапорщиков  вдруг  прошелестело  неуместное
разрушительное слово "арест"!..
   - Что такое? Как? - где-то баском послышалось в шеренге среди юнкеров.
   - Арест!..
   - Измена!!
   Студзинский неожиданно и  вдохновенно  глянул  на  светящийся  шар  над
головой, вдруг скосил глаза на ручку кобуры и крикнул:
   - Эй, первый взвод!
   Передняя шеренга с краю сломалась, серые фигуры выделились  из  нее,  и
произошла странная суета.
   - Господин полковник! - совершенно сиплым голосом сказал Студзинский. -
Вы арестованы.
   - Арестовать  его!!  -  вдруг  истерически  звонко  выкрикнул  один  из
прапорщиков и двинулся к полковнику.
   - Постойте, господа! - крикнул медленно, но прочно соображающий Карась.
   Мышлаевский  проворно  выскочил  из   группы,   ухватил   экспансивного
прапорщика за рукав шинели и отдернул его назад.
   - Пустите меня, господин  поручик!  -  злобно  дернув  ртом,  выкрикнул
прапорщик.
   - Тише! - прокричал чрезвычайно уверенный голос  господина  полковника.
Правда, и ртом он дергал не хуже самого прапорщика,  правда,  и  лицо  его
пошло красными пятнами, но в глазах у него было уверенности больше, чем  у
всей офицерской группы. И все остановились.
   - Тише! - повторил  полковник.  -  Приказываю  вам  стать  на  места  и
слушать!
   Воцарилось молчание, и у Мышлаевского  резко  насторожился  взор.  Было
похоже, что какая-то мысль уже проскочила в его голове, и он ждал  уже  от
господина полковника вещей важных и еще более интересных, чем те,  которые
тот уже сообщил.
   - Да, да, - заговорил полковник, дергая щекой, - да, да... Хорош  бы  я
был, если бы пошел в бой с таким составом, который мне послал господь бог.
Очень  был  бы  хорош!  Но  то,  что  простительно   добровольцу-студенту,
юноше-юнкеру,  в  крайнем  случае,  прапорщику,  ни  в  коем   случае   не
простительно вам, господин штабс-капитан!
   При этом полковник вонзил в Студзинского исключительной резкости  взор.
В глазах у господина  полковника  по  адресу  Студзинского  прыгали  искры
настоящего раздражения. Опять стала тишина.
   - Ну, так вот-с, - продолжал полковник. - В жизнь свою  не  митинговал,
а, видно, сейчас придется. Что ж, помитингуем! Ну, так вот-с: правда, ваша
попытка арестовать своего командира обличает в вас хороших  патриотов,  но
она же показывает, что вы э...  офицеры,  как  бы  выразиться?  неопытные!
Коротко: времени у меня нет,  и,  уверяю  вас,  -  зловеще  и  значительно
подчеркнул полковник, - и у вас тоже. Вопрос: кого желаете защищать?
   Молчание.
   - Кого желаете защищать, я спрашиваю? - грозно повторил полковник.
   Мышлаевский с  искрами  огромного  и  теплого  интереса  выдвинулся  из
группы, козырнул и молвил:
   - Гетмана обязаны защищать, господин полковник.
   - Гетмана? - переспросил полковник. - Отлично-с.  Дивизион,  смирно!  -
вдруг рявкнул он так,  что  дивизион  инстинктивно  дрогнул.  -  Слушать!!
Гетман сегодня около четырех  часов  утра,  позорно  бросив  нас  всех  на
произвол судьбы, бежал! Бежал, как последняя каналья и трус!  Сегодня  же,
через час после  гетмана,  бежал  туда  же,  куда  и  гетман,  то  есть  в
германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков.
Не позже чем через несколько часов мы будем свидетелями катастрофы,  когда
обманутые и втянутые в авантюру люди вроде вас будут перебиты, как собаки.
Слушайте: у Петлюры на подступах к городу свыше чем стотысячная  армия,  и
завтрашний день... да что  я  говорю,  не  завтрашний,  а  сегодняшний,  -
полковник указал рукой на окно, где уже начинал синеть покров над городом,
- разрозненные, разбитые части несчастных офицеров  и  юнкеров,  брошенные
штабными мерзавцами  и  этими  двумя  прохвостами,  которых  следовало  бы
повесить, встретятся с прекрасно вооруженными и превышающими их в двадцать
раз  численностью  войсками  Петлюры...  Слушайте,  дети  мои!   -   вдруг
сорвавшимся голосом крикнул  полковник  Малышев,  по  возрасту  годившийся
никак не в отцы, а лишь в старшие  братья  всем  стоящим  под  штыками,  -
слушайте! Я, кадровый офицер, вынесший войну с германцами, чему  свидетель
штабс-капитан Студзинский, на свою совесть беру и  ответственность  все!..
все! вас предупреждаю! Вас посылаю домой!! Понятно? - прокричал он.
   - Да... а... га, - ответила масса,  и  штыки  ее  закачались.  И  затем
громко и судорожно заплакал во второй шеренге какой-то юнкер.
   Штабс-капитан Студзинский совершенно неожиданно для всего дивизиона,  а
вероятно, и для самого себя, странным, не офицерским, жестом ткнул  руками
в перчатках в глаза, причем дивизионный список упал на пол, и заплакал.
   Тогда, заразившись от него, зарыдали еще многие юнкера,  шеренги  сразу
развалились, и голос  Радамеса-Мышлаевского,  покрывая  нестройный  гвалт,
рявкнул трубачу:
   - Юнкер Павловский! Бейте отбой!!


   - Господин полковник, разрешите поджечь здание гимназии? - светло глядя
на полковника, сказал Мышлаевский.
   - Не разрешаю, - вежливо и спокойно ответил ему Малышев.
   -  Господин  полковник,  -  задушевно  сказал  Мышлаевский,  -  Петлюре
достанется цейхгауз, орудия и главное, - Мышлаевский указал рукою в дверь,
где в вестибюле над пролетом виднелась голова Александра.
   - Достанется, - вежливо подтвердил полковник.
   - Ну как же, господин полковник?..
   Малышев повернулся к Мышлаевскому, глядя на  него  внимательно,  сказал
следующее:
   - Господин поручик, Петлюре  через  три  часа  достанутся  сотни  живых
жизней, и единственно, о чем я жалею, что  я  ценой  своей  жизни  и  даже
вашей, еще более дорогой, конечно, их  гибели  приостановить  не  могу.  О
портретах, пушках и винтовках попрошу вас более со мною не говорить.
   -  Господин  полковник,  -  сказал  Студзинский,  остановившись   перед
Малышевым, - от моего лица и  от  лица  офицеров,  которых  я  толкнул  на
безобразную выходку, прошу вас принять наши извинения.
   - Принимаю, - вежливо ответил полковник.


   Когда над Городом начал расходиться утренний туман,  тупорылые  мортиры
стояли  у  Александровского  плаца  без  замков,  винтовки   и   пулеметы,
развинченные и разломанные, были разбросаны в тайниках чердака. В снегу, в
ямах и в тайниках подвалов были разбросаны груды патронов, и  шары  больше
не источали света в зале и коридорах. Белый щит с выключателями  разломали
штыками юнкера под командой Мышлаевского.


   В окнах было совершенно сине. И в синеве на площадке  оставались  двое,
уходящие последними - Мышлаевский и Карась.
   - Предупредил ли Алексея командир?  -  озабоченно  спросил  Мышлаевский
Карася.
   - Конечно, командир предупредил, ты ж  видишь,  что  он  не  явился?  -
ответил Карась.
   - К Турбиным не попадем сегодня днем?
   - Нет уж, днем нельзя, придется закапывать... то да се. Едем к себе  на
квартиру.
   В окнах было сине, а на дворе уже  беловато,  и  вставал  и  расходился
туман.




        ЧАСТЬ ВТОРАЯ


        8

   Да, был  виден  туман.  Игольчатый  мороз,  косматые  лапы,  безлунный,
темный, а потом предрассветный снег, за Городом  в  далях  маковки  синих,
усеянных  сусальными  звездами  церквей  и  не  потухающий  до   рассвета,
приходящего с московского берега Днепра, в бездонной  высоте  над  городом
Владимирский крест.
   К утру он потух. И  потухли  огни  над  землей.  Но  день  особенно  не
разгорался, обещал быть серым, с непроницаемой завесой не очень высоко над
Украиной.
   Полковник Козырь-Лешко проснулся в пятнадцати верстах от Города  именно
на рассвете, когда кисленький парный светик пролез в подслеповатое  оконце
хаты в деревне Попелюхе. Пробуждение Козыря совпало со словом:
   - Диспозиция.
   Первоначально ему показалось, что он увидел его в очень  теплом  сне  и
даже хотел отстранить рукой, как холодное слово. Но слово распухло, влезло
в хату вместе с отвратительными  красными  прыщами  на  лице  ординарца  и
смятым конвертом. Из сумки со слюдой и сеткой Козырь вытащил  под  оконцем
карту, нашел на  ней  деревню  Борхуны,  за  Борхунами  нашел  Белый  Гай,
проверил ногтем рогулю дорог, усеянную, словно мухами, точками кустарников
по бокам, а затем и огромное черное пятно  -  Город.  Воняло  махоркой  от
владельца красных прыщей, полагавшего, что курить можно и при Козыре и  от
этого война ничуть не пострадает, и крепким второсортным табаком,  который
курил сам Козырь.
   Козырю сию минуту предстояло воевать. Он отнесся к этому бодро,  широко
зевнул и забренчал сложной сбруей, перекидывая ремни через плечи. Спал  он
в шинели эту ночь, даже не снимая шпор. Баба завертелась с кринкой молока.
Никогда Козырь молока не пил и сейчас не стал. Откуда-то приползли ребята.
И один из них, самый маленький, полз  по  лавке  совершенно  голым  задом,
подбираясь к Козыреву маузеру. И не добрался,  потому  что  Козырь  маузер
пристроил на себя.
   Всю  свою  жизнь  до  1914  года  Козырь  был  сельским   учителем.   В
четырнадцатом году попал на войну в драгунский полк  и  к  1917  году  был
произведен в офицеры. А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года
под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никто  в  мире
(и менее всего сам Козырь)  не  мог  бы  сказать,  как  это  случилось.  А
произошло это потому, что война  для  него,  Козыря,  была  призванием,  а
учительство лишь долгой и крупной ошибкой.  Так,  впрочем,  чаще  всего  и
бывает в нашей жизни. Целых лет двадцать человек  занимается  каким-нибудь
делом, например, читает римское  право,  а  на  двадцать  первом  -  вдруг
оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает  его  и
не любит, а на самом деле он тонкий садовод  и  горит  любовью  к  цветам.
Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя,
при котором люди сплошь и рядом попадают на  свое  место  только  к  концу
жизни. Козырь попал к сорока пяти годам. А до тех пор был плохим учителем,
жестоким и скучным.
   - А ну-те, скажить хлопцам, щоб выбирались  с  хат,  тай  по  коням,  -
произнес Козырь и перетянул хрустнувший ремень на животе.
   Курились белые хатки в деревне Попелюхе,  и  выезжал  строй  полковника
Козыря сабелюк на четыреста. В рядах над строем курилась махорка, и нервно
ходил под Козырем гнедой пятивершковый жеребец. Скрипели дровни обоза,  на
полверсты тянулись за полком. Полк  качался  в  седлах,  и  тотчас  же  за
Попелюхой развернулся в голове конной колонны двухцветный  прапор  -  плат
голубой, плат желтый, на древке.
   Козырь чаю не терпел и всему на свете предпочитал утром  глоток  водки.
Царскую водку любил. Не было ее четыре года, а при гетманщине появилась на
всей Украине. Прошла водка из  серой  баклажки  по  жилам  Козыря  веселым
пламенем. Прошла водка и по рядам из манерок, взятых еще со склада в Белой
Церкви, и лишь прошла, ударила в голове  колонны  трехрядная  итальянка  и
запел фальцет:

   Гай за гаем, гаем,
   Гаем зелененьким...

   А в пятом ряду рванули басы:

   Там орала дивчиненька
   Воликом черненьким...
   Орала... орала,
   Не вмила гукаты.
   Тай наняла казаченька
   На скрипочке граты.

   - Фью... ах! Ах, тах, тах!.. - засвистал и  защелкал  веселым  соловьем
всадник у прапора. Закачались пики,  и  тряслись  черные  шлыки  гробового
цвета с позументом и гробовыми кистями. Хрустел снег под  тысячью  кованых
копыт. Ударил радостный торбан.
   - Так его! Не журись, хлопцы, - одобрительно сказал Козырь.  И  завился
винтом соловей по снежным украинским полям.
   Прошли Белый  Гай,  раздернулась  завеса  тумана,  и  по  всем  дорогам
зачернело, зашевелилось, захрустело. У Гая на скрещении  дорог  пропустили
вперед себя тысячи с полторы людей в рядах пехоты. Были эти люди  одеты  в
передних шеренгах в синие одинакие жупаны  добротного  германского  сукна,
были тоньше лицами, подвижнее, умело несли винтовки - галичане. А в задних
рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясанные  желтыми
сыромятными ремнями. И на головах у всех колыхались германские разлапанные
шлемы поверх папах. Кованые боты уминали снег.
   От силы начали чернеть белые пути к Городу.
   - Слава! - кричала проходящая пехота желто-блакитному прапору.
   - Слава! - гукал Гай перелесками.
   Славе ответили пушки позади и на левой руке. Командир  корпуса  облоги,
полковник Торопец, еще в ночь послал две батареи к Городскому лесу.  Пушки
стали  полукругом  в  снежном  море  и   с   рассветом   начали   обстрел.
Шестидюймовые волнами грохота  разбудили  снежные  корабельные  сосны.  По
громадному селению Пуще-Водице два раза прошло  по  удару,  от  которых  в
четырех просеках в домах, сидящих  в  снегу,  враз  вылетели  все  стекла.
Несколько сосен развернуло в щепы и дало многосаженные фонтаны  снегу.  Но
затем  в  Пуще  смолкли  звуки.  Лес  стал,  как  в  полусне,   и   только
потревоженные белки шлялись, шурша  лапками,  по  столетним  стволам.  Две
батареи после этого снялись из-под Пущи  и  пошли  на  правый  фланг.  Они
пересекли необъятные пахотные земли, лесистое Урочище, повернули по  узкой
дороге, дошли до разветвления и там развернулись  уже  в  виду  Города.  С
раннего утра на Подгородней, на Савской, в предместье  Города,  Куреневке,
стали рваться высокие шрапнели.
   В низком снежном небе  било  погремушками,  словно  кто-то  играл.  Там
жители домишек уже с утра сидели в погребах, и в  утренних  сумерках  было
видно, как иззябшие цепи юнкеров переходили  куда-то  ближе  к  сердцевине
Города. Впрочем,  пушки  вскоре  стихли  и  сменились  веселой  тарахтящей
стрельбой где-то на окраине, на севере. Затем и она утихла.


   Поезд командира корпуса облоги Торопца стоял на разъезде верстах в пяти
от занесенного снегом и  оглушенного  буханьем  и  перекатами  мертвенного
поселка Святошино, в громадных лесах. Всю ночь в шести  вагонах  не  гасло
электричество, всю ночь  звенел  телефон  на  разъезде  и  пищали  полевые
телефоны в измызганном салоне полковника Торопца. Когда  же  снежный  день
совсем осветил местность,  пушки  прогремели  впереди  по  линии  железной
дороги, ведущей из Святошина на Пост-Волынский, и птички запели  в  желтых
ящиках, и худой, нервный Торопец сказал своему адъютанту Худяковскому:
   - Взялы Святошино. Запропонуйте, будьте ласковы, пане  адъютант,  нехай
потяг передадут на Святошино.
   Поезд Торопца медленно пошел между стенами  строевого  зимнего  леса  и
стал близ  скрещенья  железнодорожной  линии  с  огромным  шоссе,  стрелой
вонзающимся в Город. И тут, в салоне,  полковник  Торопец  стал  выполнять
свой план, разработанный им в две бессонных ночи  в  этом  самом  клоповом
салоне N_4173.
   Город вставал в  тумане,  обложенный  со  всех  сторон.  На  севере  от
городского леса и пахотных земель, на  западе  от  взятого  Святошина,  на
юго-западе от злосчастного Поста-Волынского, на юге за рощами, кладбищами,
выгонами и стрельбищем, опоясанными желез