ана. Надпись "Няня" сменилась надписью "Вызовите доктора".
     --  Гм... -- молвил Иван,  не зная, что делать с этим цилиндром дальше.
Но  тут   повезло  случайно:  Иван   нажал  кнопку  второй   раз  на   слове
"Фельдшерица".  Цилиндр  тихо  прозвенел в ответ,  остановился,  потух, и  в
комнату  вошла  полная симпатичная женщина в белом чистом халате  и  сказала
Ивану:
     -- Доброе утро!
     Иван  не  ответил, так  как  счел  это приветствие  в  данных  условиях
неуместным. В самом деле,  засадили здорового человека  в лечебницу, да  еще
делают вид, что это так и нужно!
     Женщина  же  тем  временем, не  теряя благодушного выражения лица,  при
помощи  одного  нажима  кнопки,  увела  штору   вверх,  и  в  комнату  через
широкопетлистую и легкую  решетку, доходящую до самого пола, хлынуло солнце.
За решеткой открылся балкон, за ним  берег извивающейся  реки и на другом ее
берегу -- веселый сосновый бор.
     --  Пожалуйте  ванну брать,  --  пригласила женщина,  и  под  руками ее
раздвинулась внутренняя  стена,  за  которой  оказалось  ванное  отделение и
прекрасно оборудованная уборная.
     Иван, хоть  и решил с женщиной  не разговаривать, не удержался и, видя,
как вода хлещет в ванну широкой струей из сияющего крана, сказал с иронией:
     -- Ишь ты! Как в "Метрополе"!
     -- О нет, -- с  гордостью  ответила  женщина, --  гораздо лучше. Такого
оборудования  нет нигде и за границей. Ученые  и врачи специально  приезжают
осматривать нашу клинику. У нас каждый день интуристы бывают.
     При  слове "интурист" Ивану тотчас же вспомнился вчерашний консультант.
Иван затуманился, поглядел исподлобья и сказал:
     --  Интуристы... До  чего же вы все  интуристов обожаете! А  среди них,
между прочим, разные попадаются. Я,  например,  вчера  с таким познакомился,
что любо-дорого!
     И  чуть  было  не начал  рассказывать про Понтия Пилата,  но сдержался,
понимая, что женщине эти рассказы ни к чему, что все равно помочь она ему не
может.
     Вымытому Ивану  Николаевичу  тут  же  было  выдано  решительно все, что
необходимо мужчине  после  ванны: выглаженная рубашка, кальсоны,  носки.  Но
этого мало: отворив дверь шкафика, женщина указала внутрь его и спросила:
     -- Что желаете надеть -- халатик или пижамку?
     Прикрепленный  к  новому  жилищу  насильственно,  Иван  едва  руками не
всплеснул  от развязности женщины и молча ткнул пальцем в пижаму из пунцовой
байки.
     После этого Ивана Николаевича повели  по пустому и беззвучному коридору
и привели в громаднейших  размеров кабинет. Иван, решив относиться ко всему,
что  есть в этом на  диво оборудованном здании,  с иронией, тут  же мысленно
окрестил кабинет "фабрикой-кухней".
     И  было за  что. Здесь  стояли шкафы и стеклянные шкафики  с блестящими
никелированными    инструментами.   Были   кресла   необыкновенно   сложного
устройства, какие-то пузатые лампы с  сияющими колпаками, множество склянок,
и газовые горелки, и электрические провода, и совершенно никому не известные
приборы.
     В кабинете за Ивана принялись трое -- две женщины и один мужчина, все в
белом. Первым долгом Ивана отвели в уголок, за столик, с явною целью кое-что
у  него повыспросить. Иван  стал обдумывать  положение.  Перед ним было  три
пути. Чрезвычайно  соблазнял первый: кинуться  на эти лампы  и  замысловатые
вещицы, и всех их к чертовой  бабушке перебить и таким образом выразить свой
протест  за  то, что  он  задержан зря. Но  сегодняшний Иван уже значительно
отличался от  Ивана  вчерашнего, и первый  путь показался  ему сомнительным:
чего доброго, они  укоренятся в  мысли,  что он буйный  сумасшедший. Поэтому
первый  путь  Иван отринул.  Был второй: немедленно начать  повествование  о
консультанте  и  Понтии Пилате.  Однако вчерашний  опыт  показал, что  этому
рассказу не верят или понимают  его как-то  извращенно.  Поэтому  Иван  и от
этого пути отказался, решив избрать третий: замкнуться в гордом молчании.
     Полностью  этого  осуществить не  удалось  и,  волей-неволей,  пришлось
отвечать, хоть и скупо и хмуро, на целый ряд вопросов.
     И у Ивана выспросили решительно все насчет его прошлой жизни, вплоть до
того, когда  и как он  болел скарлатиною, лет пятнадцать тому назад. Исписав
за  Иваном  целую  страницу,  перевернули  ее,  и женщина  в белом перешла к
расспросам  о родственниках  Ивана. Началась  какая-то  канитель: кто  умер,
когда да  отчего,  не пил  ли, не болел ли венерическими болезнями,  и все в
таком же роде. В заключение попросили рассказать о вчерашнем происшествии на
Патриарших прудах, но очень  не  приставали,  сообщению  о Понтии  Пилате не
удивлялись.
     Тут женщина  уступила Ивана мужчине, и тот взялся за него по-иному и ни
о  чем  уже не расспрашивал.  Он измерил  температуру Иванова тела, посчитал
пульс, посмотрел Ивану в глаза, светя в них какою-то лампой. Затем на помощь
мужчине пришла другая женщина, и Ивана кололи, но не больно, чем-то в спину,
рисовали  у  него ручкой  молоточка какие-то  знаки  на  коже груди, стучали
молоточками по коленям, отчего ноги Ивана подпрыгивали, кололи палец и брали
из него кровь, кололи в локтевом сгибе, надевали на  руки какие-то резиновые
браслеты...
     Иван  только горько усмехался  про себя  и размышлял о том, как все это
глупо и  странно получилось.  Подумать  только! Хотел  предупредить  всех об
опасности,  грозящей от неизвестного консультанта, собирался его изловить, а
добился только того,  что попал в какой-то таинственный кабинет затем, чтобы
рассказывать  всякую  чушь  про  дядю  Федора,  пившего  в  Вологде  запоем.
Нестерпимо глупо!
     Наконец  Ивана  отпустили. Он был препровожден обратно в  свою комнату,
где получил чашку кофе, два яйца в смятку и белый хлеб с маслом.
     Съев и выпив все предложенное, Иван решил дожидаться кого-то главного в
этом  учреждении  и  уж  у этого  главного  добиться  и  внимания к себе,  и
справедливости.
     И он дождался его,  и очень  скоро  после своего  завтрака.  Неожиданно
открылась  дверь  в  комнату Ивана, и в нее вошло множество народа  в  белых
халатах. Впереди всех шел тщательно, по-актерски обритый человек лет  сорока
пяти, с приятными, но очень пронзительными глазами и вежливыми манерами. Вся
свита оказывала ему  знаки внимания и уважения, и вход его получился поэтому
очень торжественным. "Как Понтий Пилат!" -- подумалось Ивану.
     Да,  это был,  несомненно, главный.  Он сел на табурет,  а все остались
стоять.
     -- Доктор Стравинский,  -- представился  усевшийся  Ивану и поглядел на
него дружелюбно.
     -- Вот, Александр Николаевич, --  негромко  сказал  кто-то  в  опрятной
бородке и подал главному кругом исписанный Иванов лист.
     "Целое  дело  сшили!"  -- подумал Иван.  А главный  привычными  глазами
пробежал  лист,  пробормотал:  "Угу,   угу..."  И  обменялся  с  окружающими
несколькими фразами на малоизвестном языке.
     "И по-латыни, как Пилат, говорит..." -- печально подумал Иван. Тут одно
слово  заставило его вздрогнуть, и это было слово "шизофрения" --  увы,  уже
вчера  произнесенное  проклятым иностранцем на Патриарших прудах, а  сегодня
повторенное здесь профессором Стравинским.
     "И ведь это знал!" -- тревожно подумал Иван.
     Главный,  по-видимому,  поставил себе за правило соглашаться со  всем и
радоваться всему, что бы ни говорили ему окружающие, и выражать  это словами
"Славно, славно...".
     -- Славно! -- сказал Стравинский, возвращая кому-то лист, и обратился к
Ивану: -- Вы -- поэт?
     -- Поэт, --  мрачно ответил  Иван и впервые вдруг почувствовал какое-то
необъяснимое отвращение к поэзии, и вспомнившиеся ему тут же собственные его
стихи показались почему-то неприятными.
     Морща лицо, он, в свою очередь, спросил у Стравинского:
     -- Вы -- профессор?
     На это Стравинский предупредительно-вежливо наклонил голову.
     -- И вы -- здесь главный? -- продолжал Иван.
     Стравинский и на это поклонился.
     --  Мне  с  вами  нужно поговорить,  --  многозначительно  сказал  Иван
Николаевич.
     -- Я для этого и пришел, -- отозвался Стравинский.
     -- Дело вот в чем, -- начал Иван, чувствуя, что настал его час, -- меня
в сумасшедшие вырядили, никто не желает меня слушать!..
     --  О  нет,  мы   выслушаем  вас  очень  внимательно,  --   серьезно  и
успокоительно сказал Стравинский, -- и в сумасшедшие вас  рядить ни  в  коем
случае не позволим.
     -- Так слушайте же:  вчера  вечером я на Патриарших прудах встретился с
таинственною личностью, иностранцем  не иностранцем, который заранее  знал о
смерти Берлиоза и лично видел Понтия Пилата.
     Свита безмолвно и не шевелясь слушала поэта.
     -- Пилата?  Пилат, это -- который  жил при Иисусе Христе? --  щурясь на
Ивана, спросил Стравинский.
     -- Тот самый.
     -- Ага, -- сказал Стравинский, -- а этот Берлиоз погиб под трамваем?
     -- Вот же именно его вчера при мне  и зарезало трамваем  на Патриарших,
причем этот самый загадочный гражданин...
     --   Знакомый  Понтия   Пилата?   --  спросил  Стравинский,   очевидно,
отличавшийся большой понятливостью.
     -- Именно  он, -- подтвердил  Иван, изучая  Стравинского, -- так вот он
сказал   заранее,  что  Аннушка  разлила  подсолнечное  масло...  А   он   и
поскользнулся  как  раз   на  этом   месте!  Как   вам  это  понравится?  --
многозначительно осведомился  Иван, надеясь произвести большой эффект своими
словами.
     Но  эффекта не последовало, и  Стравинский очень просто задал следующий
вопрос:
     -- А кто же эта Аннушка?
     Этот вопрос немного расстроил Ивана, лицо его передернуло.
     -- Аннушка здесь совершенно не  важна, --  проговорил он, нервничая, --
черт ее знает, кто она такая. Просто дура какая-то с  Садовой.  А важно  то,
что он заранее, понимаете  ли, заранее  знал  о подсолнечном масле!  Вы меня
понимаете?
     -- Отлично  понимаю,  --  серьезно  ответил  Стравинский  и, коснувшись
колена поэта, добавил: -- Не волнуйтесь и продолжайте.
     -- Продолжаю, -- сказал Иван,  стараясь  попасть  в  тон Стравинскому и
зная уже по горькому опыту, что лишь  спокойствие  поможет ему,  -- так вот,
этот  страшный  тип,  а  он  врет,  что  он  консультант, обладает  какою-то
необыкновенной  силой...  Например,  за  ним погонишься,  а догнать его  нет
возможности. А с ним еще парочка,  и тоже хороша, но в  своем роде: какой-то
длинный  в  битых   стеклах   и,  кроме  того,   невероятных  размеров  кот,
самостоятельно  ездящий в трамвае. Кроме того, -- никем не перебиваемый Иван
говорил все с большим  жаром и убедительностью, -- он лично был на балконе у
Понтия Пилата,  в чем нет  никакого сомнения. Ведь это что же такое? А?  Его
надо немедленно арестовать, иначе он натворит неописуемых бед.
     --  Так вот  вы и добиваетесь, чтобы его  арестовали?  Правильно  я вас
понял? -- спросил Стравинский.
     "Он  умен, -- подумал Иван, -- надо признаться, что среди интеллигентов
тоже попадаются на редкость умные. Этого отрицать нельзя!" -- и ответил:
     -- Совершенно правильно! И как же не  добиваться,  вы подумайте сами! А
между тем  меня силою задержали здесь, тычут в глаза лампой, в ванне купают,
про  дядю  Федю  чего-то  расспрашивают!.. А его  уж давно  на свете нет!  Я
требую, чтобы меня немедленно выпустили.
     --  Ну  что же, славно,  славно! -- отозвался Стравинский, -- вот все и
выяснилось. Действительно, какой же смысл  задерживать в лечебнице  человека
здорового? Хорошо-с. Я вас немедленно же выпишу отсюда, если вы мне скажете,
что вы нормальны. Не докажете, а только скажете. Итак, вы нормальны?
     Тут  наступила  полная тишина, и толстая женщина, утром  ухаживавшая за
Иваном, благоговейно  поглядела на  профессора,  а  Иван  еще  раз  подумал:
"Положительно умен".
     Предложение  профессора  ему  очень  понравилось,  однако  прежде   чем
ответить, он очень и очень подумал, морща лоб, и, наконец, сказал твердо:
     -- Я -- нормален.
     --  Ну  вот и  славно, -- облегченно  воскликнул Стравинский, -- а если
так, то давайте  рассуждать логически. Возьмем ваш вчерашний день, -- тут он
повернулся, и ему  немедленно подали иванов лист. --  В поисках неизвестного
человека, который отрекомендовался  вам как знакомый Понтия Пилата, вы вчера
произвели  следующие  действия,  -- тут  Стравинский стал  загибать  длинные
пальцы, поглядывая то в  лист, то  на Ивана, --  повесили  на грудь  иконку.
Было?
     -- Было, -- хмуро согласился Иван.
     --  Сорвались  с  забора, повредили  лицо?  Так?  Явились в ресторан  с
зажженной  свечой  в  руке,  в  одном  белье и  в ресторане  побили кого-то.
Привезли вас  сюда  связанным.  Попав сюда,  вы звонили в милицию  и просили
прислать   пулеметы.  Затем  сделали  попытку   выброситься  из  окна.  Так?
Спрашивается:  возможно ли, действуя  таким  образом, кого-либо поймать  или
арестовать?  И  если вы  человек  нормальный, то  вы  сами ответите:  никоим
образом. Вы желаете уйти отсюда? Извольте-с. Но позвольте вас спросить, куда
вы направитесь отсюда?
     -- Конечно, в милицию,  -- ответил  Иван  уже  не  так твердо и немного
теряясь под взглядом профессора.
     -- Непосредственно отсюда?
     -- Угу.
     -- А на квартиру к себе не заедете? -- быстро спросил Стравинский.
     --  Да некогда  тут  заезжать! Пока я по квартирам  буду разъезжать, он
улизнет!
     -- Так. А что же вы скажете в милиции в первую очередь?
     --  Про  Понтия  Пилата,  --  ответил  Иван  Николаевич,  и  глаза  его
подернулись сумрачной дымкой.
     --  Ну,  вот   и  славно!   --  воскликнул  покоренный  Стравинский  и,
обратившись  к  тому,  что  был  с  бородкой, приказал: -- Федор Васильевич,
выпишите,  пожалуйста, гражданина  Бездомного  в  город.  Но эту комнату  не
занимать,  постельное  белье  можно  не  менять. Через  два  часа  гражданин
Бездомный опять будет здесь. Ну что же, -- обратился он к поэту, -- успеха я
вам желать не буду, потому что в  успех этот ни  на йоту не верю. До скорого
свидания! -- и он встал, а свита его шевельнулась.
     -- На каком основании я опять буду здесь? -- тревожно спросил Иван.
     Стравинский  как будто ждал  этого вопроса, немедленно уселся  опять  и
заговорил:
     -- На том основании, что, как только вы явитесь в кальсонах в милицию и
скажете, что виделись  с  человеком, лично  знавшим Понтия  Пилата,  --  как
моментально вас привезут сюда, и вы снова окажетесь в этой же самой комнате.
     -- При чем здесь кальсоны? -- растерянно оглядываясь, спросил Иван.
     -- Главным  образом Понтий Пилат. Но и кальсоны также. Ведь казенное же
белье мы с вас снимем и выдадим вам ваше одеяние. А доставлены вы были к нам
в кальсонах. А между тем на квартиру к себе вы заехать отнюдь не собирались,
хоть я и намекнул вам на это. Далее последует Пилат... И дело готово!
     Тут что-то странное случилось с Иваном Николаевичем. Его воля как будто
раскололась, и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете.
     -- Так что же делать? -- спросил он на этот раз уже робко.
     --  Ну вот  и  славно!  -- отозвался Стравинский,  --  это  резоннейший
вопрос. Теперь я  скажу вам, что, собственно, с вами произошло. Вчера кто-то
вас сильно напугал и расстроил рассказом про Понтия Пилата и прочими вещами.
И  вот  вы,  разнервничавшийся,   издерганный  человек,  пошли  по   городу,
рассказывая про Понтия Пилата. Совершенно естественно,  что вас принимают за
сумасшедшего. Ваше спасение  сейчас только в одном -- в полном покое. И  вам
непременно нужно остаться здесь.
     -- Но его необходимо поймать! -- уже моляще воскликнул Иван.
     -- Хорошо-с, но  самому-то зачем же бегать? Изложите на бумаге все ваши
подозрения  и  обвинения  против  этого  человека.  Ничего  нет  проще,  как
переслать  ваше заявление куда следует, и если, как  вы  полагаете, мы имеем
дело с преступником, все это выяснится очень скоро. Но только одно  условие:
не напрягайте головы и  старайтесь поменьше  думать о Понтии Пилате. Мало ли
чего можно рассказать! Не всему надо верить.
     -- Понял! -- решительно заявил Иван, -- прошу выдать мне бумагу и перо.
     -- Выдайте  бумагу  и  коротенький  карандаш,  -- приказал  Стравинский
толстой женщине, а Ивану сказал так: -- Но сегодня советую не писать.
     -- Нет, нет, сегодня  же, непременно сегодня, --  встревоженно вскричал
Иван.
     -- Ну хорошо.  Только не напрягайте  мозг. Не  выйдет  сегодня,  выйдет
завтра.
     -- Он уйдет!
     --  О нет,  -- уверенно возразил Стравинский, -- он  никуда  не  уйдет,
ручаюсь вам. И помните, что  здесь у нас вам всемерно помогут, а без этого у
вас ничего  не выйдет.  Вы меня  слышите?  -- вдруг многозначительно спросил
Стравинский и завладел обеими руками  Ивана Николаевича. Взяв их в  свои, он
долго, в  упор  глядя в  глаза Ивану,  повторял: -- Вам  здесь помогут... Вы
слышите  меня?..  Вам  здесь помогут...  вам  здесь  помогут... Вы  получите
облегчение. Здесь тихо, все спокойно. Вам здесь помогут...
     Иван Николаевич неожиданно зевнул, выражение лица его смягчилось.
     -- Да, да, -- тихо сказал он.
     --  Ну   вот  и  славно!  --  по  своему  обыкновению  заключил  беседу
Стравинский  и поднялся, --  до свиданья!  --  он пожал  руку  Ивану и,  уже
выходя, повернулся к  тому, что был с бородкой, и сказал: -- Да, а  кислород
попробуйте... и ванны.
     Через  несколько мгновений перед  Иваном  не  было ни Стравинского,  ни
свиты. За  сеткой  в окне,  в  полуденном  солнце,  красовался  радостный  и
весенний бор на другом берегу реки, а поближе сверкала река.

        Глава 9. Коровьевские штуки


     Никанор Иванович  Босой, председатель  жилищного  товарищества  дома  N
302-бис  по садовой улице в Москве, где проживал покойный Берлиоз, находился
в страшнейших хлопотах, начиная с предыдущей ночи со среды на четверг.

     В  полночь, как  мы уже  знаем,  приехала  в дом  комиссия,  в  которой
участвовал  Желдыбин,  вызывала Никанора  Ивановича, сообщила ему  о  гибели
Берлиоза и вместе с ним отправилась в квартиру N 50.
     Там было произведено опечатание рукописей и вещей покойного.  Ни Груни,
приходящей домработницы, ни легкомысленного Степана Богдановича  в это время
в  квартире не  было. Комиссия  объявила  Никанору  Ивановичу,  что рукописи
покойного ею будут взяты для разборки, что жилплощадь покойного, то есть три
комнаты  (бывшие  ювелиршины  кабинет,  гостиная и  столовая),  переходят  в
распоряжение  жилтоварищества,  а  вещи  покойного   подлежат  хранению   на
указанной жилплощади, впредь до объявления наследников.
     Весть  о  гибели Берлиоза распространилась  по  всему дому  с  какою-то
сверхъестественной быстротою, и с семи  часов утра  четверга к Босому начали
звонить  по телефону,  а  затем и лично  являться с  заявлениями,  в которых
содержались  претензии на  жилплощадь  покойного. И  в  течение  двух  часов
Никанор Иванович принял таких заявлений тридцать две штуки.
     В них заключались мольбы, угрозы,  кляузы, доносы, обещания  произвести
ремонт на  свой счет, указания на несносную тесноту  и невозможность  жить в
одной  квартире с  бандитами.  В числе  прочего было  потрясающее  по  своей
художественной силе описание похищения пельменей, уложенных  непосредственно
в   карман  пиджака,  в  квартире  N   31,  два   обещания  покончить  жизнь
самоубийством и одно признание в тайной беременности.
     Никанора Ивановича вызывали  в переднюю его квартиры,  брали  за рукав,
что-то шептали, подмигивали и обещали не остаться в долгу.
     Мука  эта продолжалась  до  начала  первого  часа  дня,  когда  Никанор
Иванович просто сбежал из своей  квартиры в помещение управления у ворот, но
когда увидел  он, что и  там его  подкарауливают, убежал и  оттуда.  Кое-как
отбившись от  тех,  что следовали за ним по  пятам через  асфальтовый  двор,
Никанор Иванович скрылся в шестом подъезде и поднялся  на пятый этаж,  где и
находилась эта поганая квартира N 50.
     Отдышавшись на площадке, тучный Никанор Иванович позвонил, но ему никто
не  открыл.  Он  позвонил  еще раз  и  еще раз и  начал  ворчать  и тихонько
ругаться. Но и  тогда не открыли. Терпение Никанора Ивановича лопнуло, и он,
достав  из кармана связку дубликатов  ключей,  принадлежащих домоуправлению,
властной рукою открыл дверь и вошел.
     --  Эй,  домработница!  --  прокричал  Никанор  Иванович  в  полутемной
передней. -- Как тебя? Груня, что ли? Тебя нету?
     Никто не отозвался.
     Тогда  Никанор  Иванович освободил дверь кабинета  от  печати, вынул из
портфеля складной метр и шагнул в кабинет.
     Шагнуть-то  он  шагнул,  но  остановился в  изумлении  в  дверях и даже
вздрогнул.
     За  столом покойного сидел  неизвестный, тощий и  длинный  гражданин  в
клетчатом пиджачке, в жокейской шапочке и в пенсне... ну, словом, тот самый.
     --  Вы  кто  такой  будете, гражданин?  --  испуганно  спросил  Никанор
Иванович.
     --  Ба!  Никанор Иванович,  --  заорал дребезжащим  тенором неожиданный
гражданин и, вскочив, приветствовал председателя  насильственным и внезапным
рукопожатием. Приветствие это ничуть не обрадовало Никанора Ивановича.

     -- Я извиняюсь, -- заговорил он подозрительно,  -- вы кто такой будете?
Вы -- лицо официальное?
     --  Эх,  Никанор  Иванович! -- задушевно воскликнул неизвестный. -- Что
такое  официальное лицо или неофициальное? Все это зависит от  того, с какой
точки зрения  смотреть  на  предмет, все  это, Никанор  Иванович,  условно и
зыбко.  Сегодня  я  неофициальное  лицо, а завтра,  глядишь, официальное!  А
бывает и наоборот, Никанор Иванович. И еще как бывает!
     Рассуждение  это ни  в  какой  степени  не  удовлетворило  председателя
домоуправления.  Будучи  по  природе  вообще  подозрительным  человеком,  он
заключил,  что  разглагольствующий   перед  ним  гражданин  --  лицо  именно
неофициальное, а пожалуй, и праздное.
     -- Да  вы  кто такой  будете?  Как  ваша фамилия?  --  все суровее стал
спрашивать председатель и даже стал наступать на неизвестного.
     -- Фамилия моя,  -- ничуть не смущаясь суровостью, отозвался гражданин,
-- ну,  скажем, Коровьев. Да не хотите ли закусить,  Никанор  Иванович?  Без
церемоний! А?
     -- Я извиняюсь, -- уже негодуя,  заговорил Никанор  Иванович,  -- какие
тут закуски! (Нужно признаться, хоть это  и неприятно, что Никанор  Иванович
был  по  натуре  несколько  грубоват).  -- На половине  покойника сидеть  не
разрешается! Вы что здесь делаете?
     --  Да вы присаживайтесь,  Никанор Иванович, --  нисколько не  теряясь,
орал гражданин и начал юлить, предлагая председателю кресло.
     Совершенно освирепев, Никанор Иванович отверг кресло и завопил:

     -- Да кто вы такой?
     -- Я, изволите  ли  видеть, состою переводчиком  при  особе иностранца,
имеющего  резиденцию  в  этой  квартире, --  отрекомендовался назвавший себя
Коровьевым и щелкнул каблуком рыжего нечищенного ботинка.
     Никанор Иванович открыл  рот. Наличность какого-то иностранца, да еще с
переводчиком, в этой квартире явилась для него  совершеннейшим сюрпризом,  и
он потребовал объяснений.
     Переводчик охотно объяснился.  Иностранный артист  господин  Воланд был
любезно   приглашен  директором  Варьете  Степаном  Богдановичем  Лиходеевым
провести время своих гастролей, примерно недельку, у него  в квартире, о чем
он еще  вчера  написал Никанору Ивановичу,  с просьбой  прописать иностранца
временно, покуда сам Лиходеев съездит в Ялту.
     -- Ничего он мне не писал, -- в изумлении сказал председатель.
     --  А вы  поройтесь у  себя  в портфеле,  Никанор  Иванович, --  сладко
предложил Коровьев.
     Никанор  Иванович, пожимая  плечами, открыл портфель  и обнаружил в нем
письмо Лиходеева.
     -- Как же это  я про него  забыл? --  тупо  глядя  на вскрытый конверт,
пробормотал Никанор Иванович.
     -- То ли бывает, то ли бывает,  Никанор Иванович! -- затрещал Коровьев,
--  рассеянность,  рассеянность,  и  переутомление,  и  повышенное  кровяное
давление,  дорогой  наш друг  Никанор  Иванович!  Я  сам рассеян  до  ужаса.
Как-нибудь  за рюмкой я вам  расскажу несколько фактов из моей биографии, вы
обхохочетесь!
     -- Когда же Лиходеев едет в Ялту?!
     -- Да он уже уехал, уехал! -- закричал переводчик, -- он, знаете ли, уж
катит!  Уж  он  черт  знает  где! --  и тут  переводчик  замахал руками, как
мельничными крыльями.
     Никанор Иванович заявил, что ему необходимо  лично повидать иностранца,
но в этом получил от  переводчика отказ: никак невозможно. Занят. Дрессирует
кота.
     -- Кота, ежели угодно, могу показать, -- предложил Коровьев.
     От этого, в  свою очередь, отказался Никанор Иванович, а переводчик тут
же сделал председателю неожиданное, но весьма интересное предложение.
     Ввиду  того, что господин Воланд нипочем не желает жить в  гостинице, а
жить он привык  просторно, то вот  не сдаст ли жилтоварищество  на недельку,
пока  будут продолжаться  гастроли Воланда в  Москве, ему всю  квартирку, то
есть и комнаты покойного?
     -- Ведь ему безразлично, покойнику, --  шепотом сипел Коровьев, --  ему
теперь, сами согласитесь, Никанор Иванович, квартира эта ни к чему?
     Никанор Иванович в некотором недоумении возразил, что, мол, иностранцам
полагается жить в "Метрополе", а вовсе не на частных квартирах...
     -- Говорю вам, капризен,  как черт знает что! -- зашептал  Коровьев, --
ну не желает! Не любит он гостиниц! Вот они где у меня сидят, эти интуристы!
-- интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем в свою жилистую шею, -- верите
ли, всю душу вымотали! Приедет... и или нашпионит, как  последний сукин сын,
или же капризами все нервы вымотает: и  то ему  не так,  и это не  так!..  А
вашему товариществу, Никанор Иванович, полнейшая  выгода и очевидный профит.
А за  деньгами  он не постоит, -- Коровьев оглянулся, а затем шепнул на  ухо
председателю: -- Миллионер!
     В   предложении   переводчика   заключался  ясный  практический  смысл,
предложение  было очень солидное, но что-то удивительно несолидное было  и в
манере  переводчика говорить, и в его одежде, и в этом омерзительном, никуда
не годном пенсне. Вследствие этого что-то неясное томило душу  председателя,
и все-таки он решил  принять предложение. Дело в том, что  в жилтовариществе
был, увы, преизрядный дефицит. К осени надо было закупать нефть для парового
отопления,  а  на  какие  шиши  -- неизвестно.  А с  интуристовыми деньгами,
пожалуй, можно было и вывернуться. Но  деловой и осторожный Никанор Иванович
заявил,  что ему прежде всего придется  увязать  этот  вопрос с интуристским
бюро.
     -- Я понимаю, -- вскричал Коровьев, --  как же без увязки, обязательно.
Вот вам телефон, Никанор Иванович,  и немедленно увязывайте. А  насчет денег
не  стесняйтесь,  -- шепотом  добавил он, увлекая председателя в переднюю  к
телефону, -- с кого же взять, как не с него! Если б вы видели, какая  у него
вилла в Ницце! Да будущим летом, как  поедете за  границу, нарочно заезжайте
посмотреть -- ахнете!
     Дело  с  интуристским  бюро  уладилось  по  телефону с  необыкновенной,
поразившей председателя, быстротою. Оказалось, что там уже знают о намерении
господина Воланда жить в частной квартире Лиходеева и против этого ничуть не
возражают.
     -- Ну и чудно! -- орал Коровьев.
     Несколько  ошеломленный   его  трескотней,   председатель  заявил,  что
жилтоварищество согласно сдать  на неделю квартиру  N  50 артисту  Воланду с
платой по... -- Никанор Иванович замялся немножко и сказал:
     -- По пятьсот рублей в день.
     Тут Коровьев  окончательно поразил председателя.  Воровски подмигнув  в
сторону спальни, откуда слышались мягкие прыжки тяжелого кота, он просипел:
     -- За неделю это выходит, стало быть, три с половиной тысячи?
     Никанор Иванович подумал, что он прибавит к этому: "Ну и аппетитик же у
вас, Никанор Иванович!" -- но Коровьев сказал совсем другое:
     -- Да разве это сумма! Просите пять, он даст.
     Растерянно  ухмыльнувшись,  Никанор  Иванович  и  сам  не  заметил, как
оказался  у  письменного  стола,  где  Коровьев  с  величайшей  быстротой  и
ловкостью начертал в двух экземплярах контракт. После этого он слетал  с ним
в  спальню  и  вернулся,  причем оба  экземпляра  оказались  уже  размашисто
подписанными  иностранцем.  Подписал контракт и  председатель.  Тут Коровьев
попросил расписочку на пять...
     --  Прописью,  прописью,  Никанор Иванович!..  Тысяч  рублей, --  и  со
словами, как-то не идущими к серьезному делу: -- Эйн, цвей, дрей! -- выложил
председателю пять новеньких банковских пачек.
     Произошло   подсчитывание,   пересыпаемое   шуточками   и   прибаутками
Коровьева, вроде  "денежка счет любит", "свой  глазок --  смотрок" и прочего
такого же.
     Пересчитав  деньги, председатель получил от Коровьва паспорт иностранца
для временной прописки,  уложил его,  и контракт, и  деньги  в портфель,  и,
как-то не удержавшись, стыдливо попросил контрамарочку...
     --  О  чем разговор!  -- взревел  Коровьев, -- сколько  вам  билетиков,
Никанор Иванович, двенадцать, пятнадцать?
     Ошеломленный  председатель пояснил,  что контрамарок ему  нужна  только
парочка, ему и Пелагее Антоновне, его супруге.
     Коровьев  тут  же выхватил блокнот  и лихо  выписал Никанору  Ивановичу
контрамарочку  на две персоны в первом ряду. И эту  контрамарочку переводчик
левой  рукой ловко всучил Никанору Ивановичу, а  правой вложил в другую руку
председателя  толстую  хрустнувшую  пачку.  Метнув  на  нее  взгляд, Никанор
Иванович густо покраснел и стал ее отпихивать от себя.
     -- Этого не полагается... -- бормотал он.
     -- И слушать не стану, -- зашипел в самое ухо его Коровьев, -- у нас не
полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, Никанор Иванович,  а
это неудобно. Вы трудились...
     --  Строго  преследуется,  --  тихо-претихо  прошептал  председатель  и
оглянулся.
     -- А где же  свидетели? --  шепнул в  другое  ухо  Коровьев,  --  я вас
спрашиваю, где они? Что вы?
     И тут случилось,  как утверждал впоследствии  председатель, чудо: пачка
сама вползла к нему в портфель. А затем председатель, какой-то расслабленный
и даже разбитый, оказался на лестнице. Вихрь мыслей бушевал у него в голове.
Тут  вертелась и  вилла в Ницце,  и дрессированный  кот, и мысль  о том, что
свидетелей  действительно  не  было,  и  что  Пелагея  Антоновна  обрадуется
контрамарке. Это  были бессвязные мысли, но в общем приятные. И тем не менее
где-то  какая-то иголочка в  самой глубине души покалывала председателя. Это
была иголочка беспокойства. Кроме того, тут же на лестнице председателя, как
удар, хватила мысль: "А как же попал  в  кабинет переводчик, если  на дверях
была печать?! И  как  он, Никанор  Иванович, об этом не спросил?"  Некоторое
время председатель, как баран, смотрел на ступеньки лестницы, но потом решил
плюнуть на это и не мучить себя замысловатым вопросом.
     Лишь  только председатель покинул квартиру, из спальни  донесся  низкий
голос:
     -- Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли
сделать так, чтобы он больше не приходил?
     --  Мессир, вам стоит это приказать!.. -- отозвался откуда-то Коровьев,
но не дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.
     И сейчас  же проклятый переводчик  оказался в  передней,  навертел  там
номер и начал почему-то очень плаксиво говорить в трубку:
     -- Алло!  Считаю долгом сообщить, что наш  председатель жилтоварищества
дома  номер триста  два-бис по Садовой, Никанор  Иванович Босой, спекулирует
валютой. В данный момент в его квартире номер тридцать  пять в вентиляции, в
уборной,  в  газетной бумаге четыреста долларов. Говорит  жилец  означенного
дома из квартиры номер  одиннадцать Тимофей  Квасцов. Но  заклинаю держать в
тайне мое имя. Опасаюсь мести вышеизложенного председателя.
     И повесил трубку, подлец.
     Что дальше происходило в  квартире  N  50, неизвестно, но известно, что
происходило у Никанора Ивановича. Запершись у  себя в уборной на крючок,  он
вытащил из  портфеля пачку, навязанную переводчиком, и убедился в том, что в
ней четыреста рублей. Эту пачку Никанор Иванович завернул в обрывок газеты и
засунул в вентиляционный ход.
     Через  пять  минут  председатель  сидел  за столом  в  своей  маленькой
столовой. Супруга  его  принесла  из  кухни аккуратно  нарезанную селедочку,
густо  посыпанную зеленым  луком. Никанор Иванович налил  лафитничек, выпил,
налил второй, выпил,  подхватил на вилку три куска  селедки... и в это время
позвонили, а Пелагея Антоновна внесла  дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде
на которую  сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще  огненного борща,
находится то, чего вкуснее нет в мире, -- мозговая кость.
     Проглотив слюну, Никанор Иванович заворчал, как пес:
     --  А чтоб вам провалиться!  Поесть  не дадут.  Не  пускай никого, меня
нету,  нету. Насчет квартиры  скажи, чтобы перестали трепаться. Через неделю
будет заседание...
     Супруга побежала в  переднюю, а Никанор Иванович разливательной  ложкой
поволок из огнедышащего озера -- ее, кость, треснувшую вдоль. И в эту минуту
в столовую  вошли двое  граждан, а с  ними почему-то очень  бледная  Пелагея
Антоновна. При взгляде на граждан побелел и Никанор Иванович и поднялся.
     -- Где  сортир?  -- озабоченно  спросил  первый,  который был  в  белой
косоворотке.
     На обеденном столе  что-то стукнуло (это  Никанор Иванович уронил ложку
на клеенку).
     -- Здесь, здесь, -- скороговоркой ответила Пелагея Антоновна.
     И пришедшие немедленно устремились в коридор.
     --  А  в  чем  дело?  --  тихо  спросил  Никанор  Иванович,  следуя  за
пришедшими,  --  у нас  ничего такого  в квартире не может быть...  А у  вас
документики... я извиняюсь...
     Первый на ходу показал Никанору Ивановичу документик, а второй в эту же
минуту оказался  стоящим  на  табуретке  в  уборной,  с  рукою, засунутой  в
вентиляционный  ход.  В глазах у Никанора Ивановича потемнело, газету сняли,
но в  пачке  оказались  не  рубли, а неизвестные деньги,  не то синие, не то
зеленые, и  с  изображением какого-то  старика.  Впрочем,  все  это  Никанор
Иванович разглядел неясно, перед глазами у него плавали какие-то пятна.
     -- Доллары  в вентиляции, -- задумчиво сказал первый и спросил Никанора
Ивановича мягко и вежливо: -- Ваш пакетик?
     --  Нет!  -- ответил Никанор Иванович страшным голосом,  --  подбросили
враги!
     -- Это  бывает, -- согласился тот, первый, и опять-таки  мягко добавил:
-- Ну что же, надо остальные сдавать.
     -- Нету  у  меня! Нету, богом клянусь,  никогда в  руках не держал!  --
отчаянно вскричал председатель.
     Он  кинулся к  комоду, с  грохотом  вытащил ящик,  а из него  портфель,
бессвязно при этом выкрикивая:
     -- Вот контракт... переводчик-гад подбросил... Коровьев... в пенсне!
     Он открыл  портфель, глянул в него, сунул в него  руку, посинел лицом и
уронил портфель в борщ. В портфеле ничего не было: ни  Степиного  письма, ни
контракта,  ни иностранцева  паспорта,  ни  денег, ни  контрамарки.  Словом,
ничего, кроме складного метра.
     -- Товариши! -- неистово закричал  председатель, -- держите их! У нас в
доме нечистая сила!
     И тут  же неизвестно что померещилось Пелагее Антоновне, но только она,
всплеснув руками, вскричала:
     -- Покайся, Иваныч! Тебе скидка выйдет!
     С глазами, налитыми  кровью,  Никанор Иванович занес кулаки над головой
жены, хрипя:
     -- У, дура проклятая!
     Тут  он  ослабел  и  опустился  на  стул,  очевидно,  решив  покориться
неизбежному.
     В  это время Тимофей Кондратьевич Квасцов на площадке лестницы припадал
к  замочной  скважине в  дверях  квартиры председателя то  ухом,  то глазом,
изнывая от любопытства.
     Через  пять  минут  жильцы дома,  находившиеся во  дворе,  видели,  как
председатель в сопровождении еще  двух лиц проследовал прямо к воротам дома.
Рассказывали, что на  Никаноре Ивановиче лица не  было, что он  пошатывался,
проходя, как пьяный, и что-то бормотал.
     А  еще  через  час   неизвестный  гражданин  явился  в  квартиру  номер
одиннадцать, как  раз  в  то время, когда  Тимофей  Кондратьевич рассказывал
другим   жильцам,   захлебываясь  от  удовольствия,  о   том,   как   замели
председателя,  пальцем выманил  из кухни  Тимофея  Кондратьевича в переднюю,
что-то ему сказал и вместе с ним пропал.

        Глава 10. Вести из Ялты


     В то время, как случилось несчастье с Никанором Ивановичем, недалеко от
дома N 302-бис, на той же Садовой, в кабинете финансового  директора Варьете
Римского находились двое: сам Римский и администратор Варьете Варенуха.
     Большой кабинет на втором этаже театра двумя окнами выходил на Садовую,
а одним, как раз за спиною  финдиректора, сидевшего за  письменным столом, в
летний  сад  Варьете, где помещались прохладительные буфеты, тир и  открытая
эстрада. Убранство кабинета, помимо письменного стола,  заключалось в  пачке
старых афиш,  висевших на стене,  маленьком столике с графином воды, четырех
креслах и  в  подставке в углу,  на которой  стоял запыленный  давний  макет
какого-то  обозрения.  Ну, само  собой  разумеется, что, кроме того,  была в
кабинете небольших  размеров потасканная,  облупленная несгораемая касса, по
левую руку Римского, рядом с письменным столом.
     Сидящий за столом Римский с самого утра находился в дурном расположении
духа,  а  Варенуха,  в  противоположность ему, был  очень  оживлен и  как-то
особенно беспокойно деятелен. Между тем выхода его энергии не было.
     Варенуха прятался сейчас в кабинете у финдиректора от контрамарочников,
которые отравляли  ему  жизнь,  в особенности в  дни  перемены  программы. А
сегодня как раз и был такой день.
     Лишь только начинал звенеть телефон, Варенуха брал трубку и лгал в нее:
     -- Кого? Варенуху? Его нету. Вышел из театра.
     -- Позвони  ты,  пожалуйста, Лиходееву еще раз,  -- раздраженно  сказал
Римский.
     -- Да нету его дома. Я уже Карпова посылал. Никого нету в квартире.
     -- Черт знает что такое, -- шипел Римский, щелкая на счетной машинке.
     Дверь  открылась,  и  капельдинер  втащил   толстую  пачку  только  что
напечатанных  дополнительных  афиш.  На  зеленых  листах  крупными  красными
буквами было написано:


     Сегодня и ежедневно в театре Варьете
     сверх программы:
     Профессор Воланд
     Сеансы черной магии с полным ее разоблачением


     Варенуха, отойдя от афиши, наброшенной им на  макет, полюбовался на нее
и приказал капельдинеру немедленно пустить все экземпляры в расклейку.
     -- Хорошо, броско, -- заметил Варенуха по уходе капельдинера.
     --  А мне до крайности  не нравится вся эта затея, -- злобно поглядывая
на афишу сквозь роговые очки, ворчал Римский,  -- и вообще  я удивляюсь, как
ему разрешили это поставить!
     --  Нет,  Григорий Данилович, не скажи, это очень тонкий  шаг. Тут  вся
соль в разоблачении.
     --  Не  знаю,  не  знаю, никакой  тут соли нет,  и всегда  он придумает
что-нибудь такое! Хоть бы показал этого мага. Ты-то его видел? Откуда он его
выкопал, черт его знает!
     Выяснилось, что Варенуха, так же как и Римский,  не  видел  мага. Вчера
Степа ("как  сумасшедший", по выражению Римского) прибежал к  финдиректору с
написанным уже  черновиком  договора,  тут  же велел его переписать и выдать
деньги. И маг этот смылся, и никто его не видел, кроме самого Степы.
     Римский вынул часы, увидел, что они показывают уже пять минут третьего,
и  совершенно  остервенился.  В  самом  деле!  Лиходеев  звонил  примерно  в
одиннадцать часов, сказал, что придет примерно через полчаса, и не только не
пришел, но и из квартиры исчез!
     -- У  меня же  дело  стоит! -- уже  рычал Римский, тыча пальцем в груду
неподписанных бумаг.
     -- Уж  не попал ли он, как Берлиоз,  под  трамвай? -- говорил Варенуха,
держа у уха трубку, в которой слышались густые, продолжительные и совершенно
безнадежные сигналы.
     -- А хорошо было бы... -- чуть слышно сквозь зубы сказал Римский.
     В  этот  самый  момент  в  кабинет  вошла женщина в форменной куртке, в
фуражке,  в черной юбке и  в тапочках. Из маленькой сумки на  поясе  женщина
вынула беленький квадратик и тетрадь и спросила:
     -- Где тут Варенуха? Сверхмолния вам. Распишитесь.
     Варенуха  чиркнул какую-то закорючку в тетради у женщины, и лишь только
дверь за той захлопнулась, вскрыл квадратик.
     Прочитав телеграмму, он поморгал глазами и передал квадратик Римскому.
     В  телеграмме было напечатано  следующее: "Ялты  Москву Варьете сегодня
половину двенадцатого угрозыск явился шатен  ночной сорочке брюках без сапог
психический  назвался  Лиходеевым  директором Варьете  молнируйте  Ялтинский
розыск где директор Лиходеев".
     -- Здравствуйте, я  ваша тетя! -- воскликнул Римский  и добавил: -- Еще
сюрприз!
     -- Лжедмитрий,  -- сказал Варенуха и заговорил  в трубку  телефона:  --
Телеграф?  Счет  Варьете.  Примите   сверхмолнию...   Вы  слушаете?   "Ялта,
угрозыск... Лиходеев Москве финдиректор Римский"...
     Независимо от сообщения о Ялтинском самозванце, Варенуха опять принялся
по телефону разыскивать  Степу где попало и, натурально, нигде его не нашел.
Как раз тогда, когда  Варенуха, держа в руках трубку, раздумывал о том, куда
бы ему еще позвонить, вошла та самая женщина,  что принесла и первую молнию,
и вручила  Варенухе новый конвертик. Торопливо вскрыв его, Варенуха прочитал
напечатанное и свистнул.
     -- Что еще? -- нервно дернувшись, спро