ерно,
ничего не сказано. Эге-ге, уж  не прав ли Бездомный? А ну как документы  эти
липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить,  звонить! Сейчас же звонить!
Его быстро разъяснят!
     И, ничего не слушая более, Берлиоз побежал дальше.
     Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся
в  точности тот самый  гражданин,  что тогда при свете  солнца вылепился  из
жирного  зноя.  Только сейчас  он был  уже  не  воздушный,  а  обыкновенный,
плотский,  и в начинающихся сумерках Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки
у него,  как куриные перья, глазки маленькие,  иронические и  полупьяные,  а
брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.
     Михаил  Александрович так и попятился, но утешил себя тем соображением,
что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять.
     --   Турникет  ищете,  гражданин?  --  треснувшим  тенором  осведомился
клетчатый тип,  -- сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете  куда надо. С  вас бы за
указание на четверть литра... поправиться... бывшему  регенту! -- кривляясь,
субъект наотмашь снял жокейский свой картузик.
     Берлиоз не  стал  слушать  попрошайку  и  ломаку  регента,  подбежал  к
турникету и взялся за него рукой. Повернув его,  он уже собирался шагнуть на
рельсы, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась в стеклянном
ящике надпись "Берегись трамвая!".
     Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии
с  Ермолаевского  на  Бронную.  Повернув  и  выйдя  на  прямую, он  внезапно
осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал.
     Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку,
переложил руку на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и
сорвалась,  нога неудержимо,  как  по льду,  поехала по  булыжнику,  откосом
сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы.
     Стараясь  за  что-нибудь ухватиться,  Берлиоз  упал  навзничь, несильно
ударившись  затылком о  булыжник, и успел увидеть в  высоте,  но справа  или
слева -- он уже не сообразил,  -- позлащенную луну.  Он успел повернуться на
бок, бешеным движением в тот же миг подтянув ноги к животу, и, повернувшись,
разглядел несущееся  на  него с неудержимой силой совершенно белое от  ужаса
лицо женщины-вагоновожатой и ее  алую  повязку.  Берлиоз  не  вскрикнул,  но
вокруг  него  отчаянными  женскими  голосами  завизжала  вся улица.  Вожатая
рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно
подпрыгнул, и с  грохотом и звоном  из  окон полетели  стекла.  Тут в  мозгу
Берлиоза кто-то отчаянно крикнул -- "Неужели?.." Еще раз, и в последний раз,
мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно.
     Трамвай накрыл Берлиоза, и  под  решетку  Патриаршей аллеи выбросило на
булыжный откос  круглый  темный  предмет.  Скатившись  с  этого  откоса,  он
запрыгал по булыжникам Бронной.
     Это была отрезанная голова Берлиоза.

        Глава 4. Погоня


     Утихли  истерические  женские крики, отсверлили  свистки  милиции,  две
санитарные машины увезли: одна -- обезглавленное тело и отрезанную  голову в
морг, другая  -- раненную  осколками  стекла красавицу вожатую,  дворники  в
белых фартуках убрали осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи, а Иван
Николаевич как упал на  скамейку, не добежав до турникета, так и остался  на
ней.
     Несколько раз он  пытался подняться, но  ноги  его не  слушались  --  с
Бездомным приключилось что-то вроде паралича.
     Поэт бросился бежать  к турникету, как только  услыхал  первый вопль, и
видел,  как голова  подскакивала на  мостовой. От этого он до того обезумел,
что, упавши на скамью,  укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца
он, конечно, забыл и старался понять только одно, как  это может  быть,  что
вот только что он говорил с Берлиозом, а через минуту -- голова...
     Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее, что-то восклицая,  но
Иван Николаевич их слов не воспринимал.
     Однако неожиданно  возле него столкнулись две женщины,  и  одна из них,
востроносая  и простоволосая, закричала  над самым ухом поэта другой женщине
так:
     -- Аннушка, наша Аннушка! С садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее
подсолнечного  масла,  да  литровку-то   о  вертушку  и  разбей!  Всю   юбку
изгадила...  Уж  она  ругалась,  ругалась!  А  он-то,  бедный,  стало  быть,
поскользнулся да и поехал на рельсы...
     Из всего  выкрикнутого женщиной в расстроенный  мозг  Ивана  Николевича
вцепилось одно слово: "Аннушка"...
     -- Аннушка...  Аннушка?..  --  забормотал  поэт,  тревожно озираясь, --
позвольте, позвольте...
     К  слову  "Аннушка"  привязались  слова "подсолнечное масло",  а  затем
почему-то "Понтий Пилат". Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная
со слова  "Аннушка". И цепочка эта связалась очень быстро и тотчас привела к
сумасшедшему профессору.
     Виноват!  Да ведь  он же сказал, что заседание не состоится, потому что
Аннушка разлила  масло. И,  будьте любезны, оно не состоится! Этого мало: он
прямо сказал, что Берлиозу отрежет голову женщина?! Да, да, да! Ведь вожатая
была женщина?! Что же это такое? А?
     Не оставалось даже  зерна сомнения в  том, что таинственный консультант
точно  знал  заранее  всю картину  ужасной  смерти  Берлиоза. Тут  две мысли
пронизали мозг поэта. Первая: "Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!",
и вторая: "Уж не подстроил ли он это сам?!"
     Но, позвольте спросить, каким образом?!
     -- Э, нет! Это мы узнаем!
     Сделав  над собой великое усилие, Иван Николаевич  поднялся со скамьи и
бросился назад, туда, где разговаривал с профессором. И оказалось,  что тот,
к счастью, еще не ушел.
     На Бронной уже зажглись фонари, а над Патриаршими светила золотая луна,
и в  лунном,  всегда обманчивом, свете Ивану Николаевичу показалось, что тот
стоит, держа под мышкою не трость, а шпагу.
     Отставной  втируша-регент сидел  на том  самом  месте,  где  сидел  еще
недавно сам  Иван Николаевич.  Теперь  регент нацепил  себе на  нос  явно не
нужное пенсне, в котором одного стекла вовсе  не было, а другое треснуло. От
этого клетчатый  гражданин  стал  еще  гаже, чем  был тогда,  когда указывал
Берлиозу путь на рельсы.
     С  холодеющим сердцем Иван  приблизился к профессору и,  взглянув ему в
лицо, убедился в том, что никаких признаков сумасшествия нет и не было.
     -- Сознавайтесь, кто вы такой? -- глухо спросил Иван.
     Иностранец насупился, глянул так,  как  будто впервые  видит  поэта,  и
ответил неприязненно:
     -- Не понимай... русский говорить...
     -- Они не понимают! -- ввязался со скамейки регент, хотя его никто и не
просил объяснять слова иностранца.
     -- Не  притворяйтесь!  -- грозно сказал Иван  и  почувствовал холод под
ложечкой, --  вы только что  прекрасно говорили по-русски. Вы не немец и  не
профессор! Вы -- убийца и шпион! Документы! -- яростно крикнул Иван.
     Загадочный  профессор брезгливо  скривил и без того  кривой рот и пожал
плечами.
     -- Гражданин! -- опять встрял мерзкий регент, -- вы что же это волнуете
интуриста? За это с вас строжайше спросится! -- а  подозрительный  профессор
сделал надменное лицо, повернулся и пошел от Ивана прочь.
     Иван почувствовал, что теряется. Задыхаясь, он обратился к регенту:
     --  Эй,  гражданин,  помогите  задержать  преступника! Вы  обязаны  это
сделать!
     Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:
     --  Где  твой  преступник?  Где  он?  Иностранный преступник?  -- глаза
регента  радостно  заиграли,  -- этот? Ежели он преступник, то первым долгом
следует кричать: "Караул!" А то он уйдет. А ну, давайте вместе! Разом!  -- и
тут регент разинул пасть.
     Растерявшийся Иван  послушался шуткаря-регента  и  крикнул "караул!", а
регент его надул, ничего не крикнул.
     Одинокий,  хриплый  крик  Ивана  хороших  результатов  не  принес.  Две
каких-то девицы шарахнулись от него в сторону, и он услышал слово "пьяный".
     -- А, так ты с ним заодно? -- впадая в  гнев, прокричал Иван, -- ты что
же это, глумишься надо мной? Пусти!
     Иван  кинулся вправо,  и регент -- тоже вправо! Иван  --  влево,  и тот
мерзавец туда же.
     -- Ты нарочно под ногами путаешься? -- зверея, закричал Иван, -- я тебя
самого предам в руки милиции!
     Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав,  но  промахнулся и ровно
ничего не поймал. Регент как сквозь землю провалился.
     Иван ахнул, глянул  вдаль и увидел ненавистного неизвестного.  Тот  был
уже у выхода в Патриарший переулок, и притом не один. Более чем сомнительный
регент  успел  присоединиться  к  нему.  Но это еще  не  все: третьим в этой
компании оказался  неизвестно  откуда взявшийся  кот, громадный, как  боров,
черный, как  сажа  или грач,  и  с отчаянными кавалерийскими  усами.  Тройка
двинулась в Патриарший, причем кот тронулся на задних лапах.
     Иван устремился за  злодеями вслед  и  тотчас убедился, что догнать  их
будет очень трудно.
     Тройка  мигом  проскочила  по  переулку  и  оказалась на  Cпиридоновке.
Сколько Иван не прибавлял  шагу,  расстояние между преследуемыми и им ничуть
не сокращалось.  И не успел  поэт опомниться,  как после  тихой Cпиридоновки
очутился  у Никитских  ворот,  где  положение его  ухудшилось.  Тут уж  была
толчея,  Иван  налетел на  кой-кого из  прохожих, был обруган. Злодейская же
шайка  к  тому  же здесь решила  применить  излюбленный  бандитский прием --
уходить врассыпную.
     Регент с великой  ловкостью на  ходу ввинтился  в  автобус,  летящий  к
Арбатской  площади,  и  ускользнул.  Потеряв  одного из  преследуемых,  Иван
сосредоточил свое  внимание на коте и видел, как этот странный кот подошел к
подножке  моторного  вагона   "А",  стоящего  на  остановке,  нагло  отсадил
взвизгнувшую  женщину, уцепился  за поручень и даже  сделал  попытку всучить
кондукторше гривенник через открытое по случаю духоты окно.
     Поведение кота настолько  поразило Ивана, что он в неподвижности застыл
у  бакалейного  магазина  на углу  и  тут вторично, но  гораздо сильнее, был
поражен  поведением  кондукторши.  Та, лишь  только увидела кота, лезущего в
трамвай, со злобой, от которой даже тряслась, закричала:
     -- Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь! Слезай, а то милицию позову!
     Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела:  не  то, что
кот  лезет в трамвай,  в чем было бы еще полбеды,  а  то, что  он собирается
платить!
     Кот  оказался  не  только  платежеспособным,  но  и  дисциплинированным
зверем. При первом же окрике кондукторши он прекратил  наступление, снялся с
подножки и сел на остановке, потирая гривенником  усы. Но  лишь  кондукторша
рванула веревку и трамвай тронулся, кот  поступил  как всякий, кого изгоняют
из трамвая, но  которому все-таки ехать-то надо. Пропустив мимо себя все три
вагона, кот вскочил на заднюю  дугу последнего,  лапой  вцепился в  какую-то
кишку, выходящую из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, гривенник.
     Занявшись паскудным котом, Иван едва не потерял самого главного из трех
--  профессора. Но, по  счастью, тот  не успел  улизнуть. Иван увидел  серый
берет в гуще в начале Большой Никитской, или Герцена. В мгновение ока Иван и
сам  оказался там. Однако  удачи не  было.  Поэт и шагу прибавлял, и  рысцой
начинал  бежать,  толкая  прохожих,  и  ни  на  сантиметр  не приблизился  к
профессору.
     Как ни  был  расстроен  Иван, все же его поражала та сверхъестественная
скорость,  с которой  происходила погоня. И  двадцати секунд  не прошло, как
после  Никитских ворот Иван  Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской
площади.   Еще  несколько   секунд,  и  вот  какой-то  темный   переулок   с
покосившимися тротуарами,  где Иван  Николаевич грохнулся  и  разбил колено.
Опять  освещенная  магистраль  -- улица  Кропоткина, потом  переулок,  потом
Остоженка и еще переулок, унылый,  гадкий и скупо освещенный. И вот здесь-то
Иван Николаевич окончательно потерял того, кто был ему так нужен.  Профессор
исчез.
     Иван Николаевич смутился, но ненадолго, потому что вдруг сообразил, что
профессор непременно должен  оказаться в доме N 13 и обязательно в  квартире
47.
     Ворвавшись   в  подъезд,  Иван  Николаевич  взлетел  на  второй   этаж,
немедленно  нашел  эту  квартиру  и  позвонил  нетерпеливо.  Ждать  пришлось
недолго:  открыла Ивану  дверь какая-то  девочка  лет пяти  и, ни о  чем  не
справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то.
     В  громадной,  до  крайности  запущенной  передней,   слабо  освещенной
малюсенькой угольной  лампочкой под высоким,  черным  от  грязи потолком, на
стене висел  велосипед без шин, стоял  громадный ларь, обитый  железом, а на
полке над  вешалкой лежала зимняя  шапка, и длинные ее уши свешивались вниз.
За  одной  из дверей  гулкий мужской голос в  радиоаппарате  сердито  кричал
что-то стихами.
     Иван Николаевич ничуть  не растерялся в незнакомой  обстановке и  прямо
устремился  в коридор,  рассуждая так: "Он, конечно, спрятался  в ванной". В
коридоре было темно.  Потыкавшись  в стены, Иван  увидел слабенькую  полоску
света внизу под дверью, нашарил ручку и несильно рванул ее. Крючок отскочил,
и Иван оказался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.
     Однако  повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пахнуло влажным,
теплом и, при свете углей,  тлеющих в  колонке, он разглядел большие корыта,
висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так
вот,  в  этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках.
Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и,  очевидно, обознавшись  в
адском освещении, сказала тихо и весело:
     -- Кирюшка!  Бросьте  трепаться! Что  вы, с ума  сошли?..  Федор Иваныч
сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! -- и махнула на Ивана мочалкой.
     Недоразумение  было  налицо,  и  повинен  в  нем  был,   конечно,  Иван
Николаевич.  Но признаться  в этом он не пожелал  и, воскликнув укоризненно:
"Ах, развратница!.." --  тут  же зачем-то очутился на кухне. В ней никого не
оказалось, и на  плите в полумраке стояло  безмолвно  около десятка потухших
примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое
окно,  скупо  освещал тот  угол, где  в пыли и паутине висела забытая икона,
из-за  киота  которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой
иконой висела пришпиленная маленькая -- бумажная.
     Никому не известно, какая тут мысль овладела  Иваном, но только, прежде
чем выбежать  на  черный  ход, он присвоил  одну из этих свечей, а  также  и
бумажную  иконку. Вместе с этими предметами он покинул неизвестную квартиру,
что-то бормоча,  конфузясь при мысли о  том, что  он  только  что  пережил в
ванной, невольно стараясь угадать, кто бы был этот  наглый  Кирюшка и не ему
ли принадлежит противная шапка с ушами.
     В пустынном  безотрадном переулке  поэт оглянулся, ища беглеца, но того
нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому себе:
     -- Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!
     Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича, почему  он полагает,
что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в другом месте. Да горе
в  том, что  спросить-то было некому.  Омерзительный переулок был совершенно
пуст.
     Через самое  короткое  время можно  было увидеть Ивана  Николаевича  на
гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.
     Сняв  с  себя  одежду, Иван поручил  ее какому-то  приятному  бородачу,
курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и расшнурованных стоптанных
ботинок. Помахав руками, чтобы  остыть, Иван ласточкой  кинулся в воду.  Дух
перехватило у него, до того была  холодна вода, и мелькнула даже мысль,  что
не удастся, пожалуй, выскочить  на поверхность. Однако выскочить удалось, и,
отдуваясь  и  фыркая,  с  круглыми  от ужаса глазами,  Иван Николаевич начал
плавать  в  пахнущей  нефтью  черной воде меж изломанных  зигзагов береговых
фонарей.
     Когда мокрый Иван приплясал по ступеням  к тому месту, где осталось под
охраной бородача его платье, выяснилось, что похищено не только второе, но и
первый, то есть  сам бородач.  Точно на том  месте, где была  груда  платья,
остались полосатые кальсоны,  рваная  толстовка,  свеча,  иконка  и  коробка
спичек. Погрозив в бессильной  злобе кому-то вдаль кулаком, Иван облачился в
то, что было оставлено.
     Тут  его стали беспокоить  два соображения: первое, это то, что исчезло
удостоверение  МАССОЛИТа, с  которым  он никогда не расставался, и,  второе,
удастся  ли ему  в таком виде беспрепятственно  пройти по Москве? Все-таки в
кальсонах... Правда, кому какое  дело, а все же не случилось бы какой-нибудь
придирки или задержки.
     Иван оборвал пуговицы с кальсон  там, где те застегивались у щиколотки,
в расчете на то, что,  может  быть, в таком виде они сойдут за летние брюки,
забрал иконку, свечу и спички и тронулся, сказав самому себе:
     -- К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там.
     Город  уже  жил  вечерней жизнью.  В  пыли  пролетали,  бряцая  цепями,
грузовики, на платформах коих,  на  мешках,  раскинувшись  животами  кверху,
лежали какие-то мужчины. Все  окна были открыты. В каждом из этих окон горел
огонь  под  оранжевым абажуром,  и  из  всех окон, из  всех дверей,  из всех
подворотен, с крыш и  чердаков, из  подвалов  и дворов вырывался хриплый рев
полонеза из оперы "Евгений Онегин".
     Опасения Ивана Николаевича полностью оправдались:  прохожие обращали на
него внимание и  оборачивались.  Вследствие этого он  решил покинуть большие
улицы и пробираться  переулочками,  где  не так  назойливы  люди, где меньше
шансов, что пристанут к босому человеку, изводя его расспросами о кальсонах,
которые упорно не пожелали стать похожими на брюки.
     Иван так и сделал и углубился в таинственную сеть Арбатских переулков и
начал пробираться под  стенками, пугливо косясь,  ежеминутно оглядываясь, по
временам прячась в подъездах и избегая перекрестков со светофорами, шикарных
дверей посольских особняков.
     И  на всем  его  трудном  пути  невыразимо почему-то  мучил  вездесущий
оркестр, под аккомпанемент которого тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне.

        Глава 5. Было дело в Грибоедове


     Старинный  двухэтажный дом  кремового  цвета  помещался  на  бульварном
кольце  в  глубине  чахлого  сада,  отделенного  от тротуара  кольца  резною
чугунною решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в
зимнее  время  на ней возвышался  сугроб  с лопатой,  а в летнее  время  она
превращалась  в  великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым
тентом.
     Дом назывался "домом Грибоедова" на том основании, что будто бы некогда
им владела тетка  писателя  -- Александра  Сергеевича Грибоедова. Ну владела
или  не владела -- мы того не  знаем. Помнится даже,  что,  кажется, никакой
тетки-домовладелицы у  Грибоедова не было...  Однако дом так называли. Более
того,  один московский  врун рассказывал,  что якобы вот  во втором этаже, в
круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из "Горя от ума"
этой  самой  тетке, раскинувшейся  на софе, а впрочем, черт его знает, может
быть, и читал, не важно это!
     А важно то, что в настоящее время владел этим домом тот самый МАССОЛИТ,
во  главе которого стоял  несчастный Михаил Александрович Берлиоз до  своего
появления на Патриарших прудах.
     С легкой руки членов МАССОЛИТа никто не называл дом "домом Грибоедова",
а  все  говорили  просто  --  "Грибоедов":  "Я  вчера два часа протолкался у
Грибоедова",  -- "Ну и как?"  --  "В Ялту  на месяц добился". -- "Молодец!".
Или:  "Пойди  к  Берлиозу,  он  сегодня  от  четырех  до  пяти  принимает  в
Грибоедове..." И так далее.
     МАССОЛИТ разместился в Грибоедове так, что лучше и уютнее не придумать.
Всякий,   входящий  в  Грибоедова,   прежде  всего  знакомился  невольно   с
извещениями   разных   спортивных  кружков   и   с   групповыми,   а   также
индивидуальными  фотографиями членов МАССОЛИТа, которыми (фотографиями) были
увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж.
     На дверях  первой  же  комнаты  в этом верхнем этаже  виднелась крупная
надпись "Рыбно-дачная секция", и тут же был изображен  карась, попавшийся на
уду.
     На дверях  комнаты  N  2  было  написано  что-то  не  совсем  понятное:
"Однодневная творческая путевка. Обращаться к М. В. Подложной".
     Следующая дверь несла на себе краткую, но уже вовсе непонятную надпись:
"Перелыгино". Потом  у случайного посетителя Грибоедова начинали разбегаться
глаза от надписей, пестревших на ореховых теткиных дверях: "Запись в очередь
на бумагу у Поклевкиной", "Касса", "Личные расчеты скетчистов"...
     Прорезав  длиннейшую очередь,  начинавшуюся  уже  внизу  в швейцарской,
можно  было  видеть надпись на двери, в которую ежесекундно  ломился  народ:
"Квартирный вопрос".
     За   квартирным  вопросом  открывался  роскошный  плакат,  на   котором
изображена была  скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за
плечами.  Пониже -- пальмы и балкон, на балконе -- сидящий молодой человек с
хохолком, глядящий  куда-то ввысь очень-очень  бойкими глазами  и держащий в
руке  самопишущее  перо. Подпись: "Полнообъемные творческие отпуска  от двух
недель (рассказ-новелла)  до одного  года  (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су,
Боровое, Цихидзири, Махинджаури,  Ленинград  (Зимний  дворец)". У этой двери
также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста.
     Далее  следовали,  повинуясь  прихотливым изгибам,  подъемам  и спускам
Грибоедовского  дома,  -- "Правление  МАССОЛИТа", "Кассы  N  2,  3,  4,  5",
"Редакционная  коллегия", "Председатель МАССОЛИТа",  "Бильярдная", различные
подсобные  учреждения,  наконец,  тот  самый  зал  с  колоннадой,  где тетка
наслаждалась комедией гениального племянника.
     Всякий посетитель, если он,  конечно,  был не  вовсе  тупицей,  попав в
Грибоедова, сразу  же  соображал,  насколько хорошо  живется счастливцам  --
членам  МАССОЛИТа,  и черная  зависть  начинала немедленно  терзать  его.  И
немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило
его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и
мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой
кожей, с золотой широкой каймой, -- известным всей Москве билетом.
     Кто скажет что-нибудь в защиту зависти?  Это чувство дрянной категории,
но  все же  надо войти  и в положение  посетителя.  Ведь то, что  он видел в
верхнем этаже, было не все  и далеко еще не все. Весь  нижний этаж теткиного
дома был занят рестораном, и каким рестораном! По справедливости он считался
самым лучшим в Москве. И не только потому, что размещался он в двух  больших
залах со сводчатыми потолками, расписанными лиловыми лошадьми с ассирийскими
гривами, не только потому, что на каждом столике  помещалась лампа, накрытая
шалью,  не только потому,  что туда  не  мог  проникнуть  первый  попавшийся
человек с улицы, а еще и потому, что  качеством своей провизии Грибоедов бил
любой ресторан в Москве, как  хотел,  и что эту провизию  отпускали по самой
сходной, отнюдь не обременительной цене.
     Поэтому  нет  ничего  удивительного  в таком хотя бы разговоре, который
однажды слышал автор этих правдивейших строк у чугунной решетки Грибоедова:
     -- Ты где сегодня ужинаешь, Амвросий?
     -- Что за вопрос, конечно, здесь, дорогой Фока! Арчибальд Арчибальдович
шепнул  мне сегодня,  что будут порционные  судачки  а  натюрель. Виртуозная
штука!
     -- Умеешь ты жить, Амвросий! -- со вздохом отвечал тощий, запущенный, с
карбункулом на шее Фока румяногубому гиганту, золотистоволосому, пышнощекому
Амвросию-поэту.
     --  Никакого уменья особенного у меня нету,  -- возражал Амвросий, -- а
обыкновенное желание  жить  по-человечески.  Ты  хочешь сказать,  Фока,  что
судачки можно встретить и в "Колизее". Но в  "Колизее" порция судачков стоит
тринадцать рублей пятнадцать копеек, а у нас -- пять пятьдесят! Кроме  того,
в "Колизее" судачки третьедневочные, и, кроме того, еще у тебя нет гарантии,
что  ты  не получишь  в "Колизее"  виноградной  кистью по морде  от  первого
попавшего  молодого  человека, ворвавшегося с театрального  проезда. Нет,  я
категорически  против  "Колизея",  --  гремел  на  весь   бульвар  гастроном
Амвросий. -- Не уговаривай меня, Фока!
     --  Я не уговариваю  тебя, Амвросий,  --  пищал  Фока.  --  Дома  можно
поужинать.
     -- Слуга покорный,  --  трубил Амвросий, -- представляю себе твою жену,
пытающуюся соорудить в кастрюльке в  общей кухне  дома порционные  судачки а
натюрель! Ги-ги-ги!.. Оревуар, Фока!  -- и,  напевая, Амвросий устремлялся к
веранде под тентом.
     Эх-хо-хо...  Да, было,  было!.. Помнят московские старожилы знаменитого
Грибоедова! Что отварные порционные  судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А
стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными
раковыми  шейками  и  свежей  икрой? А яйца-кокотт  с  шампиньоновым пюре  в
чашечках?  А  филейчики из дроздов  вам не нравились? С трюфелями?  Перепела
по-генуэзски? Десять  с полтиной!  Да  джаз,  да вежливая услуга!  А в июле,
когда вся семья на даче, а вас неотложные литературные дела держат в городе,
-- на веранде, в  тени вьющегося  винограда,  в золотом  пятне  на чистейшей
скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать!
По  губам вашим вижу,  что  помните.  Что ваши  сижки,  судачки!  А  дупеля,
гаршнепы, бекасы,  вальдшнепы по  сезону, перепела, кулики? Шипящий в  горле
нарзан?! Но довольно, ты отвлекаешься, читатель! За мной!..
     В  половине  одиннадцатого  часа того  вечера,  когда  Берлиоз погиб на
Патриарших, в Грибоедове наверху была освещена только одна комната,  и в ней
томились  двенадцать  литераторов,  собравшихся  на  заседание  и  ожидавших
Михаила Александровича.
     Сидящие на стульях, и на столах, и  даже на двух подоконниках в комнате
правления МАССОЛИТа  серьезно страдали  от духоты. Ни одна свежая  струя  не
проникала в открытые  окна. Москва  отдавала накопленный за день  в асфальте
жар, и  ясно было, что ночь не принесет  облегчения. Пахло луком из  подвала
теткиного дома, где работала ресторанная  кухня, и  всем хотелось пить,  все
нервничали и сердились.
     Беллетрист   Бескудников   --   тихий,   прилично  одетый   человек   с
внимательными  и  в то  же время неуловимыми глазами --  вынул часы. Стрелка
ползла к одиннадцати. Бескудников стукнул пальцем по циферблату, показал его
соседу, поэту Двубратскому, сидящему  на столе и от тоски болтающему ногами,
обутыми в желтые туфли на резиновом ходу.
     -- Однако, -- проворчал Двубратский.
     -- Хлопец, наверно, на Клязьме  застрял,  --  густым голосом отозвалась
Настасья   Лукинишна  Непременова,  московская  купеческая  сирота,  ставшая
писательницей  и  сочиняющая  батальные  морские  рассказы  под  псевдонимом
"Штурман Жорж".
     -- Позвольте! -- смело  заговорил автор популярных скетчей Загривов. --
Я  и сам бы сейчас  с удовольствием на балкончике чайку  попил,  вместо того
чтобы здесь вариться. Ведь заседание-то назначено в десять?
     --  А сейчас  хорошо  на Клязьме,  --  подзудила присутствующих Штурман
Жорж,  зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме -- общее
больное место. -- Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то  лучше
работается за городом, в особенности весной.
     -- Третий год вношу  денежки, чтобы  больную  базедовой  болезнью  жену
отправить  в этот рай, да  что-то ничего в  волнах не  видно,  -- ядовито  и
горько сказал новеллист Иероним Поприхин.
     -- Это уж как кому повезет, -- прогудел с подоконника критик Абабков.
     Радость загорелась  в  маленьких глазках Штурман Жоржа, и она  сказала,
смягчая свое контральто:
     --  Не надо, товарищи, завидовать.  Дач всего двадцать  две, и строится
еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.
     -- Три тысячи сто одиннадцать человек, -- вставил кто-то из угла.
     --  Ну  вот  видите,  --   проговорила  Штурман,  --  что   же  делать?
Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас...
     -- Генералы! -- напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.
     Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
     -- Одни в пяти комнатах в Перелыгине, -- вслед ему сказал Глухарев.
     --  Лаврович  один  в  шести, -- вскричал Денискин, -- и столовая дубом
обшита!
     --  Э, сейчас не в  этом дело, --  прогудел  Абабков, --  а  в том, что
половина двенадцатого.
     Начался шум, назревало что-то вроде  бунта. Стали звонить в ненавистное
Перелыгино,  попали не в ту дачу, к Лавровичу, узнали, что Лаврович ушел  на
реку,  и совершенно  от этого  расстроились.  Наобум  позвонили  в  комиссию
изящной словесности по добавочному N 930 и, конечно, никого там не нашли.
     -- Он мог бы и позвонить! -- кричали Денискин, Глухарев и Квант.
     Ах, кричали они напрасно: не мог Михаил Александрович позвонить никуда.
Далеко, далеко от Грибоедова, в  громадном зале, освещенном  тысячесвечовыми
лампами, на  трех цинковых столах лежало то,  что  еще недавно было Михаилом
Александровичем.
     На  первом -- обнаженное,  в  засохшей  крови, тело с перебитой рукой и
раздавленной грудной клеткой,  на  другом  --  голова  с выбитыми  передними
зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а
на третьем -- груда заскорузлых тряпок.
     Возле    обезглавленного    стояли:   профессор   судебной    медицины,
патологоанатом и  его  прозектор,  представители следствия  и  вызванный  по
телефону  от  больной жены заместитель Михаила  Александровича  Берлиоза  по
МАССОЛИТу -- литератор Желдыбин.
     Машина  заехала за Желдыбиным и, первым долгом, вместе  со  следствием,
отвезла  его  (около полуночи  это  было)  на  квартиру  убитого,  где  было
произведено опечатание его бумаг, а затем уж все поехали в морг.
     Вот  теперь стоящие у останков покойного совещались, как лучше сделать:
пришить ли отрезанную голову к шее или выставить тело  в Грибоедовском зале,
просто закрыв погибшего наглухо до подбородка черным платком?
     Да, Михаил Александрович никуда не мог позвонить, и совершенно напрасно
возмущались и  кричали Денискин, Глухарев и Квант с Бескудниковым.  Ровно  в
полночь все двенадцать  литераторов  покинули верхний  этаж  и спустились  в
ресторан.   Тут   опять   про  себя   недобрым   словом   помянули   Михаила
Александровича: все столики на веранде, натурально, оказались  уже занятыми,
и пришлось оставаться ужинать в этих красивых, но душных залах.
     И  ровно  в  полночь  в  первом  из  них  что-то  грохнуло,  зазвенело,
посыпалось,  запрыгало. И  тотчас  тоненький мужской голос отчаянно закричал
под музыку: "Аллилуйя!!" это ударил знаменитый Грибоедовский  джаз. Покрытые
испариной  лица как  будто засветились,  показалось,  что  ожили  на потолке
нарисованные  лошади, в лампах как будто  прибавили свету, и  вдруг,  как бы
сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда.
     Заплясал  Глухарев  с  поэтессой  Тамарой  Полумесяц,  заплясал  Квант,
заплясал Жуколов-романист с какой-то киноактрисой в  желтом платье. Плясали:
Драгунский,  Чердакчи, маленький  Денискин  с  гигантской  Штурман  Джоржем,
плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в
белых  рогожных брюках. Плясали свои  и  приглашенные  гости,  московские  и
приезжие, писатель  Иоганн из Кронштадта,  какой-то Витя Куфтик из  Ростова,
кажется,  режиссер,  с  лиловым  лишаем   во  всю  щеку,  плясали  виднейшие
представители  поэтического   подраздела  МАССОЛИТа,   то   есть   Павианов,
Богохульский,  Сладкий,  Шпичкин  и  Адельфина  Буздяк, плясали  неизвестной
профессии  молодые люди в  стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал
какой-то  очень пожилой с бородой, в которой застряло перышко зеленого лука,
плясала  с ним пожилая,  доедаемая малокровием  девушка в оранжевом шелковом
измятом платьице.
     Оплывая потом, официанты несли над  головами запотевшие кружки с пивом,
хрипло  и с ненавистью кричали: "Виноват, гражданин!" Где-то в рупоре  голос
командовал: "Карский раз! Зубрик два! Фляки господарские!!" Тонкий голос уже
не пел, а  завывал:  "Аллилуйя!".  Грохот  золотых  тарелок в  джазе  иногда
покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной  плоскости спускали в
кухню. Словом, ад.
     И было в полночь видение в аду. Вышел на веранду черноглазый красавец с
кинжальной  бородой, во фраке  и царственным взором  окинул  свои  владения.
Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а
был  опоясан  широким   кожаным  поясом,   из-за  которого  торчали  рукояти
пистолетов, а его волосы воронова  крыла были повязаны алым шелком, и плыл в
Караибском море под его командой  бриг под черным гробовым флагом с адамовой
головой.
     Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никаких Караибских морей нет на
свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет,
не  стелется  над  волною пушечный дым. Нет ничего, и ничего и не  было! Вон
чахлая липа есть, есть чугунная решетка и за ней бульвар... И плавится лед в
вазочке,  и видны за соседним столиком налитые кровью чьи-то  бычьи глаза, и
страшно, страшно... О боги, боги мои, яду мне, яду!..
     И вдруг за столиком вспорхнуло слово: "Берлиоз!!" Вдруг джаз развалился
и затих, как будто кто-то хлопнул  по  нему кулаком. "Что, что, что, что?!!"
-- "Берлиоз!!!". И пошли вскакивать, пошли вскакивать.
     Да,   взметнулась   волна   горя  при   страшном  известии  о   Михаиле
Александровиче. Кто-то суетился,  кричал, что необходимо сейчас же,  тут же,
не  сходя  с места, составить какую-то коллективную  телеграмму и немедленно
послать ее.
     Но  какую телеграмму, спросим мы, и куда?  И зачем ее посылать? В самом
деле,  куда?  И  на  что  нужна какая бы то  ни  было  телеграмма тому,  чей
расплющенный затылок сдавлен сейчас в  резиновых руках прозектора,  чью  шею
сейчас колет  кривыми иглами профессор? Погиб он,  и  не  нужна ему  никакая
телеграмма. Все кончено, не будем больше загружать телеграф.
     Да, погиб, погиб... Но мы то ведь живы!
     Да,  взметнулась  волна  горя,  но  подержалась,  подержалась  и  стала
спадать, и кой-кто уже вернулся к  своему  столику и -- сперва  украдкой,  а
потом и в открытую -- выпил водочки и закусил. В самом деле, не пропадать же
куриным  котлетам де-воляй? Чем мы поможем Михаилу Александровичу?  Тем, что
голодными останемся? Да ведь мы-то живы!
     Натурально,   рояль   закрыли   на  ключ,   джаз  разошелся,  несколько
журналистов уехали в  свои  редакции  писать некрологи. Стало  известно, что
приехал из морга Желдыбин. Он поместился в кабинете покойного наверху, и тут
же прокатился слух, что он и будет замещать Берлиоза. Желдыбин вызвал к себе
из  ресторана  всех двенадцать  членов правления,  и  в срочно начавшемся  в
кабинете  Берлиоза  заседании приступили к обсуждению неотложных вопросов об
убранстве колонного  Грибоедовского зала, о перевозе  тела  из  морга в этот
зал,  об  открытии доступа  в  него  и  о  прочем,  связанном  с прискорбным
событием.
     А ресторан  зажил своей обычной ночной жизнью и жил бы ею  до закрытия,
то есть до четырех часов утра, если бы не произошло нечто, уже совершенно из
ряду  вон  выходящее и  поразившее  ресторанных  гостей  гораздо больше, чем
известие о гибели Берлиоза.
     Первыми  заволновались  лихачи, дежурившие у ворот Грибоедовского дома.
Слышно было, как один из них, приподнявшись на козлах прокричал:
     -- Тю! Вы только поглядите!
     Вслед за тем,  откуда ни возьмись, у чугунной решетки вспыхнул огонечек
и стал приближаться к  веранде.  Сидящие за столиками стали приподниматься и
всматриваться и увидели,  что вместе с огонечком шествует  к ресторану белое
привидение. Когда оно приблизилось к самому трельяжу, все как закостенели за
столиками с кусками стерлядки на вилках и вытаращив глаза. Швейцар, вышедший
в  этот  момент  из  дверей  ресторанной вешалки  во двор,  чтобы  покурить,
затоптал папиросу и двинулся было к привидению с явной целью  преградить ему
доступ в  ресторан, но почему-то  не сделал  этого  и остановился, глуповато
улыбаясь.
     И привидение, пройдя в отверстие трельяжа, беспрепятственно вступило на
веранду.  Тут  все увидели,  что  это  --  никакое  не  привидение,  а  Иван
Николаевич Бездомный -- известнейший поэт.
     Он  был  бос,  в  разодранной  беловатой  толстовке,  к  коей на  груди
английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением
неизвестного  святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич
нес зажженную венчальную свечу.  Правая  щека Ивана Николаевича  была  свеже
изодрана.  Трудно даже измерить глубину молчания, воцарившегося  на веранде.
Видно было, как у  одного из  официантов  пиво течет из  покосившейся  набок
кружки на пол.
     Поэт поднял свечу над головой и громко сказал:
     -- Здорово,  други!  --  после  чего  заглянул под  ближайший столик  и
воскликнул тоскливо: -- Нет, его здесь нет!
     Послышались два голоса. Бас сказал безжалостно:
     -- Готово дело. Белая горячка.
     А второй, женский, испуганный, произнес слова:
     -- Как же милиция-то пропустила его по улицам в таком виде?
     Это Иван Николаевич услыхал и отозвался:
     --  Дважды хотели задержать, в скатертном и  здесь,  на Бронной,  да  я
махнул через забор и,  видите, щеку изорвал! --  тут Иван  Николаевич поднял
свечу и вскричал: -- Братья по литературе! (Осипший голос его  окреп и  стал
горячей.) Слушайте меня все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он
натворит неописуемых бед!
     --  Что? Что? Что он сказал? Кто появился?  -- понеслись голоса со всех
сторон.
     -- Консультант! -- ответил  Иван, -- и этот консультант сейчас убил  на
Патриарших Мишу Берлиоза.
     Здесь из внутреннего зала повалил на веранду народ, вокруг Иванова огня
сдвинулась толпа.
     -- Виноват, виноват, скажите точнее, -- послышался над ухом Ивана тихий
и вежливый голос, -- скажите, как это убил? Кто убил?
     --  Иностранный консультант,  профессор и шпион! -- озираясь, отозвался
Иван.
     -- А как его фамилия? -- тихо спросили на ухо.
     -- То-то фамилия! -- в  тоске крикнул Иван, -- кабы я  знал фамилию! Не
разглядел я  фамилию на визитной карточке... Помню только первую букву "Ве",
на "Ве" фамилия! Какая  же это фамилия на "Ве"? -- схватившись рукою за лоб,
сам у  себя спросил  Иван  и  вдруг  забормотал: -- Ве, ве, ве! Ва...  Во...
Вашнер?  Вагнер?  Вайнер?  Вегнер? Винтер?  -- волосы  на голове Ивана стали
ездить от напряжения.
     -- Вульф? -- жалостно выкрикнула какая-то женщина.
     Иван рассердился.
     -- Дура!  --  прокричал он, ища  глазами  крикнувшую.  --  Причем здесь
Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во, во... Нет! Так не вспомню! Ну вот что,
граждане:  звоните сейчас  в милицию,  чтобы  выслали  пять  мотоциклетов  с
пулеметами, профессора ловить. Да не забудьте  сказать, что с  ним еще двое:
какой-то длинный, клетчатый...  пенсне треснуло... и кот черный, жирный. А я
пока что обыщу Грибоедова... Я чую, что он здесь!
     Иван  впал  в  беспокойство,  растолкал  окружающих, начал  размахивать
свечой, заливая себя воском, и заглядывать под столы. Тут послышалось слово:
"Доктора!" -- и чье-то ласковое мясистое лицо, бритое и упитанное, в роговых
очках, появилось перед Иваном.
     -- Товарищ  Бездомный, --  заговорило  это лицо  юбилейным  голосом, --
успокойтесь!   Вы   расстроены   смертью   всеми   нами   любимого   Михаила
Александровича... нет, просто Миши Берлиоза.  Мы все это прекрасно понимаем.
Вам нужен покой. Сейчас товарищи проводят вас в постель, и вы забудетесь...
     --  Ты, -- оскалившись, перебил Иван, -- понимаешь ли, что надо поймать
профессора? А ты лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!
     --  Товарищ Бездомный, помилуйте,  -- ответило  лицо, краснея, пятясь и
уже раскаиваясь, что ввязалось в это дело.
     -- Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую, -- с тихой ненавистью сказал
Иван Николаевич.
     Судорога исказила его лицо, он быстро переложил  свечу из правой руки в
левую, широко размахнулся и ударил участливое лицо по уху.
     Тут  догадались броситься  на  Ивана -- и  бросились. Свеча погасла,  и
очки, соскочившие  с лица, были мгновенно растоптаны. Иван испустил страшный
боевой  вопль,  слышный  к  общему  соблазну  даже  на  бульваре,  и   начал
защищаться. Зазвенела падающая со столов посуда, закричали женщины.
     Пока  официанты  вязали  поэта полотенцами, в раздевалке  шел  разговор
между командиром брига и швейцаром.
     -- Ты видел, что он в подштанниках? -- холодно спрашивал пират.

     -- Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, -- труся,  отвечал швейцар, -- как
же я могу их не допустить, если они -- член МАССОЛИТа?
     -- Ты видел, что он в подштанниках? -- повторял пират.
     -- Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович, -- багровея, говорил швейцар, --
что же я могу поделать? Я сам понимаю, на веранде дамы сидят.
     --  Дамы здесь  ни при  чем, дамам  это все  равно, --  отвечал  пират,
буквально сжигая швейцара глазами,  -- а это милиции не все равно! Человек в
белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в
сопровождении м